Шанс на жизнь

Прошла неделя с того момента, как Хосока подстрелили. Рана на бедре всё ещё ныла тупым, зудящим огнём при каждом неловком движении, но он уже мог передвигаться самостоятельно, вооружившись парой неудобных костылей. Вот и сейчас, ковыляя по пыльной дорожке к столовой, он чувствовал себя одновременно уязвимым и злым. Одиночество давило тишиной. Юнги всю неделю торчал на вышке у восточной границы, Чонгук днём и ночью муштровал присланных британцев, а Ронни… Ещё неделю назад они ругались как кошка с собакой, дрались, разбивая лица в кровь, но Ронни был рядом. Всегда где-то на горизонте, бросающий ядовитые реплики, испепеляющий взглядом, физически ощутимый. Сейчас — полный, чёрный игнор. Сержант даже в казарме перестал ночевать, растворившись, будто его и не было. И эта пустота раздражала Хосока куда сильнее, чем любая драка.       — Ронни! Громкий, немного визгливый смех заставил Хосока замереть на месте. Сердце ёкнуло глупым, нелепым предчувствием. Он медленно, превозмогая боль, развернулся на костылях к источнику звука. Возле бокового входа в столовую, на единственных уцелевших перилах, сидел молодой санитар. Его лицо раскраснелось от смеха. А перед ним, между широко расставленных ног, стоял Ронни. Блядская морда Пирса сияла широкой улыбкой. Одной рукой он крепко обхватил омегу за тонкую талию, слегка наклоняя его назад. Парень заливисто хохотал, запрокинув голову, доверчиво положив ладони на мощные предплечья сержанта. От этой картины у Хосока свело желудок. В горле встал ком, а во рту появился противный, кислый привкус. Он с трудом подавил рвотный позыв. Ронни, словно почувствовав на себе взгляд, оторвал глаза от счастливого лица омеги и посмотрел через площадку. Его взгляд столкнулся со взглядом Хосока. На секунду, всего на долю мгновения, на дерзком лице сержанта промелькнула растерянность, даже что-то вроде паники. Но уже в следующее мгновение она была сметена привычной, вызывающей ухмылкой. Он даже не убрал руку с талии санитара, лишь слегка приподнял подбородок, бросая молчаливый вызов. Хосок почувствовал, как кровь приливает к щекам. Не думая, движимый чистой, детской яростью, он поднял руку и показал Ронни средний палец.       — Конченый ублюдок! — прошипел он тихо, но по губам можно было безошибочно прочесть каждое слово. — Ненавижу! Развернувшись, Хосок заковылял прочь, в сторону центрального входа столовой, оставляя за спиной смех, который теперь казался ему самым противным звуком на свете. Столовая гудела разговорами и звоном посуды. Хосок, тяжело дыша — от боли и от непонятного гнева, — остановился в дверях, окидывая взглядом помещение. Он заметил пустующий стул рядом со своими сослуживцами, но его взгляд зацепился за дальний угол. Там, за столиком, тихо разговаривали, склонившись головами друг к другу, сидели Чимин и Тэхён. Не раздумывая, Хосок направился к ним.       — Место занято? — буркнул он, подходя к столику. Тэхён вздрогнул и поднял взгляд. Его лицо, всё ещё отражающее тени недавней потери, смягчилось лёгкой улыбкой. Чимин лишь кивнул, отодвигая стул.       — Присаживайся, — сказал анестезиолог. — Ты есть будешь? Я могу сходить, взять тебе порцию. Хосок с трудом уселся, прислонив костыли к стене, и отрицательно мотнул головой.       — Не, спасибо. Аппетит пропал. Просто посижу немного, может, появится.       — Как нога? — поинтересовался Тэхён и пододвинул к нему свою нетронутую чашку чая. — Выпей хоть чай, нельзя допускать обезвоживания.       — Жить буду, — хмыкнул Хо и потянулся за кубиком сахара. — О чём болтаете?       — О доме. Соскучились по цивилизации, — улыбнулся Чимин. — Хосок, а как ты сюда попал? Не каждый же доброволец рвётся в самое пекло. Хосок на секунду задумался, его взгляд стал отрешённым, устремившись куда-то в прошлое.       — Деньги, — коротко и без прикрас выдохнул он. — Большие деньги. Жизнь здесь стоит дорого. В прямом смысле. Он замолчал, размешивая сахар в чашке, но через несколько секунд продолжил:              — У меня младший брат. Хороший пацан. Умный. Но… родился со слабым сердцем. Операция, лекарства, реабилитация — всё это стоит как крыло самолёта. Родители пашут на трёх работах, но… не тянут. — Хосок тяжело сглотнул, его челюсть напряглась. — Я тоже помогал, работал где придётся. Но когда врачи сказали, что нужна новая операция, иначе… — он резко кашлянул. — В общем, я увидел контракт. В «зону повышенного риска». Цифра была такая, что глаза на лоб полезли. Подписал, не раздумывая. Папа ревел, отец молчал. А брат… — уголки губ альфы дрогнули в попытке улыбнуться. — Он сейчас почти здоров. Учится в колледже. Вот и вся история. Не геройская. Тэхён смотрел на Хосока широко раскрытыми глазами, в которых читалось глубокое уважение и восхищение.       — Это история не про деньги, — сказал Чимин. — Это история про долг. Самый честный из всех. Хосок лишь хмыкнул, отводя взгляд, будто смущённый такой оценкой. В этот момент краем глаза он уловил движение у входа. Он обернулся: в столовую вошёл Ронни. Сержант замер в дверях, взгляд скользнул по залу и почти сразу, будто намагниченный, нашёл их столик. Холодные, ничего не выражающие глаза встретились со взглядом Хосока.       — Блядь, — резко выдохнул Хосок, отодвигая стул. — Совсем забыл! Сокджин ждёт меня на перевязку. Он быстро схватил костыли, движимый внезапным желанием быть где угодно, только не здесь, не за одним столом с этим…       — Спасибо за компанию! — бросил альфа через плечо, уже не глядя на омег, его внимание было приковано к двери, которую он мысленно наметил как цель.       — Выздоравливай, — донёсся вслед мягкий голос Тэхёна. Хосок направился в сторону выхода, громко стуча костылями по полу. Он упрямо смотрел перед собой, игнорируя сержанта. Но когда он поравнялся с ним, сильная рука вдруг схватила его выше локтя.       — Куда? Хосок дёрнул руку, резко освобождаясь от захвата, будто чужие прикосновения оставляли ожоги.       — В госпиталь. Тискать молоденьких санитаров, — выпалил он, не оборачиваясь. В тёмных глазах Ронни на долю секунды вспыхнула яркая, алая искра. Но он сморгнул её почти мгновенно, заставив лицо вновь стать каменной маской.       — Да кому ты нужен, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Хосок остановился. Медленно развернулся на костылях. Уголки его губ дрогнули в кривой, ядовитой усмешке. Он сделал шаг навстречу, наклонился чуть вперёд, сократив и без того маленькую дистанцию между их лицами до опасного минимума. Его голос упал до хриплого, интимного шёпота, который был слышен только им двоим:       — Тебе. Хосок не стал ждать ответа. Он выпрямился и заковылял к выходу, теперь уже быстрее, почти спотыкаясь, но не оборачиваясь ни разу. Ронни остался стоять на месте. Ошарашенный. Растерянный. Словно ребёнок, у которого отняли самую важную тайну. Сердце глухо билось в груди. Хосок всё знает.

***

Юнги лежал на деревянном полу смотровой вышки, расположенной на восточной границе. Солнце палило беспощадно, выжимая из тела последние капли влаги. Он снял камуфляжную панаму, вытер ею вспотевший лоб и снова натянул на голову. Во рту у него была тонкая пластиковая соломинка от пакета с соком — он жевал её, чтобы отвлечься от желания закурить. Рядом, съёжившись от жары, сидел молодой новобранец. Парнишке было от силы лет двадцать. К ним он попал около месяца назад, подписав контракт с глазами, полными глупых иллюзий о доблестных военных. Сейчас он медленно, без аппетита ел холодную кашу прямо из консервной банки. Новобранец украдкой поглядывал на профиль снайпера, на его абсолютно неподвижную фигуру.       — Старший лейтенант? — тихо, почти шёпотом, спросил он, не в силах больше терпеть.       — М-м.       — Сколько человек вы убили? Юнги не отрывался от прицела. Он внимательно сканировал песчаную дорогу внизу. Его палец лежал на спусковой скобе, не нажимая.       — Достаточно, чтобы обеспечить себе место в аду. Пауза была тяжёлой. Новобранец сглотнул, ложка замерла у его рта.       — А… детей? — выдохнул он ещё тише. — Детей убивали? Юнги медленно выплюнул разжёванную соломинку. Она упала в пыль у его локтя. Он наконец оторвал глаз от прицела и повернул голову, глядя на парня. Его лицо под панамой было невозмутимым, но в глазах стояла холодная пустота.       — Убивал, — сказал Юнги. Без оправданий. Без эмоций. Просто как факт. Парень побледнел ещё сильнее. Он с трудом проглотил комок каши, вставший поперёк горла.       — Это… это было тяжело? — прошептал он. Юнги смотрел на него несколько секунд, оценивая. Потом его взгляд вернулся к прицелу, но голос зазвучал чётче, как будто он объяснял не эмоции, а тактику.       — Иногда выбора нет. Ты видишь не ребёнка. Ты видишь силуэт с гранатомётом. Он целится в твоих товарищей, в грузовик с ранеными, в стену госпиталя. У тебя есть секунды. Ты — снайпер. Твоя задача — убрать угрозу. И неважно, кто был этой угрозой: ребёнок или взрослый. Новобранец молча кивнул, его глаза были полны ужаса и какого-то горького прозрения. Хотелось домой, подальше от войны, подальше от детских смертей. Но контракт подписан, и, как сказал лейтенант, выбора нет, есть только цель и приказ. Час спустя на вышку поднялся связной. Молодой солдат, запыхавшийся от подъёма и жары, тяжело дышал.       — Старший… старший лейтенант, вас вызывает база. По спутнику. Юнги не шелохнулся, он лишь поднял левую руку, подтверждая, что понял. Через несколько секунд он отодвинул винтовку и передал её новобранцу, который сидел рядом, стараясь не дышать слишком громко.       — Не шевелись. Целься вон в тот разлом в стене. — его голос был ровным, инструктирующим, без раздражения. Затем он нажал кнопку на рации, висевшей на груди: — «Сокол-2», веди мой сектор. Только спустившись по шаткой лестнице на землю, Юнги позволил себе расслабить плечи. Он достал из нагрудного кармана смятую пачку сигарет, вытащил одну, зажал в зубах и щёлкнул зажигалкой. Первая затяжка была глубокой, от которой слегка закружилась голова. Он закурил и направился к низкой серой палатке связи, откуда тянулись толстенные чёрные провода. Внутри было душно и пахло перегретой пластмассой. Юнги взял тяжёлый телефон, поднёс к уху и сделал ещё одну затяжку, прежде чем ответить:       — Старший лейтенант Мин Юнги. Слушаю.       — Тебя нет три дня. Всё в порядке? — голос в трубке был мягким. Юнги сразу представил его. Чимин. Тонкие, аккуратные пальцы, обхватывающие телефон. Спокойные, тёплые глаза, которые видели так много боли, но не утратили своей глубины. Усталое, но собранное выражение лица. Этот образ встал перед ним с удивительной чёткостью. Юнги опустился на деревянный стул, который жалобно скрипнул под его весом. Он закинул ноги на ближайший ящик с маркировкой «7.62 мм».       — Лейтенант, ты слышишь меня?       — Да, — Юнги выпустил дым, наблюдая, как кольцо медленно растворяется в душном воздухе палатки. — Сегодня вечером вернусь. В трубке зашипели помехи, заскрежетало. Потом голос пробился сквозь шум, чёткий и твёрдый, без тени сомнения:       — Пригласи меня выпить кофе. Уголки губ Юнги невольно дрогнули, растянувшись в едва уловимой улыбке. Этот омега не играл в игры. Не строил хитрых планов, не бросал намёков. Он говорил прямо, чётко зная, чего хочет, и шёл к этому напролом. В этой прямоте была какая-то невероятная сила, которая цепляла Юнги сильнее любых уловок. Мысли о Чимине приходили даже здесь, на вышке, когда весь мир сжимался до снайперского прицела и звука собственного сердцебиения.       — Я зайду за тобой в десять. Из трубки донёсся глубокий, размеренный выдох. Юнги закрыл глаза, снова позволяя образу Чимина заполнить сознание. Необыкновенный. Непохожий на других. Настолько, что в этот момент ему захотелось бросить всё — винтовку, пост, приказ — и пешком, под палящим солнцем, пройти все эти десятки километров по голой пустыне. Просто чтобы на одну секунду вдохнуть его успокаивающий, чистый аромат.       — Я буду ждать. Не опаздывай… это разочаровывает. Юнги усмехнулся уже по-настоящему, собираясь ответить, что не разочарует, но связь прервалась. Он ещё несколько секунд сидел, прижимая к уху безмолвную трубку, слушая тишину. Потом он медленно опустил телефон. Повернул голову и увидел связного, который стоял у входа в палатку, делая вид, что проверяет разъёмы на кабеле.       — Если до конца контракта не сдохну, — тихо, почти про себя, сказал Юнги, — женюсь на нём. Клянусь.

***

После обеда в госпитале было относительно тихо. Раненые, кого можно было выписать, уже разошлись по казармам, кого нельзя — спали под капельницами. Тэхён вышел из детской палаты, держа в руках стопку историй болезни. Он шёл к регистратуре — высокому подобию ресепшена, сколоченному из фанеры и крашеному белой краской, которая уже облупилась по краям. Он зашёл за стойку, привстал на цыпочки, пытаясь закинуть тяжёлую стопку историй на верхнюю полку. Крайняя папка скользнула, и он инстинктивно дёрнулся, ловя её подбородком. В этой неудобной позе, с вытянутыми вверх руками и задранной головой, он услышал громкое:       — Здравия желаю, товарищ капитан! Тэхён вздрогнул. Папка с гулким стуком рухнула на пол, рассыпав белые листы. Он медленно, стараясь не шуметь, опустился на корточки. Сделал вид, что собирает бумаги. Прижал руку к груди, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.       — Только бы прошёл мимо, — тихо прошептал он. — Только бы не заметил. После той ночи в душевой, после того как Тэхён проснулся на узкой койке, уткнувшись носом в плечо Чонгука, он старательно избегал капитана. Обходил его по широкой дуге. Зарывался в бумаги, едва заслышав шаги в коридоре. Убегал в детскую палату и просиживал там часами. Восемнадцать лет консервативного воспитания, строгие родители, уроки приличия, вдолбленные с детства, — всё это вопило внутри него сиреной. Он провёл ночь в одной кровати с альфой. Чужим альфой. С мужчиной, которого знал от силы несколько недель. Технически ничего не случилось. Чонгук просто утешал его, когда Тэхён рыдал в душевой, и отнёс в сухую комнату, потому что сам Тэхён не мог стоять на ногах. А потом, наверное, уснул рядом, потому что устал. Это ничего не значило. Ничего. Но Тэхён всё равно чувствовал, как горят щёки, когда вспоминал то утро. Свою руку, зарывшуюся под чужую футболку. Лицо, прижатое к сильному плечу. Тёплое, мирное дыхание над макушкой. Он вырос в семье, где папа каждый раз, провожая его на встречу с однокурсниками, строго говорил: «Не задерживайся, не позволяй лишнего, помни, кто ты». Где отец хмурился, когда Тэхён слишком долго разговаривал по телефону с кем-то из университета.       — Только бы прошёл мимо, — снова повторил омега. — Только бы прошёл. Сверху раздалось отчётливое покашливание. Тэхён зажмурился. Удача определённо была не его коньком. Он медленно поднял голову. Чонгук стоял, опершись локтем о столешницу регистратуры, и смотрел на него сверху вниз. Одна бровь была выразительно выгнута.       — Ты избегаешь меня, Бэмби?       — Нет, — выдохнул Тэхён слишком быстро.       — Тогда что ты делаешь? Тэхён замер. Его ресницы затрепетали, мозг лихорадочно перебирал варианты. Он открыл рот и выдал первое, что пришло в голову:       — Ручка упала. Я ищу. Чонгук хмыкнул и перевёл взгляд на нагрудный карман халата Тэхёна, из которого торчал колпачок.       — А это случайно не она? Тэхён проследил за его взглядом. Увидел край ручки, выглядывающий из кармана, и издал тихий, полный отчаяния стон.       — Да твою ж… Чонгук улыбнулся, и от этой улыбки у Тэхёна внутри всё перевернулось. Капитан обошёл стойку, взял его за шиворот, и буквально вытянул из укрытия, поставив на ноги.       — Хватит прятаться. Тэхён стоял, глядя куда-то в район кадыка Чонгука. Смотреть в глаза было страшно.       — Я не прячусь. Я работаю.       — Ты работаешь в радиусе пятидесяти метров от меня уже неделю, — ровно заметил Чонгук. — Если я захожу в коридор, ты исчезаешь в палате. Если я подхожу в столовой, ты уже уходишь. Если я иду тебе навстречу, ты резко меняешь маршрут.       — Совпадение, — пробормотал Тэхён в его ключицу.       — Бэмби.       — Что?       — Посмотри на меня. Тэхён поднял глаза. Чонгук смотрел на него внимательно, изучающе, и в этом взгляде не было привычной военной жёсткости. Было что-то другое, от чего у Тэхёна вспотели ладони.       — Я тебя чем-то обидел? — спросил капитан, не прерывая зрительного контакта.       — Нет.       — Тогда в чём дело? Тэхён и сам не понимал своей реакции на этого человека. Нравится? Безусловно, Чонгук был привлекательным мужчиной. Мужественный. Сильный. Горячий — настолько, что, казалось, воздух вокруг него плавился. Но Тэхён всегда избегал такого типажа. В университете он инстинктивно обходил стороной громких, доминантных альф, которые заполняли собой всё пространство. Ему нравились другие — спокойные, надёжные, предсказуемые. Как Намджун. С ними было безопасно. Так что нет. Не нравится… Да кого он обманывает? Нравится. Очень. Тэхён устало выдохнул, признаваясь самому себе в том, от чего так упрямо отмахивался всю неделю. Но это ничего не меняет. Он уедет через два месяца. Вернётся в Сеул, в свою спокойную жизнь. А Чонгук останется здесь — в пыли, в крови, среди выстрелов и приказов. У них нет будущего. Даже настоящего толком нет. Только одна бессонная ночь, мокрые волосы и чужое плечо под щекой. Тэхён поднял глаза. Чонгук стоял напротив и выжидающе смотрел. Терпение капитана явно заканчивалось — это читалось в том, как он переступил с ноги на ногу, как сжал челюсть.       — Чонгук, — выдохнул Тэхён, впервые назвав его по имени. — Что ты от меня хочешь? — он сглотнул, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сказал, что не избегаю тебя. Что ещё нужно? На мизинце поклясться? Чонгук сунул руки в карманы штанов. Его плечи чуть напряглись.       — Я хотел сказать, что ты завтра едешь со мной на дальнюю границу, — произнёс он спокойно, но в голосе прорезалась сталь. — Снабженцы привезут медикаменты для детского отделения. Надо принять и проверить. — он сделал короткую паузу. — Но, наверное, попрошу Чимина. Тэхён прикусил губу изнутри, до боли. В груди что-то неприятно сжалось, но он заставил себя равнодушно кивнуть.       — Попроси, — сказал он и даже сумел удержать голос ровным. — У него это лучше получится. Чонгук дёрнул подбородком. Его ноздри чуть раздулись — единственный признак сдерживаемой эмоции. Он смотрел на Тэхёна ещё несколько секунд, будто ждал чего-то. Тэхён молчал.       — Хорошо, — кивнул Чонгук и резко развернулся, направился к выходу. Дверь за капитаном захлопнулась, и только тогда Тэхён позволил себе сделать вдох полной грудью. Он провёл вспотевшими ладонями по халату. Он уедет через два месяца. Чонгук останется здесь. Между ними ничего не может быть. И это правильно. Правильно.

***

Сокджин стоял у окна, просматривая предварительную накладную от снабженцев. Завтра должны были привезти медикаменты — долгожданные, выбитые с боем. Он грыз колпачок ручки, вчитываясь в каждый пункт, сверяясь с мысленным списком самого необходимого. Очки давили на переносицу. Он снял их, поднял наверх, закрепив в волосах, и устало потер пальцами покрасневшую кожу. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой об стену. Сокджин обернулся. Намджун влетел в кабинет вихрем. Даже не взглянув на омегу, он нагло отодвинул рабочее кресло Джина и тяжело уселся за стол.       — Ты охренел? — выдохнул Сокджин, но альфа его проигнорировал. Намджун схватил компьютерную мышь, дёрнул несколько раз. Она работала через раз — то ли провод отошёл, то ли пыль забилась. Он дёрнул сильнее и раздражённо цокнул языком. Сокджин сложил руки на груди, наблюдая за этим спектаклем. Бровь медленно поползла вверх.       — Ким, я тебе не мешаю? — всё же решил поинтересоваться он. Голос звучал елейно, но в глазах плескалось ледяное раздражение.       — Нет, — отмахнулся Намджун, не поднимая головы.       — Намджун! Омега подошёл к столу, упёрся ладонями в столешницу, нависая над альфой.       — Это мой кабинет. Мой стол. Мой компьютер. Ты ничего не перепутал? В этот момент ксерокс, стоящий на тумбочке у стены, издал короткий сигнал. Намджун вскочил с кресла так резко, что оно откатилось и стукнулось о стену. Он обошёл ошарашенного Джина, сорвал с лотка ещё тёплый лист и жадно впился в него глазами. Секунда. Две.       — Читай, — он развернул лист и ткнул им в грудь омеге. Сокджин машинально схватил бумагу. Надел очки и пробежал взглядом по тексту. Это была копия. Страница из журнала учёта студентов медицинского университета двенадцатилетней давности. Список фамилий, даты, подписи. И напротив его имени — чёткая, размашистая подпись Намджуна.       — Я не понимаю, — выдохнул Джин. Лист мелко подрагивал в его пальцах. Намджун сделал шаг к нему. Сокджин попятился, упёрся поясницей в край стола. Дальше отступать было некуда.       — Ты двенадцать лет, — голос альфы звучал низко, с едва сдерживаемым металлом, — свято верил, что я тебя предал. Сокджин молчал. Бумага хрустнула в его пальцах.       — Ненавидел образ, который сам же и выдумал. — Намджун наклонился ближе. — А всё почему? Омега гулко сглотнул. Запах альфы — мятно-лаймовый, резкий, взбудораженный — заполнил всё пространство.       — Потому что ты истеричка! Сокджин быстро заморгал. В голове гудело, мысли разбегались тараканами. Он открыл рот, закрыл. Лист выскользнул из ослабевших пальцев и бесшумно опустился на пол. Намджун смотрел на него в упор.       — Двенадцать лет, Джин, — прошептал он, и злость в его голосе вдруг сменилась чем-то другим. Усталостью. Горечью. — Я ждал. Думал, может, объявишься. Напишешь. Позвонишь. Хотя бы скажешь, что всё кончено. Сокджин сглотнул. Его пальцы вцепились в край столешницы.       — Я думал… — выдохнул он. — Думал…       — Ты не думал. Ты просто сбежал! Намджун подался ещё ближе. Между их лицами оставалось пара сантиметров. Сокджин чувствовал его дыхание на своих губах.       — А теперь смотришь на меня волком и строишь из себя недотрогу. — голос альфы сел до хрипоты. — Как будто между нами ничего не было. Как будто я тебе чужой. Сокджин смотрел в его глаза и не мог отвести взгляд. Внутри всё дрожало — от адреналина, от непрошенных воспоминаний, от этой невозможной, дурацкой близости. Намджун медленно поднял руку. Его ладонь легла на бедро омеги, поверх ткани медицинского костюма — тяжёлая, горячая.       — Ты задолжал мне двенадцать лет, — прошептал он. Сокджин словно онемел. Он смотрел на губы Намджуна, на его напряжённую челюсть, на то, как вздрагивают его ресницы. Альфа приблизился. Их губы почти соприкоснулись…       — Джин, тут генерал прислал… — дверь распахнулась без стука. Чонгук замер на пороге. Он смотрел на них. На Сокджина, вжатого задницей в стол. На Намджуна, нависающего над ним. На огромную ладонь альфы, лежащую на бедре майора. Челюсть Чонгука сжалась так, что заострились скулы. В глазах мелькнуло что-то тёмное, инстинктивное.       — Убери от него руки, — голос капитана прозвучал низко, с угрозой. Сокджин вздрогнул, будто очнулся. Он грубо отпихнул Намджуна от себя и встал между ним и Чонгуком, разрывая зрительный контакт двух альф.       — А то что? — на лице Намджуна не дрогнул ни один мускул.       — А ты проверь, — низко зарычал капитан. Сокджин испуганно вертел головой, боясь упустить момент, когда альфы сцепятся.       — Намджун, выйди, — пропищал он растерянно. — Мы поговорим потом.       — Нет. Чонгук медленно закрыл дверь. Сделал шаг вперёд. Его глаза начали наливаться кровью — верный признак того, что инстинкты брали верх над контролем. Аромат капитана, обычно тёплый, кофейный, стал тяжёлым, удушливым — альфа метил территорию.       — Гук, успокойся, — Сокджин поднял руки, выставляя их перед грудью Чонгука. — Пожалуйста. Дышать становилось всё труднее. Два доминантных альфы в одном маленьком кабинете — их феромоны смешивались, сталкивались, давили на психику. У Сокджина закружилась голова.       — Прекратите оба! — выкрикнул он, хватая ртом воздух. — Я сейчас задохнусь! Намджун перевёл взгляд на Джина. Встретился с ним глазами. Несколько долгих, тяжёлых секунд они смотрели друг на друга, затем он кивнул.       — Хорошо. — сдался Намджун. — Не потому что он приказал, а потому что ты просишь. Он обошёл Чонгука, даже не взглянув на него. Дверь захлопнулась, настолько громко, что посыпалась штукатурка с потолка. В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Сокджина. Он всё ещё стоял, вцепившись пальцами в собственные предплечья, и смотрел на дверь. Чонгук выдохнул. Его ноздри всё ещё раздувались, но красная пелена перед глазами начала спадать. Он шагнул к Сокджину, схватил его за запястье — не грубо. Подвёл к стулу и буквально усадил, заставляя согнуть подкашивающиеся ноги.       — Сиди, — сказал он хрипло. Развернулся, налил в железную кружку воды из графина. Поставил перед омегой на стол.       — Выпей. Сокджин послушно взял кружку. Его пальцы дрожали, вода расплёскивалась, но он сделал несколько глотков. Опустил кружку. Капитан стоял напротив, уперев руки в бока. Его дыхание было тяжёлым, но взгляд прояснился.       — Прости, — сказал он глухо. — За эту… вспышку. Сокджин поднял глаза. Капитан смотрел на него виновато.       — Я не ревную, честно. Просто сработал инстинкт.       — Ты прекрасно знаешь, что я не так беззащитен, каким кажусь, — омега поставил стакан на стол. — Но всё равно спасибо. Чонгук кивнул, принимая благодарность, затем присел на край стола, сложив руки на груди.       — Ну, раз с этим разобрались, теперь рассказывай. — он кивнул на дверь. — Всю правду. Сокджин вздохнул. Снял очки, протёр запотевшие линзы краем халата. Потом снова надел.       — Мы учились вместе в медицинском, — начал он. — Лучшие на своём потоке. Соперники, которые в итоге стали парой. Чонгук слушал молча, не перебивая.       — В день защиты у меня началась течка. Внеплановая, жестокая. Я не мог даже встать с кровати. Позвонил ему. Он приехал, помог… — его щёки покраснели; надо быть дураком, чтобы не понимать, чем именно помог Намджун течному омеге. — А потом сказал: «Дай мне свою работу, я передам комиссии». И я отдал. Флешку со своим дипломным проектом. Всей своей жизнью.       — Он её не передал? — догадался Чонгук.       — Я думал, что не передал. Двенадцать лет я был уверен, что он меня подставил. Украл мою работу, моё место в «Чхоннаме», моё будущее. — Сокджин горько усмехнулся. — А сегодня он принёс копию журнала. Там стоит его подпись. Он действительно передал работу.       — И что случилось?       — Я уехал. Не сказав ни слова. Собрал вещи и уехал в Анян к родителям. Через два дня мне позвонили из военкомата. Предложили стажировку в военном госпитале. Я согласился. — он пожал плечами. — И вот я здесь.       — Он искал тебя? — Сказал, что искал. Звонил. Приезжал к моим родителям. — голос омеги дрогнул. — Я не знал. Отец сказал, что я не хочу ни с кем разговаривать, и он… уехал.       — Твои родители знали, кто он?       — Нет. Чонгук смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом спросил тихо:       — А сейчас? Ты что-то к нему чувствуешь? Сокджин закусил внутреннюю сторону губы, прислушиваясь к ощущениям внутри. Но в ворохе всех чувств не мог распознать истинных.       — Не знаю, — ответил он честно. — Я столько лет ненавидел его. Привык к этой ненависти и теперь не понимаю, что мне делать. Чонгук кивнул. Не стал давить. Встал со стола, поправил ремень автомата, который даже в госпитале висел на плече.       — Ладно, — сказал он. — Думаю, тебе надо подумать. Альфа направился к двери, но у порога остановился. Обернулся.       — Если захочешь поговорить, я рядом. Как друг. — на его лице появилась лукавая усмешка. — Но не вздумай приставать, я больше тебе не дам. Сокджин фыркнул, не сдержав улыбки.       — Иди уже, капитан. Чонгук подмигнул ему и вышел в коридор. Джин остался один в тишине кабинета. Он смотрел на смятый лист копии, всё ещё валявшийся на полу, на свои дрожащие пальцы, на почти нетронутую воду в кружке.       — Если Намджун меня не предавал, тогда куда исчезла дипломная работа?

***

Лампочка под потолком маленькой комнатки мерцала, разгораясь то ярче, то почти угасая. Чимин мерил шагами пространство между койками. Пять шагов туда, пять обратно. Руки скрещены на груди, губы плотно сжаты. Он не смотрел на часы, висящие на тонком запястье, но взгляд то и дело соскальзывал в их сторону. Тэхён оторвался от потрёпанной книги по экстремальной медицине, которую нашёл в ординаторской. Он наблюдал за метаниями друга с лёгкой, понимающей улыбкой.       — Он придёт, — тихо сказал Тэхён. Чимин остановился. Хмыкнул, поправляя ворот рубашки — в который раз за последние полчаса.       — Конечно придёт, — ответил он. Голос звучал спокойно, но пальцы нервно теребили пуговицу. — У меня просто пунктик. Тэхён приподнял бровь, ожидая продолжения.       — Если альфа опаздывает, он автоматически теряет мой интерес. — он наконец посмотрел на часы. — А я не хочу, чтобы Юнги оказался в их числе. Тэхён промолчал. Он знал Чимина шесть лет. Видел его на сотнях операций, в стрессовых ситуациях, в моменты, когда другие врачи паниковали. Чимин всегда оставался ледяным, собранным, непроницаемым. Сейчас этот лёд давал трещину. Чимин резко выдохнул, провёл ладонью по волосам, взлохмачивая аккуратную чёлку.       — Выйду на улицу. Он толкнул дверь и шагнул в темноту. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, с запахом пыли и дыма. Чимин остановился у входа, всматриваясь в сторону казармы. Там, у крыльца, стояли несколько солдат. Курили, переговаривались, иногда смеялись. Чимин прищурился, пытаясь разглядеть знакомый силуэт. Юнги не было. Он закусил губу. Опустил взгляд на наручные часы, нажал пальцем на боковую кнопку, подсвечивая циферблат. Стрелка переползла ещё на два деления. Осталось девять минут.       — Меня ждёшь? Чимин резко обернулся. Юнги стоял, прислонившись плечом к углу барака. Тень скрывала его лицо, только огонёк сигареты тлел в темноте. Он сделал последнюю затяжку, бросил окурок на землю и придавил носком ботинка. Чимин шагнул к нему. Быстро, без колебаний. Поднял руки, обхватил ладонями лицо Юнги — лёгкая щетина колола пальцы, кожа была горячей после долгого дня. Привстал на носки и поцеловал. Руки Юнги уверенно легли на талию омеги, пальцы сжали ткань рубашки. Чимин прижался плотнее. Пальцы скользнули в волосы снайпера — короткие, мягкие, пахнущие порохом. Они дышали в такт. Губы двигались медленно, без спешки, без жадности. Юнги оторвался первым. Он смотрел на омегу, не моргая. Потом медленно поднял руку и большим пальцем провёл по подбородку Чимина, стирая влажный след.       — Давно меня так не встречали, — сказал он хрипло. Чимин хмыкнул. Поймал его руку, переплёл их пальцы.       — Тебя больше так никто встречать не будет, — ответил он просто, без кокетства. — Только я. Он развернулся и потянул альфу за собой, не выпуская ладони. Юнги послушно шагнул следом. Глядя на их сцепленные пальцы, он впервые за несколько лет улыбнулся. Широко. Открыто. До розовых дёсен.

***

После ухода Чимина Тэхён ещё около получаса пытался хоть что-то прочитать, но буквы давно перестали складываться в слова. Он обречённо вздохнул, закрыл книгу, затем встал с койки и, накинув лёгкую кофту поверх футболки, вышел на улицу. Ночь в Ашваре была тёмной, без единого фонаря — только луна и редкие звёзды, пробивающиеся сквозь пыльную дымку. Тэхён медленно побрёл вдоль плаца, вдыхая прохладный воздух. Тишина давила на уши после дневного шума. Внутри сидело липкое, неприятное чувство.       — Бэмби, какого хрена ты шаришься после отбоя? Тэхён подскочил на месте, едва не вскрикнув. Сердце ухнуло в пятки, потом обратно — в горло.       — Ронни? В темноте зажёгся маленький красный огонёк, осветив лицо сержанта снизу. Ронни сидел, прислонившись спиной к стене барака, вытянув длинные ноги.       — Ты же не куришь? — Тэхён прищурился, пытаясь разглядеть его лицо. Ронни затянулся и тут же громко закашлялся, согнувшись пополам.       — Это… не сигарета, — прохрипел он, вытирая слезящиеся глаза. Тэхён поморщил нос, уловив специфический, сладковато-травяной запах. Он присел рядом, сложив ноги по-турецки, и повернулся к сержанту.       — А что это? Ронни выгнул бровь. Протянул ему криво скрученный самокрут, зажатый между пальцев.       — Косячок. Будешь? Тэхён округлил глаза и замотал головой. Быстро, испуганно, как ребёнок, которого застукали за кражей игрушки в магазине.       — Ты с ума сошёл? Я врач! Я вообще… я никогда… это же запрещено!       — Как хочешь. А я вот решил попробовать. Всю жизнь на стрёмных заданиях, а травку ни разу не курил. Позорище. Он сделал ещё одну затяжку, уже почти без кашля, и задумчиво посмотрел на тлеющий кончик.       — Знаешь, в чём прикол? Мой отец — генерал. Если бы я в школе с травкой попался, он бы меня лично расстрелял.       — Твой отец генерал?! Тогда почему ты здесь?!       — Я был плохим мальчиком. — альфа дёрнул бровями и игриво подмигнул Тэхёну. — Последняя моя выходка стоила отцу кругленькой суммы. — он усмехнулся, вспоминая ту ночь. — Как же он орал… м-м-м… я думал, у него случится инфаркт. Через пару дней он закинул меня сюда. Сказал, что армия научит меня дисциплине. Тэхён внимательно слушал Ронни. В голове не укладывалось, как родной отец может отправить своего сына на войну. Не его войну.       — Ладно, — выдохнул омега и кивнул на скрутку. — Давай. Ронни удивлённо приподнял брови, но косяк протянул. Тэхён взял его двумя пальцами, поднёс к губам, затянулся — и тут же зашёлся в приступе кашля, чувствуя, как лёгкие раздирает едкий дым.       — О господи, — прохрипел он, отдавая косяк обратно. — Это ужасно. Зачем ты это куришь?       — Чтобы забыться, — просто ответил Ронни. Тэхён вытер слёзы, выступившие на глазах, и откинул голову на стену.       — Забыться от чего? — спросил он тихо. Ронни молчал долго. Косяк почти догорел, красный огонёк подбирался к самым пальцам. Он затушил его о бетон и спрятал бычок в пачку.       — От него, — сказал он наконец. Тэхён не переспросил, о ком идёт речь. Он и так знал.       — Я впервые увидел его два года назад, — начал Ронни, задумчиво глядя перед собой. — Совместная операция, наши и корейцы. Я тогда ещё в британской армии торчал, отрабатывал отцовский гнев. — он сделал паузу, улыбнулся. — Мы зачищали квартал. Я наступил на мину. Растяжку. Даже не заметил, идиот. Один шаг — и меня бы разорвало на сувениры. А этот придурок… — он запнулся, подбирая слово. — Он просто подошёл. Спокойно так, будто на утреннюю пробежку вышел. Сказал: «Не дыши». Я и не дышал. Стоял как истукан и смотрел, как он обезвреживает мину.       — Обезвредил?       — Ага. За двадцать секунд. Потом похлопал меня по плечу, сказал: «Будь осторожнее, сосунок», и улыбнулся. — Ронни хмыкнул, качая головой. — Я тогда чуть не убил его на месте. Сосунок. Я вообще-то сержант спецподразделения, специалист ближнего боя между прочим. Тэхён еле сдержался, чтобы показательно не закатить глаза.       — А через неделю я пришёл к отцу и сказал, что хочу перевестись. К корейцам. — Ронни поморщился, будто сейчас находился в том дне. — Он думал, я рехнулся. Орал, что я обесчестил семью, что я предатель, что он не для того меня растил, чтобы я под чужой флаг лёг. А я стоял и молчал. Потому что не мог ему объяснить. Как объяснить генералу, что ты хочешь служить в другом подразделении из-за какого-то сапёра с дебильной улыбкой?       — Объяснил?       — Нет. Просто сказал: «Переведи, или я уйду в частную военную компанию». Он перевёл. Тишина повисла между ними тяжёлая, густая. Где-то далеко завыла собака.       — А потом? — спросил Тэхён.       — А потом я приехал сюда, — голос Ронни стал тише, глуше. — И каждый день смотрел на него. Как он шутит, как улыбается, как рискует собой. Как он… живёт. По-настоящему. Ронни замолчал ненадолго, затем повернул к нему голову. В темноте его глаза блестели.       — Я смотрел, как он трахается с санитарами, — продолжил альфа, и его голос дрогнул впервые за весь разговор. — Со связистами. Он их даже по именам не запоминал. Просто… снимал стресс. А я стоял под дверью казармы и расцарапывал себе руки в кровь, чтобы не сорваться.       — Ронни…       — И чем больше я на него смотрел, тем больнее становилось. И тогда я придумал, — он усмехнулся горько, безрадостно. — Я решил, что проще его ненавидеть. Проще драться, орать, оскорблять. Проще, чем признаться, что я люблю этого идиота так, что у меня сердце останавливается каждый раз, когда он улыбается. Тэхён подвинулся ближе и, взяв большую ладонь альфы в свою, положил голову ему на плечо. Он почувствовал острую необходимость подарить этому человеку хоть капельку своего тепла.       — Знаешь, — сказал Ронни, после недолгой тишины. — Ты нормальный. Для омеги.       — Спасибо.       — Я серьёзно. С тобой можно… разговаривать. Не притворяться.       — С тобой тоже. Они замолчали. Тихо, спокойно, без необходимости заполнять тишину словами. Тэхён не заметил, как его глаза начали слипаться. Голова стала тяжёлой, мысли путались — то ли от травки, то ли от усталости, то ли от всего сразу. Он зевнул, прикрывая рот ладонью.       — Спать хочешь? — спросил Ронни.       — Угу, — пробормотал Тэхён. — Но в комнату идти лень.       — Ну посиди ещё.       — Посижу. Прошло десять минут, глаза Тэхёна закрылись, и он засопел. Ронни покосился на спящего омегу.       — Бэмби, — тихо позвал он. — Эй, ты чего спишь? — ответом было ровное, спокойное дыхание. Ронни улыбнулся и осторожно, стараясь не разбудить, переложил голову Тэхёна со своего плеча на колени. Затем стянул с себя куртку и аккуратно накинул её на вздрагивающие от ночной прохлады плечи омеги. Заправил край под бок, чтобы не слетела. Потом сам прислонился затылком к холодному бетону и закрыл глаза. Всего на минуту. Просто прикрыть глаза.