Глупости

      У него иногда сильно болели кости. Обычно он смотрел на мир пустым взглядом, пока за окном начинался дождь. Гром, гроза, — всё смешивалось в какофонию чего-то неприятно манящего, чего и быть-то там не должно. Он смотрел в телефон, наслаждался лёгким сквозняком, холодящим его ноги. Он знал, что Саша боится грома. Видел это в её хрупких плечах, в сжатых кулаках, которые упрямо разжимались, оголяя девичьи ладони с полумесяцами на них. В такие моменты в нём просыпался голод. Сжать в руках хрупкую шею, почувствовать её кровь на губах, на языке, — больше не казалось ему зазорным. Это было чем-то правильным, в чём он жил и купался долгие годы, прежде чем суметь рассказать зеркальному отражению, как ему нравятся синяки на её коже, принадлежащие его цепкому хвату       Но всё это — лишь иногда.       Всё чаще он думал о поцелуях, о своём грязном языке прямо у неё в глотке, о том, чтобы Саша дышала его воздухом. Личная Саша под боком. Покорная, нежная, доверчиво смотрящая прямо в его тёмно-карие глаза — это было мечтой его жизни, мечтой любови и расслабленного состояния, в котором он находился.       Хриплым голосом упрашивать встать на колени, — только для него, — быть для него всем, играться с зависимостью, словно в очередную игру в кости. Ох, он мог. Он представлял, как Саша отдаётся ему за гроши внимания, покорно принимает новую подслушку, — для её же безопасности, — и склоняет голову.       Нравится. Дьявол, как же ему всё нравится.       Кулак встречается со стеклянной панелью и он хрипло смеётся. Голос у него низких, кусающийся, карающий всех, кто когда-либо говорил ему «нет». Он не мог не посмеяться над забавным совпадением, — милая девчонка с короткой чёлкой, что послала его дружбу далеко и надолго в детском саду, станет его внезапной одержимостью.       Он провёл рукой по тёмным, как смоль, волосам, сел за стол и подключился наушниками к ноутбуку. Девушка на экране всё также спала, не ведая, что творится в её общажной комнате. Он лишь склонил голову, скрыл дикий взгляд волосами и хрипло прошептал: — Ну же, Саша, просыпайся. Я так соскучился по тебе.       Но дева спала, притворяя в жизнь сказку о спящей красавице. Тихо сопела, лёжа на спине в позе мученицы. Так нелепо. Так… лично для него. Он ухмыльнулся, расслабил галстук, давящий на горло и провёл кончиками пальцев по трепещущему изображению. Камера была маленькой, не совсем правильно отображающей происходящее вокруг, но зато купленной на его собственные деньги. Саша зевнула и её руки сжались между собой. Голод поднимался из желудка, наполнял голову туманным бредом, казался недостижимой мечтой.       Голод медленно расправлял плечи внутри него, растягивался кошкой под солнцем, оголяя хищный изгиб позвоночника. Он пристально смотрел, как её грудь едва заметно вздымалась под тонкой майкой. Как прядь упала на её лицо, распустившись так, будто она намеренно подставляла свою беззащитность только ему. И камере, что стояла на высоком шкафу.       Она повернулась на бок, и ножка выскользнула из-под одеяла. Тонкая, бледная, просто идеальная для его ладоней. У него потемнело в глазах. Туман поднялся выше, вскружил голову, зацепил глотку ржавыми гвоздями. Вкус запретного смешался с тем, что он давно называл своим истинным «домом», без которого ему было бы отвратительно собственное существование.       Он наклонился ближе, так что плёнка камеры дрогнула от его горячего дыхания. Казалось, стоило ему приблизиться хоть на миллиметр ближе, как он почувствовал бы запах её кожи сквозь экран — столь сильна была их связь. И пусть это могло показаться для кого-то безумием, — для него это было самой настоящей правдой, которой он жил.       Он знал о ней всё, что можно было узнать, постоянно следуя за ней, подбрасывая маячки и заглушки, наслаждаясь тем, что она даже не подозревала, какого монстра приручила. Он знал, что просыпалась она к восьми. Он знал, что почти не кушала на завтрак, — предпочитала сырки или творожки с фруктами. Он знал, что она не разговаривала ни с кем из прошлой жизни, а ещё переписывалась лишь с ограниченным кругом лиц. Смеялась она красиво, — тихо, с мягкой вибрацией в горле, будто боялась, что кто-то лишний может услышать её чувства.       И однажды, совершенно случайно, он увидел в уведомлениях её телефона новое сообщение. Не со студенческого чата, не от лучших друзей, продолжающих писать ей даже после его попыток взлома. Сообщение от какого-то Эндрю. Он не знал, кто этот человек, в чём его полезность для Саши. И знать не хотел. Он ненавидел всех мужчин, окружающих её.       Кожа натянулась на руках, суставы хрустнули, когда он сжал кулаки. Желудок провалился, а вместе с тем дурман наполнил голову новыми мысленными процессами: убить, разорвать, выпотрошить. Сердце ударило медленно, но хищно, когда он представил, как уничтожает своими руками странного нового знакомого, который не понимал слова «не твоё».       Не позволит. Не для неё. Не для него. Его забота имела границы и он их знал, пожалуй, даже лучше, чем его мать.

***

             Он видел её со всех углов — с тех самых, откуда обычные люди отворачиваются, делая вид, что не заметили ничего лишнего. Он не был обычным. Он смотрел так, как смотрят на собственность: вдумчиво, жадно, необратимо. Каждое движение Саши было для него откровением — будто с каждым новым поворотом головы она открывала ещё один слой того, что по праву должно принадлежать только ему.       Она стояла перед зеркалом, проводила расчёской по волосам, оставляя их распущенными, — привычка, которую он обожал, потому что она сводила его с ума той самой тихой, вязкой свирепостью, что просыпалась в нём только рядом с ней. Он мог ловить ритм её дыхания, замедленного, ленивого, чуть сонного, и подстраивать своё, будто если они дышат одинаково, находясь рядом, — значит, уже живут одной жизнью.       Никто не должен был знать, как она выглядит, когда сердится: как её губы напрягаются, будто она сдерживает тысячу слов. Никто не должен был слышать её смех, лёгкий, но всё равно дразнящий, будто она смеялась не над шуткой, а ради самой возможности смеяться. Никто, кроме него, не должен был видеть её усталость — ту тихую, почти священную, когда она садилась на край кровати и закрывала глаза, не догадываясь, что его взгляд уже гладил её по лицу.       Он долго колебался прежде чем перейти черту. Он думал, что сможет смотреть издалека, жить дыханием чужой тени, пить крупицы её существования и довольствоваться ими, но ночь однажды стала слишком тёмной, дождь слишком громким, а Саша — слишком живой, слишком настоящей на экране, чтобы он выдержал дальше.       Он взял телефон и написал ей — с фейкового аккаунта, старого, почти мёртвого, без аватарки, без имени, которое могло бы о нём что-то сказать.

От: Hunter-chan

01:42

«Прекрасный фанфик. У тебя красивый перевод. Береги себя)»

      Он ждал. Впервые за много месяцев — не наблюдая, а ожидая. И когда телефон тихо дрогнул в руке, сердце в грудной клетке так сильно ударилось о рёбра, что ему пришлось прислониться спиной к стене, чтобы не упасть. Он не ожидал, что она захочет ответить именно ему.

От: Sasha

01:47

«Спасибо. Вы очень добры (: »

      Он смотрел на эти слова, будто они были откровением, написанным кровью на стенах тёмного коридора. Четыре слова. Четыре минуты ожидания. И всё — весь его мир медленно, тягуче съезжал в сторону той мглы, где жил только один факт: она ответила ему. Пусть не знала кто он, пусть даже не догадывалась, насколько близко он стоит к её жизни — это было лучшим, что случалось с ним за много лет.       Он вдохнул. И написал дальше — слишком честно, слишком красиво для фейкового аккаунта, но он не смог удержаться. Саша заслуживала большего.

От: Hunter-chan

01:49

«В момент, когда ты случилась, луна пела серенаду солнцу, а все звезды танцевали в струйном танце, празднуя твоё появление. И словно из тонких нитей серебра, ты появилась на земле. И в день, когда полная луна снова взошла над горизонтом, а ветер собирал увядающие листья в последнее путешествие, мы встретились, и эту встречу благословили дождь и ветер. И теперь, как тьма не может существовать без света, а свет не появляется без тьмы, мне не быть без тебя»

От: Hunter-chan

01:50

«Извините, не смог удержаться.»

      Ответ пришёл почти сразу. Лёгкий. Обжигающе милый.

От: Sasha

01:50

«Что.»

      Он медленно улыбнулся, проводя пальцем по буквам её короткого ответа, будто касался её кожи. Любит же она ставить точки… маленькие, колючие, уверенные — такие же, как её шаги по сырым коридорам общежития, такие же, как её взгляд, которым она однажды обязательно посмотрит на него вживую, если бы знала, что это старшекурсник наблюдает за ней так пристально.       Он не спешил. Ему и так было достаточно, что она — там. Что он — здесь. Что ночь снова стала слишком тёмной, а она — слишком настоящей.              Он стал смелее, а с тем и глупее. Опаснее. С каждым днём, — будто кто-то незримый надавливал на затылок, подталкивая вперёд, в ту тонкую грань, где вожделение превращается в решение, а решение — в действие. И однажды ночью, когда коридоры корпуса размякли от дождя и тишины, когда двери перестали быть дверями, а стали только деревянными полосками между ним и её дыханием, он вошёл в комнату Саши. Тихо. Неживым движением. Словно был частью этой ночи.       Общежитие спало. И она тоже. Он стоял над её кроватью, не двигаясь, и тень от его плеч опускалась на неё, касаясь чёлки, щёк, губ. Камера в его телефоне, заранее включённая, записывала каждую секунду, будто сама хотела запомнить эту сцену лучше, чем он.       Она снова лежала на спине, волосы разметаны, словно водоросли в слабом течении, дыхание ровное, уязвимое. Она была слишком реальной, слишком живой, слишком его — хотя подзабыла и звуки его имени, и прикосновения его рук, и жар его дыхания.       Он не удержался — медленно, почти благоговейно провёл пальцем по её запястью, едва касаясь кожи, словно мог стереть её сон одним неверным движением.       И она вздрогнула.       Он застыл — так резко, будто сам перестал существовать. Секунда. Другая. Пять. Его сердце билось слишком громко, и казалось, что сейчас оно её разбудит, а не прикосновение. Но она не проснулась — лишь судорожно сжала одеяло, как ребёнок, которому снится что-то неясное, но тревожное.       Он отступил — шаг за шагом — и впервые за долгое, очень долгое время ощутил страх. Настоящий. Пронзающий. Тот, что пронзает руки холодными иглами. Тело наконец вспомнило, что оно смертное.       И только выйдя из её комнаты, только услышав, как за спиной мягко закрылась дверь, он понял… что хочет повторить. Что прикосновение было слишком коротким. Что её дрожь — не случайность. Что этот миг должен иметь продолжение.

***

      Саша стала беспокойной. Он видел это во всём. Как она оглядывалась, будто за спиной у неё кто-то дышит. Как пару раз рассказывала Ксенье, — своей подруге, — что чувствует наблюдение — реальное, тяжёлое, липкое. Как кто-то стоит рядом, когда она спит. Как тень наклоняется к её уху. Как чьё-то дыхание срывает с ресниц сон. Она говорила, что будильник иногда выключен раньше времени, хотя она уверена, что не трогала его. Что вещи кажутся передвинутыми со своих мест. Что кто-то входит в её мысли. Слишком часто.       Ксенья недоумённо посмеялась, обвинила в паранойе и прошла вперёд, оставив Сашу задыхаться.       Он наблюдал за всем этим — и улыбался. Неспешно. Скрыв это даже от своего отражения. Она чувствовала. Значит, связь между ними крепла. Значит, она слышала его ещё до того, как он заговорил. Но когда она заперла дверь на два замка — его улыбка дрогнула. Легко. Почти незаметно. Как плёнка льда, по которой бегут маленькие трещинки. И тогда он понял, что пора. Пора показать, что рядом всегда был тот, кто любит. Кто защищает. Кто держит. Кто ведёт. Кто выбирает. Пора перестать быть тенью, отражением, дыханием за дверью. Пора стать тем, от кого она перестанет убегать.       Он посмотрел на экран: Саша сидела на кровати, укрывшись одеялом с головой, вслушиваясь в гром, словно девочка, которая пытается спрятаться от неба. И этот момент был таким тихим, таким почти священным, что у него перехватило горло.       Настала ночь, окутав всё тёмными объятиями. Ночь, которая просила действия. И он вышел из своей квартиры — той самой, что снимал неподалёку от общежития Саши, — шагнув в холодный воздух так уверенно, будто уже знал, чем закончится эта глава. — Пора, — шепнул он сам себе и сделал шаг навстречу.

***

             Саша проснулась от странного ощущения в груди. Она подскочила и сжала простыни в ладонях, пока сердце билось в горле, заставляя глотать личность до предела. Кто-то звал её по имени. Либо во сне, либо где-то здесь, в реальности. Она покосилась на соседнюю кровать, но Ксеньи не было. Кровать была пуста, аккуратно заправлена и плавно подсвечивалась лунным светом. Сердце упало. И продолжило падать.       Комната была почти полностью тёмной, вязкой, полной воздуха, в котором никто и не хотел двигаться. У окна стояла тень, — совсем рядом, — высокая, вытянутая, очертания которой казались ей неправильными, будто кто-то вырезал человека из куска ночи и вставил в её комнату, продолжая пугать несуществующим бредом.       Саша не успела. Ничего не успела. Ни вдохнуть, ни закричать, ни уйти в истерику, — она просто поняла, что её никто не услышит, а всё вокруг неё не было сном, не было ветром, который она часто путала с шёпотом. Это не была соседка по комнате. Это было оно — то, что постоянно было рядом. И неизвестное «оно» шагнула ближе к ней. — Наконец-то, — прошептал он. Голос гладкий, как шёлк, — такой же удушающий. — Я так долго ждал, родная.       Она открыла рот, но голос исчез. Просто исчез. Будто ночь высосала звук прежде, чем он вылетел наружу. Саша отпрянула, поползла назад, к стене, к углу, но он уже сидел рядом, поджав ногу, так тихо, так близко, будто был частью её тела. Ладонь лёгкая, но неумолимая — на её колене, на её дыхании, на её страхе, — душила её, заставляла подумать о чём-то неправильном. — Не кричи, — сказал он мягко, почти ласково, и от этого было ещё хуже. В нём был приказ, ужас, страх. — Я ведь рядом, чтобы беречь тебя.       Саша закрыла глаза, будто могла растворить самого человека, пока просто не смотрела. Но слёзы пришли сами — тяжёлые, горячие, будто кожа пыталась вытолкнуть из себя страх, чтобы он не распространился дальше. Он смахнул их пальцем: бережно, нежно, трогая стеклянную статуэтку, которую боялся разбить. — Ты боишься… но ты не одна. Никогда больше.       Он прижал её голову к своей груди, крепко, уверенно, как будто держит не девушку, а собственный центр мира. — Томас… — сорвалось из неё. — Это всегда был ты…       Отвращение, ужас, невозможность дышать прорвали воздух, натянутый между ними. И всё же — в этой дрожи, в этом отчаянном, бессильном сопротивлении — он услышал то, что ждал. Готовность сломаться ради него. Готовность принадлежать ему, несмотря ни на что. Он держал её крепче, ладонь на затылке, дыхание ей в волосы, и впервые за всю историю своей одержимости понял: эта девочка способна полюбить его. По-своему. Страшно. Неправильно. Изранено. Но — его. Он держал её так, будто удерживал землю от распада.       Потому что миром была Саша.       Она не знала, что страшнее — тёплая рука на её затылке или то, что часть её, глубоко внутри, замедлила дыхание, вместо того чтобы кричать. Это было как холодная вода на кожу: жгучая, ясная, предательски отрезвляющая. Это он. Всегда он. За дверью. В коридоре. В её снах. В шорохе бумаги. В дыхании у уха.       Она попыталась оттолкнуть, но тело больше не принадлежало ей. Пальцы дрожали так сильно, что казались онемевшими. А сердце… сердце билось не туда, куда надо. Слишком быстро, слишком громко, будто стучалось в его ладонь, покорно приветствуя мучителя.

      «Почему я не кричу?»

      Она пыталась дышать ровно, но каждое его движение подстраивалось под её ритм. Он знал её дыхание лучше неё самой. Он знал о ней всё, даже то, что она сама не знала, боялась показать.       И в этот миг, пока его пальцы скользнули к её щеке, Саша поняла самое страшное:       Она боится не его. Она боится того, что он в ней разбудил.

      Жуткий страх, готовый поглотить миры.