«Суженый, да ряженый.»

Съежившись у жаркой печи, отрок Лололошка, кутал нагие ноги в тепло. Пламень рубиновый, укрывал его хрупкие плечи. У стоп его стояла криница хрустальная, полная водицы ключевой. В длани его – обручальное кольцо, гладкое, на шелковой нити алой. Вздохнув тяжко, промолвил Ло шепотом еле слышным: –Час настал… И воспрянув, с кольцом вместе взял он чашу, дабы не уронить покровы стыдливости. Отворив врата, вступил царевич на крыльцо морозное. Ночь сия была канун Крещения Господня. Бабка Ло, старая знахарка, любила молвить в вечера сии: «В крещенский вечерок, в бездну полночную, всякая тайна явлена будет свету». Поставил Лололошка чашу на перила резные. Луна, полная и ясная, лила серебро на двор, превращая сугробы в палаты ледяные. Руки его трепетали, то ли от стужи, то ли от волнения предначертанного. Опустив кольцо в воду, начал он заклинание древнее шептать: –Кольцо-колечко, зеркало судьбы моей, покажи мне лик суженого, открой правду, сокрытую во тьме. Едва подумал Ло о том, что надобно льду дождаться, как та мигом сковалась. И ощутил Царевич дыхание ветра лютого, пламя свечей угасло вмиг. Вглядевшись, увидел Ло, как из мрака ночного надвигается дымка темная, и страх сковал сердце его. Губы его шептали заветные слова молитвы, наизусть выученные с детства, как лишь смогли споткнуться о постылый кошмар. Темный дым разрастался, и с каждой секундой обвивал его все плотнее. В этом туманном вихре Лололошка разглядел лишь ужасные руки, чьи пальцы напоминали хищные когти. Когти вонзились в его кожу, но царевич был за пределами боли — его не покидало лишь чувство ужасного предчувствия. Упав на пол избы, он, наконец, смог различить между клубами дыма зловещий лик нечисти. –Боги… Черт! – прокричал он, и его голос эхом отразился от деревянных стен. Над ним нависало нечто, олицетворение древнего ужаса: существо с чертами как человека, так и демона. Его глаза были огненными, вместо белков там пылали красные огни. Шершавая текстура хвоста, точно как у ящерицы, хлестала по бедрам Лололошки, заставляя его сердце биться в неистовом ритме. Вот он, демонический двойник, олицетворение самой тьмы, что родилось из его же страхов. Слезы, пробивались сквозь смятение, удушая последнюю надежду на спасение. Он дергался, пытался вырваться, но бес, с мертвой хваткой сжимающим его тело, лишь усмехался, как будто наслаждаясь его отчаянием. –Отпусти меня! – с отчаянным криком умолял Лололошка. Дьявол сверкал своими острыми, как лезвия, зубами. Затем, наклонившись, он заметил, как царевич вернулся к жизни, внезапно закрыв глаза, с первой горькой слезой, закатившейся по его щеке. Демон произнес, его голос, хрипящий и глубокий, обрел оттенок человечности на последних звуках: — Ты… Меня… звал?… Поднявшись, он взглянул на лицо Лололошки, который в тот миг раскрыл свои очи, полные страха и недоумения. — Н… нет… Черт, еще больше растянул свою улыбку и запел: — Кольцо-колечко, зеркало буйной судьбы моей, покажи мне облик суженого, открой тайну, сокрытую в сумраке… Лололошка сглотнул: — Н-не может быть… Внезапно в его нос ударил сладковатый, опьяняющий аромат, что вскоре наполнил его голову, как ядовитый дым. Головная боль стучала молот, в висках, а веки начали отяжелевать, будто покрытые мягким флоссом, унося его в объятия сна…

***

Словно золотом вышитые, сомкнулись вежды ясных очей царевича, оберегая от мира сего. Трепетал он, подобно агнцу, что едва узрел свет, чувствуя себя беззащитным под взором Вселенной. Не ощущал он опоры, будто парил в бездне, где,будто змей, кружились шепотки, звавшие по имени: «Лололошка…», «Лололошка…». Страх скользнул по коже, словно рой муравьев. Вдруг прикосновение к стопе обожгло его, исторгнув крик из уст. Другая длань коснулась живота, вызвав хмурую складку меж бровей. Прикосновение к ягодицам заставило их напрячься в немом протесте. Наконец пелена спала с очей Лололошки. Пред его очами предстал отрок дивный, станом высок и крепок, аки дуб вековой. Кудри его, цвета спелой ржи, волнами ниспадали на плечи богатырские. Широтою плечи те уподоблялись крыльям орлиным, а талия тонка. Очи же его, янтарем горящие, пленили взор царевича, будто чарами ведовскими. Сердце Лололошки забилось трепетно, и румянец алый зарделся на ланитах его нежных. Незнакомец прильнул к нему, прижимаясь телом нагим к телу царскому. Дыхание его обжигало уста сжатые. Чем ближе становился гость нежданный, тем охотнее царевич уступал ему. Уста их сомкнулись в поцелуе долгом и сладостном. Когда лобзание иссякло, незнакомец, очами янтарными не открывая, перстом своим коснулся сосца царевича, играя с ним. Лололошка тяжко вздохнул, главу запрокинув, и простонал: –Нет… Грех… –Ващец, – ответил незнакомец гласом бархатным, – Волен, утешу тя… И опустился юноша к грудям Ло, пленив в уста свои один из сосков, лаская его языком огненным. Лололошка, силы более не имея сдерживаться, позволил сорваться с уст своих стону жаркому, долгожданному. Отрок длань свою простер к озеру царскому, где плеск воды ласкал слух. Коснувшись жаром руки той, Лололошка затрепетал от сладости, моля о продолжении. Но коль тело и внимало утехам сим, разум вопил: «Грех то есть, ежели с мужем соитие творишь!». Да кто ж внемлет помыслам бренным в миг столь вожделенный? Бес блудный пожрал его душу. Бедро отзывалось трепетом на каждое движение искусное руки той. Из уст исторгались стоны сладостные. Движения же разгорались пламенем всё сильнее. И вот, достигнув врат блаженства, Ло изверг поток страсти. Отрок же зрел на творение рук своих с улыбкой блаженной и растворился в воздухе. Не успел Ло изумиться чуду, как очи его смежились. –Ах, что за диво приключилось! – шептали уста его, когда мгла опустилась на разум. Любо было сердцу его вкусить сей грех сладостный, ибо «запретный плод сладок».

***

Тем временем отрок царский, очутился в хоромах своих, объятый сумраком душевным. Словно древо, подсеченное бурей, рухнул он с ложа своего, и стон тяжкий исторгся из груди его. «Неужто видение то было лишь игра разума, тень на стене мироздания?» – вопрошал он себя. Гадал ли он в ту ночь, искал ли истину в зеркале грез? Лишь Всевышнему ведомо, что таится за пеленой сновидений. Вновь ниц пал он на ложе свое, и улыбка блаженная тронула уста его. Очи его сомкнулись, и узрел он сквозь пелену сна суженого. –Суженый, да ряженый, – шептал он, и сердце его забилось.