Игры Пита

Это было странно. И, на какое-то времяэто даже остановило слёзы, хотя глаза у меня, наверняка, и так красные и распухшие настолько, что любая камера покажет, как я ревел. Что это вообще значило? Что она имела в виду? Между мной и ею нет ничего. Между мной и Китнисс — тем более нечего обсуждать. Я всё ещё кручу это в голове, когда заходят Миротворцы и выводят меня за дверь. Мы выходим через задний вход Здания Правосудия, где я снова оказываюсь рядом с Китнисс и Эффи — они ждут у машины. И внезапно до меня окончательно доходит: я вот-вот покину Дистрикт 12 навсегда. А я не готов. Пока мы едем вдоль путей, к вокзалу, я пару раз украдкой смотрю на Китнисс. На лице у неё всё тот же жёсткий, собранный взгляд, так она выглядит весь день. Серые глаза блестят, но не от слёз, а от напряжения. Перед посадкой в поезд нас ставят перед камерами и она не выдаёт ничего, абсолютно никаких эмоций. Как только мы оказываемся в поезде, я на время забываю и про её лицо, и про всё остальное. Внутри здесь богаче, чем где-либо, что я видел вживую. Мягкие кресла, витражные бра, матовые стеклянные перегородки. В первом вагоне вдоль салона тянется стол, а на нём — еда, разложенная по золотым и серебряным блюдам. Я даже толком не понимаю, что это за блюда, только вижу, что всё мелкое, аккуратное и яркое. Кубики мяса и сыра на маленьких шпажках, крохотные пирожные размером с детский кубик, рюмочки с дрожащим, как желе, ярким красным, синим, зелёным. Эффи проводит нас через этот вагон и дальше, в следующий, где по узкому коридору сбоку тянутся двери. — Это твоя комната, Пит, — говорит она. — Я зайду за тобой к ужину, а пока можешь переодеться и принять душ. Я захожу и вижу огромную комнату: на одном конце большая кровать с толстым красным покрывалом. Ещё лампы, комод с большим зеркалом. В ящиках одежда. Я выбираю джинсы и футболку, кажется, они новые; по крайней мере, ткань одновременно мягче и плотнее, чем те поношенные вещи, из которых состоит мой обычный гардероб. Потом осторожно открываю дверь в ванную. Конечно же, там полноразмерная ванна и душ. Меня накрывает острое желание смыть с себя весь сегодняшний день. Уже под душем до меня вдруг доходит, что я, по сути, смываю с себя пыль Дистрикта 12 в последний раз, и от этого почти перехватывает дыхание… потом я встряхиваюсь. «Хватит драматизировать», — отрезаю я себе мысленно. Наверное, от меня ждут, что я тихо посижу в этой роскошной комнате, но мне не сидится. Я выскальзываю обратно в коридор и прохожу ещё вагонов шесть-семь, пока не упираюсь в открытый вагон с несколькими рядами столов. Самый большой накрыт на четверых: фарфоровые тарелки, несколько видов столовых приборов, салфетки, кубки. Я подхожу к окнам и отдёргиваю шторы. Поезд мчится так быстро — нам говорили, что двести пятьдесят миль в час, — что за окном всё сливается в одну размытую полосу. Я уже собираюсь отвернуться, когда ко мне присоединяется Хеймитч. На лбу у него пластырь, но в остальном выглядит он как обычно. Щурится на меня, будто пытается вспомнить, кто я вообще такой. Он ведь не видел, как вытаскивали моё имя, да и трезвым всё равно не был бы, чтобы запомнить. — Я спать, — бурчит он и, развернувшись, уходит назад, в предыдущий вагон, к своей личной комнате. Я сажусь за стол и минут двадцать просто разглядываю отполированную деревянную обшивку, пока в голове роятся обрывки мыслей про учебники, про комендантский час, стрекоз, кунжут и самогон. Я слишком перегружен, чтобы даже толком пожалеть себя. Всё превращается в один большой водоворот. Эффи и Китнисс заходят вместе. Китнисс переодета в тёмно-зелёный костюм, который удивительно ей идёт. На груди у неё золотой значок. Я украдкой смотрю на него, не желая, чтобы она подумала, будто я пялюсь: птичка, заключённая в тонкий круг. На сцене я его не заметил, значит, это был подарок на прощание. Я уже где-то видел этот орнамент — не помню где и когда, — но украшение выглядит подозрительно дорогим для дочери шахтёра. Эффи одаривает меня сияющей улыбкой: — Где Хеймитч? — Сказал, что пойдёт поспать. — Ну естественно, день выдался очень утомительный, — говорит она, садясь. Бровь у Китнисс приподнимается буквально на миллиметр, и я прекрасно читаю её мысль: «Утомительный для Хеймитча? Конечно…» Ужин подают по блюду за раз. Еда невероятная, ничего похожего мне есть ещё не доводилось. Ни один праздник, даже Осенний фестиваль, когда Капитолий присылает мясо, не стоит с этим и рядом. Для Эффи всё это, похоже, обычный день, а я сначала просто ослеплён самими цветами: оранжевый суп, розовые фрукты, жёлтые овощи, белейшее пюре. Всё до того вкусное, насыщенное ияркое, что я не могу остановиться, даже когда уже сытый, даже когда до тошноты. К шоколадному торту я подхожу уже с ощущением, что пара лишних кусков толкнёт меня прямиком к ведру и всё равно ем. Один кусок. Второй. В какой-то момент я перевожу взгляд на Китнисс и вижу, что и она не перестаёт подкладывать себе еду. К концу ужина Эффи делает замечание насчёт наших прекрасных манер за столом, и я искренне удивляюсь , ведь чувствую себя не иначе как голодным монстром, потерявшим контроль. Но она уточняет: по сравнению с прошлогодними трибутами, которые ели руками, «как дикари». В воздухе повисает пауза; и я, и Китнисс одновременно перестаём есть и смотрим на неё. Китнисс буквально меняется в лице. В прошлом году трибуты, как обычно, были из Шлака, возможно, её знакомые. И тут (я с трудом сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться) она очень аккуратно откладывает вилку и заканчивает ужин руками. Даже пюре. Даже шоколадный торт. Настроение у Эффи к моменту, когда мы заканчиваем есть и идём в другой вагон, уже заметно менее радужное. Там салон, похожий на гостиную, с телевизором во всю стену. Уже началась трансляция программы о Голодных играх, и вот-вот начнут показывать Жатву по дистриктам. По идее, именно здесь должен объявиться Хеймитч и смотреть вместе с нами. Как наш наставник, он обязан помочь оценить соперников. Но его нет, так что мы с Китнисс смотрим обзор молча. Я особенно внимательно всматриваюсь в Жатвы первых четырёх дистриктов. Дистрикты 1, 2 и 4 известны как Профи. Там — неофициально, конечно — детей с малолетства натаскивают в боевых навыках, чтобы в восемнадцать они могли добровольцами пойти на Игры и сражаться за «честь» представлять свой дистрикт. Дистрикты 1 и 2 особенно преуспели в производстве победителей, обычно чередуясь между собой, с небольшим перевесом, насколько я помню, в пользу Второго. Профи часто заключают союзы в первые дни Игр: захватывают ресурсы и вместе охотятся на слабых соперников. Основное напряжение зрителям доставляет момент, когда союз Профи наконец даёт трещину — в самом конце. Все особенно оживляются, если до финала добирается кто-то не из Профи, потому что все остальные — по крайней мере, в нашем Дистрикте 12 — их ненавидят. По сути, это почти Капитолий: их кормят лучше, любят больше, в арене за ними ухаживают. Я перебираю в памяти недавние победы не из Профи и вспоминаю только одну. Так что да, с высокой вероятностью тот, кто меня убьёт в этой первой трети трибутов. Когда я, наконец, выбрасываю этих мыслей о Профи из головы и снова смотрю на экран, там уже показывают пару из Одиннадцатого — здоровенного парня и крошечную девочку, а сразу после — повтор нашей Жатвы. Комментаторы, как всегда, снисходительны до омерзения, и раздражение во мне копится. Они воркуют о том, какая «милая» сцена с добровольцем, будто это забавный сюжетный поворот, а не пугающий до дрожи поступок. Наш жест в её адрес называют «забавной традицией». Потом показывают Хеймитча: как он шатается, валится со сцены. Мы у них сплошной повод для насмешек. Дистрикт 12. — Вашему наставнику ещё многому нужно научиться в вопросах поведения в прямом эфире, — фыркает Эффи, когда камера крупным планом ловит, как она поправляет причёску после падения Хеймитча. С такого ракурса заметно, что это парик. Вся накопившаяся во мне напряжённость вырывается наружу смешком: — Он был пьян. Как обычно, каждый год. — Каждый день, — неожиданно вставляет Китнисс. До этого она почти ничего не говорила, и в голосе у неё слышится приглушённый смешок. — Странно, что вам двоим это кажется забавным, — шипит Эффи. — Между прочим, ваш наставник — ваша единственная связь с внешним миром во время Игр. Он подсказывает вам, ищет спонсоров, договаривается о подарках. От него может зависеть, выживете вы или нет! И тут, как по расписанию, появляется сам Хеймитч. Он чуть покачивается, бормочет что-то насчёт ужина, потом вдруг икает. Дальше его выворачивает прямо на пол. На секунду выражение его лица настолько искренне озадаченное, что даже смешно, а потом он делает шаг вперёд, поскальзывается в собственной блевотине и падает лицом вниз. — Ну так смейтесь, смейтесь, — щебечет Эффи и выскакивает из комнаты. Мы с Китнисс смотрим друг на друга буквально долю секунды после того, как дверь за ней закрывается, а потом синхронно поднимаемся и, взяв Хеймитча под руки, тащим его куда-то не глядя. Он весь испачкан блевотиной, и от запаха у меня снова начинает опасно бурлить переполненный желудок. Мы волочём его до ближайшего спального вагона, того самого, в который он завалился днём, и останавливаемся. — Думаю… положим его в ванну, — говорю я, бросив взгляд на идеально заправленную кровать. Мы аккуратно опускаем его в ванну, старательно держась как можно дальше от того, что у него спереди, а я ловлю себя на странной мысли — и дело не в Играх как таковых, а в ситуации прямо сейчас. За все годы в одной школе я ни разу не заговорил с этой девочкой, и вот мы, за сотни миль от дома, вдвоём раздеваем и собираемся мыть взрослого мужика. Я чуть отворачиваюсь, мы стоим очень близко. — Всё в порядке, дальше я сам. Облегчение на её лице и в голосе почти ощутимое. — Ладно. Я могу послать кого-нибудь из капитолийцев помочь тебе, — предлагает она. Я качаю головой. Устал от того, что людям из Капитолия всё время подкидывают повод посмеяться над нашим Дистриктом. — Я справлюсь сам. Не хочу, чтобы они видели. Когда она уходит, я аккуратно раздеваю Хеймитча и включаю душ, пока вода не смывает с него всё, что надо смыть. Он едва издаёт пару звуков, почти не сопротивляясь. Потом я кое-как промокаю его полотенцем, перетаскиваю на кровать и укладываю. Поезд замедляется, потом на какое-то время останавливается, и я задерживаюсь в дверях, пытаясь понять, что происходит. Но через пару минут движение возобновляется. Я возвращаюсь в свою комнату. Моя старая одежда аккуратно сложена у изножья кровати, и я какое-то время просто смотрю на неё, испытывая почти непреодолимое желание надеть её обратно и вернуться мыслями в Дистрикт 12. Я встряхиваю головой, отгоняя мрачные фантазии. Мне сейчас не до них. И в голове на них нет места. Я не беру ни капитолийскую одежду, ни свою, просто ложусь голым на огромную кровать. Объективно, это самое удобное, на чём мне доводилось лежать. Но в контексте происходящего размеры и чуждость всего этого только мешают уснуть. Мне нужно спать. Я хочу рыдать. Не получается ни того, ни другого: я на взводе, напуган, всё ещё слегка подташнивает. Я не знаю, за что хвататься в мыслях: что я должен делать, как себя вести, даже на что вообще надеяться. В какой-то момент усталость всё-таки накрывает, глаза смыкаются, и, удивительно, ночью мне снятся только хорошие сны: о братьях, о родителях. От таких очень больно просыпаться. Утром я одеваюсь и снова выхожу в коридор, прохожу мимо всех спальных вагонов и попадаю в вагон-столовую, где уже накрыт завтрак, а Хеймитч сидит за столом перед огромной тарелкой яичницы, ветчины и картошки. Он машет мне, и я сажусь напротив. Я пристально смотрю на его лицо: сероватый оттенок загорелой кожи, мелкие морщины у глаз. Раньше мне почти не приходилось с ним общаться. Он платит хорошо, и ему хлеб доставляют прямо домой, а это — особая услуга. Но чаще всего это делал не я, а если и я, то просто оставлял хлеб у двери. Он редко открывает, обычно слишком пьян. Кто-то из обслуживающего персонала молча ставит передо мной кружку. Я думаю, что это кофе — пил его пару раз — но в глотке оказывается густая, сливочная, горьковато-сладкая горячая жидкость. — Вот чёрт, — вырывается у меня. Я сам вздрагиваю от собственных слов.ю при матери за такое давно бы получил по губам. — Вот же чёрт, — повторяю. — За это, пожалуй, даже не так страшно умереть. Глаза Хеймитча поблёскивают — мрачное чувство юмора ему близко. — Горячий шоколад, — поясняет он. Прежде чем я успеваю сделать второй глоток, влетает Эффи из салона. Наливает себе кофе, а Хеймитч начинает над ней откровенно ржать. — Ты уверена, что тебе не понравилось то, что ты увидела, дорогуша? — с лёгкой ухмылкой бросает он. — Сумасшедший! — бурчит она себе под нос. Я перевожу на него вопросительный взгляд, а он пожимает плечами: — Обычно я не сплю в чём мать родила, но если уж вы решили меня будить, чего вы ожидали увидеть? — орёт он ей вслед. Я краснею и хватаю булочку, чтобы скрыть смущение. В этот момент в зал входит Китнисс — всё в том же зелёном костюме, что был на ней вчера. Аппетит у меня уже не тот, что за ужином, и я просто ковыряю булку, не решаясь её есть. Смотрю, как ей подают кружку, она колеблется. — Это горячий шоколад, — говорю я. Она осторожно отпивает, потом глаза у неё округляются, и она залпом допивает кружку, торопливо сдувая пар, чтобы пить быстрее. Она принимается за еду и, как вечером, пробует всё по нескольку раз: яйца, ветчину, картошку, фрукты. Пьёт апельсиновый сок, клюквенный, а заканчивает второй кружкой горячего шоколада. Я стараюсь не пялиться, это было бы невежливо. И всё-таки в том, с каким удовольствием она ест, есть что-то притягательное. Может, потому, что это вызывает во мне недавнее, ещё живое воспоминание: каково это — по-настоящему чувствовать вкус еды и быть сытым. Больше чем сытым. А потом я вспоминаю: это наша старая история — моё желание, моя потребность — убедиться, что она накормлена. Зачем я тогда всё это делал, если в итоге всё равно пришло к этому? Из всех тяжёлых мыслей, которые мне приходится сейчас переваривать, эта — самая тяжёлая и самая мучительная. Не то, что мне приходится играть в эту Игру, не то, что конец, скорее всего, будет коротким и жестоким. Нет. Самое страшное — что скоро не станет меня. И её тоже. Несмотря на всё, что я когда-либо пытался для неё сделать. Я опускаю взгляд в стол, чтобы спрятать лицо, вдруг ужас этих мыслей начнёт проступать снаружи. Беру ещё одну булочку и пытаюсь макать кусочки в горячий шоколад. На вкус просто восхитительно. Хеймитч берёт стакан томатного сока и завершает свой завтрак, выливая туда содержимое фляжки. Впечатляет, насколько рано он начинает пить. Но на этот раз во мне поднимается раздражение, даже злость. До Капитолия нам осталось всего ничего, а все, что я сделал — это научился не блевать в стрессовой ситуации. Навык полезный, не спорю, но разве мы не заслужили чуть большего? Двадцать три года подряд дети Дистрикта 12 умирают под присмотром этого человека, а он относится к поездке как к очередному туру пьянки. Я собираюсь сформулировать всё это вслух, но Китнисс опережает меня. — Ты должен дать нам советы, — говорит она, осторожно, словно пробуя почву. — Вот вам совет, — отвечает он. — Постарайтесь не умереть. — И смеётся, будто сказал остроумие. Это слишком точно перекликается с последними словами отца. Я смотрю на Китнисс — она секунду смотрит на меня в ответ, после чего взгляд её жёстко каменеет. Этого достаточно, чтобы меня прорвало. — Очень смешно, — говорю я и сбиваю стакан из его руки. Тот падает на пол и разбивается с необыкновенно приятным звуком. — Только вот нам не смешно. Ответ прилетает быстрый, точный и эффективный удар в челюсть. Меня выбивает из кресла на пол, и я пару секунд лежу на полу, разглядывая звёзды в глазах. Китнисс вскрикивает, что-то тяжело грохочет о стол — и повисает тишина. — Ну надо же, — говорит Хеймитч. — Так у меня в этом году целая парочка бойцов? Я поднимаюсь, растирая челюсть. На столе лежит миска со льдом, я тянусь к ней, но он перехватывает мне руку. — Не надо, — шипит он. — Пусть синяк будет видно. Все подумают, что ты сцепился с другим трибутом ещё до арены. — Это против правил, — возражаю я. — Только если поймают, — усмехается он. Я мог бы поспорить с такой логикой, но Хеймитч внезапно выглядит настолько сосредоточенным, что я решаю заткнуться и посмотреть, что будет дальше. Он переключается на Китнисс. — Ты можешь попасть во что-нибудь кроме стола? — спрашивает он, и я только теперь замечаю нож, воткнувшийся остриём в скатерть. Она выдёргивает его и запускает в стену — лезвие втыкается точно между двумя панелями. Я никогда не был так ею впечатлён. А я, вообще-то, впечатляюсь ею часто. Хеймитч встаёт и выходит в центр вагона. — Быстро сюда. Оба. Мы подходим и встаём рядом, а он начинает ходить кругами, щупая нас, сжимая пальцами бицепсы, беря нас за подбородок и поворачивая лица то так, то этак. — Не всё потеряно. Форма у вас вроде ничего. Как следует вас причешут и сойдёте за привлекательных, — заключает он. Это болезненно напоминает: Голодные игры — не только про умения. Это ещё и конкурс популярности. Богатые жители Капитолия спонсируют любимых трибутов — тех, кто им нравится или на кого они ставят в ставках — посылками в арену: едой, лекарствами, оружием. Хеймитч вздыхает: — Ладно, предлагаю сделку. Вы не мешаете мне пить… — он тычет пальцем мне в нос. — А я остаюсь достаточно трезвым, чтобы вам помочь. Но вы делаете всё, что я говорю. До мелочи. Сделка та ещё, и наверняка ещё аукнется, но лучше, чем ничего. Я смотрю на Китнисс и говорю: — По рукам. — Тогда помоги нам, — говорит Китнисс и начинает спрашивать про стратегию, но он поднимает руку. — По порядку. Через несколько минут мы будем на станции Капитолия, и вас заберут ваши стилисты. Вам не понравится, что они с вами сделают, но не сопротивляйтесь. Китнисс уже собирается возразить, но он её обрывает, а я уже почти не слушаю. «Несколько минут?» Сердце начинает колотиться быстрее. Хеймитч мотает головой, словно отгоняя остатки похмелья, и выходит из вагона. В ту же секунду за окнами темнеет, и свет в салоне заметно тускнеет. Если мы и правда в нескольких минутах от станции, значит, это длинный туннель под горами к востоку от города. Потом свет внезапно возвращается, поезд замедляется. Как по команде, одинаковой для нас двоих, мы с Китнисс бросаемся к окну и отдёргиваем штору. Капитолий. Он заполняет весь северный горизонт за окном. Высокие здания рядами тянутся от нас до самой дымки вдалеке. Те, что ближе, над широким, низким зданием вокзала, всего в пять, шесть, семь этажей. Некоторые кажутся полностью стеклянными, отражают яркое голубое небо. Другие деланы из камня, выкрашенного в ядовито-яркие цвет: розовый, жёлтый, зелёный. Именно здесь, думаю я, Эффи смотрелась бы как дома. На платформе около вокзала собралась огромная толпа. Лица прижаты друг к другу так плотно, что кажется, их не меньше, чем жителей Дистрикта 12 собирается на площади в День Жатвы. Поезд ползёт к станции, и люди у путей начинают показывать пальцами и махать нам с восторгом. Я успеваю разглядеть лица, превращённые в маски толстым слоем косметики, неестественно длинные ресницы, кожу окрашенную в фиолетовый, зелёный, розовый. Китнисс отступает, словно вид этого её отталкивает, а я проглатываю слюну и улыбаюсь, машу в ответ. У меня нет боевых навыков, так что популярность у публики — мой единственный возможный шанс. Толпа исчезает из поля зрения, когда поезд скрывается под навесом станции. Я вздыхаю и оборачиваюсь к Китнисс, а она смотрит на меня с странным, оценивающим выражением. — Кто знает, — говорю я. — Вдруг среди них есть кто-нибудь богатый.