Часть 1
16 ноября 2025 г., 21:45
Гордая, туманная Крымская ночь, каким-то незримым облаком мутнила разум, да мягчала и без того тяжёлые ноги. Вы молча плететесь вдоль набережной, вслушиваясь в тихий ропот волн, да в треск песчинок меж асфальтных плиток. Из светил -- одинокая луна, что плавно волновалась в зеркале слабого морского течения, блеклые фонарики, от коих в глазах рябит, да твоя тонкая сигара, с явной отдушиной вишни в запашке, что ярко тлела с особой активностью, как только ты решишься вновь задавиться никотиновым дымом.
Рядом с тобой идёт твой любимый. Если быть вернее, Саймон. Он шагает так же медленно, как и ты, заглядываясь себе под ноги, да пряча руки в карманы, лишь бы влажность черного моря да холод ноябрьского полуострова так не кусались.
Его рыжие кудри пропитались солёным воздухом, становясь ещё более кудрявыми и заставляя чувствительные уши подрагивать время от времени, наверняка, от желания согреться кое-как. И ты это желание понимаешь и сам, ведь теплым кончиком владела лишь тлеющая сигарета, а кончики твоих пальцев -- прокажались коварным холодком, невольно превращаясь в живые сосульки, ну так, по ощущениям.
Если честно, то молчание немного напрягало, до противного покалывания в конечностях, а желание взять за руку возлюбленного -- охотно копошилось в голове, простучивая в нервную систему и пытаясь указывать спинному мозгу план действий, от которого отмахиваться не хотелось, лишь мозг попрекал, дублируя в голове воспоминания свежего инцидента.
Вы, парочка, конечно, милая, как отзываются о вас все знакомы, но и определенно идиотская, хоть и считается это некоторым стереотипом и вызывает сомнение. Как же так, два юноши, с блистательным складом ума да отсутствием конфликтности в отношениях, и вести себя по-идиотски? Но все же, стоя на причале у морской глади вы успели разругаться, и, подобая жанру, по какой-то ерунде, от воспоминания которой даже становится немного смешно, а то и неловко. Стыдно перед людьми, которых отчасти вы обманываете, выставляя себя зрелыми и смелыми.
Но в голове все ещё скачет мысль. О несправедливости и желании. Теми же руками, какими хотелось вобрать чужие пальцы в свои, ты потряхивал бесщадно и с наглым, хрипящим хихиканьем, товарища ближе к морю, угрожая, к счастью, в шутку, что тот полетит прямиком туда, к обществу медуз и ядовитых рыбок, коих было видно по жуткому свечению их био-системы в полнейшей темноте. Саймон шутки не оценил, испугался сильнее, чем хотелось бы, заставил испугаться и тебя, как только от резких телодвижений вы действительно чуть не оказались в воде, и на конец, словесно подрались, обвиняя друг друга в безрассудности действий, да критикуя ситуацию в целом и по-своему. Все же, за то, что тот протоптался тебе по ногам, хотелось немного больше по обижаться. Глупость то какая.
Ты не извинился.
Извиняться первым гордыня не даёт, ведь ситуация, действительно, очевидно глупая. Но а сожаление, сущность такая, конфликтующая с гордостью, душит похлеще сильной затяги, хотя бы от того, как жалобно выглядит твой парень. То сожаление -- коварно и доминантно. И даже если Саймон яростно на тебя ругался пару минут назад, ты, как себе же на зло, чувствуешь только его разочарование.
Потерянный, напуганный, и немного растерянный. Его изредка судоражит, иногда он замедляет шаг, метаясь взглядом от куста к кусту, да прокусывает и без того болезненно-сухие губы, забывая о том, что тревогу он с них не прокусит. Не хочется об этом думать. Не хочется думать о том, что он чувствует себя так из за твоей тупоголовости.
Шаг резко замедляется, меняясь скоростью с мыслительной деятельностью, а через пару секунд ты уже и вовсе останавливаешься, отдаваясь в порок раздумья, да лицезрея на себе родной, обиженный, и вопросительный взгляд, осматривающий тебя с ног до головы, и пытающийся понять -- в чем дело.
Когда он смирно стоит, в голове танцуют чертики, настаивающие на чем-то не типичном, но все же, Патрик имеет смелость подойти вновь вплотную, заставить парня выровняться, чтобы чуть выше тот казался, да молча пытаться игнорировать взгляд голубых глаз, кои напоминали светлое небо, когда вокруг иронично темно.
С этим взглядом ты, очевидно, не справишься. И когда Саймон, твой рыжий щенок, на тебя обижен -- это тоже что-то из разряда невыносимого, терпкого. И хочется выдрать себе язык в такие моменты, ведь для чего он тебе, если ты не можешь прикинуть себе извинений? Но, руки себе отрывать, покамись, не хочется. Они ещё могут показать твое покаяние.
Ты слабо хватаешься губами за ароматную сигарету, освобождая руку, и имея теперь полную возможность пошуршать теплой дубленкой, снимая ее с себя, да не стыдясь холода, набрасывая ее на чужие плечи.
Некоторое время вы все ещё просто стоите. Саймон тупится себе в ноги, слабо подвиливая хвостом, да поглаживая мягкий воротник даренной накидки. Ты же нервно затягиваешься, ощущая, как вишневый вкус не спасает тебя от переизбытка волнения и, в последствии, дрожжи по всему телу. Мурашки бегут не только по коже, но и по извилинкам мозга, принося тебе ясную, понятную мысль -- этого не достаточно, а ведь ты ещё и догадаться не можешь, чем же ему подсобить?
Ты все ещё виноват.
И, может, ситуация, очевидно глупая. Но чувство вины этой логике придерживаться не хотело.
Ты закусываешь проколотые губы, в моменте вздрагиваешь, резко выдыхая, да от нетерпения выглядывая в бок, как бы пытаясь убежать от тяжести собственной вины хотя бы глазами.
Ты шепчешь себе под нос яростное "блять", крутишь в голове бестолковые "прости", да действуешь немного импульсивно, перебирая изо рта сигарету в пальцы, не медля проползая руками по чужому торсу, да заключая руки в замок на дружеской пояснице, уже ощущая, как скоро твоя поясница не выдержит находится в таком положении.
Сбивчивое дыхание концентрируется на острых ключицах, скрывшиеся под слоем теплой пряжи, и ты резко задерживаешь темп дыхания, когда холодные руки ложатся на твою спину, изначально не решаясь, но через пару секунд начиная проходиться поглаживающе по широчайшей мышце, ответно лаская и поддаваясь тактильным извинениям, он расслабляется, слабее сомневаясь в правильности своих действий, и ерзость мягких пальцев немного жалит жаром, и больше ты не в силах бороться за привычный темп дыхания.
Не знаю, с чего это так может разнести, но чем дольше ты его обнимаешь, чем дольше пропитываешь его свитер своим испепеленным дыханием, чем краснее становится твой кончик носа от чужого тепла, тем сильнее хотелось раствориться в руках, тем сильнее хотелось остаться щекой у чужой качающейся грудной клетки, тем сильнее хотелось распоясниться, отречься от привычного принципа хотя бы разок. От кого, от чего распоясниться? Глупейший вопрос. От гордыни, закрывающая доступ к простой фразе: "прости меня, я люблю тебя". И ведь даже в голове это произношение режет язык.
Вокруг — застывшие рифы, давно превратившиеся в лесистые горы, дарящие тебе возможность продышаться свежим воздухом и отпустить все колебания вон. Но это не помогло. В горле хищно прячется тревожный ком, от которого хочется избавиться прямо сейчас и только сейчас, и какая жалость, что свежий воздух его развеять в не в силах. Он ставит условие — либо сказать, либо молчать. Ты выбираешь приподнести к поджатым губам тонкую сигарету, вплести ее едкий дым в свисающие пряди тыквенных кудрей, да с жалким шиканьем потушить ее об ладони, пряча окурок меж зажатых фаланг отмороженных пальцев, поняв, что и сигаретный дым тебе не в помощь.
И пока что, пока тебя не отвергли, ты ласково цепляешься за чужое бедро своим хвостом, стараясь шипами в кожу не впиваться даже совсем чуть-чуть. Рокотающий ток в лампочках немного барахлит, сбивая с толку и раздражая, и это прибавляет смелости показать что нет, это — не единственное, чем ты постараешься загладить свою вину…
...
Чтож, ты цепляешься в чужие объятья хищнее, как-только встречаешь чужой поцелуй на своем рогу, да тяжесть щеки на макушке. Твои черные когти скрипят по большой дубленке, а сердце невольно скрипит в унисон с зубами, кои сжаться решались от некоторого чувства злости и обиды, но уже не на Саймона, а на самого себя. Вот ты уже и подобрался, всего то за три минуты к мысли, что ты -- немыслимый придурок, посмелившийся на обиду безобидных.
В моменте хочется плакать, реветь, терзать, вцепиться в чужую кожу, в надежде не причинить боль, а слепиться в одну единую массу, но этого он себе точно не позволит. Позволит лишь, потеревшись, умкнуться в чужую шею, смазно поцеловать разок, второй, понадеяться, что шум морских волн не перехватит твой ропот, да тихо пролепетать по секрету всему миру и свету:
—Извини меня, дорогой, я дурак.
