пустота

пустота была тем, что окружает его. она везде: в сердце, в словах, в жизни. стоит ей только исчезнуть, как в голове раздаётся ужасающий шёпот мыслей. он не заткнётся просто так. не исчезнет, словно не рождался. стоит включить музыку, завести разговор - мысли станут тише, чуть послушнее и менее агрессивнее, тревога и безнадёжность притупятся. но никогда не отпустят. как бы он не молился ночами, как бы не кричал, не выполнял желания этих мыслей - резался, как бы не падал в обмороки и реки. никогда. это безвыходная ситуация. стоит лишь подумать об ужасе предстоящей ночи, и тело замирает, а ком из нервов и криков начинается крутиться на подкорке. долгожданная пустота в сердце и голове не лучше этого потока. хаос прекращается слишком резко, из-за чего мозг впадает в оцепенение. нет никаких чувств. нету ничего. он может часами смотреть в одну точку, пока вокруг не набегут яркие пятна. он может лежать на кровати, ни о чём не думая. просто лежать, как бревно или умерший человек. было бы славно помереть. и в этой пустоте - апатии, есть лишь безнадёжность. не та, что в круговороте. она не кричащая. в апатии мечта лишь одна - не чувстововать. и, по сути, она и исполняется. вот только затягивает сильнее. словно жгут на руке, который нельзя снять из-за сильного кровотечения, однако сжимает он до слёз. состояние может длиться неделями. иногда, в совсем редких днях, на ум приходят омерзительные мысли. "не хочу". в те моменты он назывет себя "великим нехочухой". гнусные черви твердят "не хочу жить", "не хочу засыпать и просыпаться". подытожив их он понимает лишь одно - он не хочет жить. в дни пустоты бутылок становиться больше, в квартире - холоднее. в серой и пустой однушке, едва ли есть места чему-то тёплому. тут холодно. безумно темно, сыро, противно. и ведь нельзя показывать настоящего себя! никогда нельзя плакать. ведь иначе зачем был этот образ доброго и милого, легкомысленного парниши? и вечные мысли показывать нельзя. всё, что в его власти - менять их русло. целыми днями прокручивать одни и те же сюжеты, искать ходы и угадывать будущее. он правда пытался отвлечься. мог бы поклясться, он правда пытался. просто ничего не вышло. он слушал музыку. очень много, очень громко. часто играли песни с огромным количеством слов. по началу, где-то около месяца, это и вправду помогало. он не думал - запоминал припевы и куплеты, открывал всё больше новых жанров. а потом, в один из дней, на него накатила апатия. ледяная пустота. и он уже не мог слушать музыку - его тошнило от любых звуков, тошнило от голода, от мыслей и от жизни. когда недельная апатия прошла, музыка уже не спасала. он думал даже под крики. он пытался сбежать от мыслей гуляя. это, пожалуй, единственное, что и сейчас помогает помимо порезов. даже алкоголь не затыкает поганых мыслей. ему нравится гулять. ему нравится ощущать прохладный ветерок летом, лёгкую морось в волосах. нравится смотреть за прохожими и думать о том, куда же все эти люди идут. ему нравится следить за котами и птицами. нравится журчание рек и замёршие лужи. таким пустым и холодным людям, как он, мало что нравится, однако если он что-то любит, то любит это сильно и вечно. а ещё ему очень нравится приходить в холодную квартиру как гостю. будто он тут не живёт - словно у него другой дом, гду его ждут, где теплее. это маленькое заблуждение, которое помогает ему не сойти с ума окончательно. рисование - его тайное хобби. оно расслабляет, помогает не думать. однако это - тайна. поэтому на работе спокойствие приходится прятать по карманам. ему нравится рисовать одному, в тишине, однако всё чаще это происходит от страха, от мыслей. ощущалось, что рисует он теперь по чужой указке; что ему нельзя так портить искусство. подлый, - шептали мысли. они много чего говорили. так много, что он боится теперь представить, что ещё они придумают. кажется, потолка в фантазии нет. захотелось выть. или повеситься. *** черти не заткнутся - они заставят его резать свою плоть, чтобы убедиться в чёрной крови, в том, как он жалок и отвратителен. зажмут в угол, вынудят сьёжиться, сжаться и молиться о конце своих дней. самое страшное, что мысли могут произнести: "этому нет конца. завтра всё повторится. и послезавтра. и на следующей неделе. так будет вечно". тогда начинается дикая истерика. глаза резко распахиваются, безумно хочется бежать или кричать, а холод преребирает каждую косточку, каждый орган. ему уже не так страшна боль. в таких приступах она отрезвляет, и жутко, жутко ранит. он боится и ненавидит боль, однако это всё, что ему подвластно. он правда сопротивлялся. лет семь назад уж точно. сейчас это просто бессмысленно. он привык к этому аду. всё, что происходит с ним - не так уж и страшно. оно ведь когда-нибудь пройдёт. надо подождать, успокоиться. селфхарм ни к чему. разве что он сможет забыться, переключиться на боль и наказать себя за ничтожность. и так ли в итоге была хороша светлая сторона?.. да. это просто его тело и разум застряли во тьме. дело в нём. так почему бы просто не избавиться от себя?.. *** он не ест вторые сутки. тянет в сон. не хочется ничего, кроме смерти. по-сути он и вправду ничего не желает. да и сам остаётся никем. банальщина. гнусные мысли снова подбираются к тому ужасу, что заставляет вжиматься в матрас и молиться. они близко. очень близко. и нож. он тоже. боль не является слабостью. только не физическая. моральная - да, ещё какая оплошность, а вот порезы - признак контроля. он всё ещё в этом мире. всё ещё дышит. всё ещё жив. омерзительно. руки болят, по ним течёт кровь. "достань до вен, почувствуй, как бьётся твоё сердце. убедись, что кровь чёрная, дьявол". он загнан в угол. бежать и не было смысла. бесполезно дожидаться ночи, чтобы думать об этом. а думает он об этом постоянно. страшно. ноги покрыты мурашками, тело дрожит. холодно!.. очень холодно. тёмная и холодная квартира. тут ли его место? должен ли он быть тут? он один. ему холодно и страшно. убеждать себя, что это временно - уже не помогает. чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт... он не слышал, как открылась дверь. он не слышал ничего, кроме мыслей. чьи-то шаги не заставили его оглянуться, или хотя бы открыть глаза. а вот грохот чего-то большого разбудил. зрачки резко сузились. дверь была заперта. - что за хрень, осаму!? какого чёрта!? - назойливый. вредный. тёплый. живой. - чуя?.. - он и не замечал, что плачет. никогда не чувствовал себя так стыдливо. в глубине сердца он ждал кого-то. кого-то рыжего и низкого. и вот он тут. а что говорить-то? извиняться? какая должна быть реакция? - ты, чёртов эгоист! - чуя прошёл в комнату, присел на корточки, заставил посмотреть в глаза. глубоко в глаза. возможно, в отражение души. его или дазая со всеми демонами - не так уж и важно. накахаре надо было сказать что-то важное и даже больше. но слов просто не было. а что вообще можно сказать, видя, что человеку плохо? "всё наладится"? ни за что. это - такая же ложь, как и скорое счастье, спокойствие в туманном ночном переулке, страшная гроза в море с подплывающей акулой. разве станете вы врать сомому себе, что сейчас акула уплывёт, а шторм закончится? его демоны не боялись чую. они никогда не чувстововали, и именно поэтому он тоже ничего не ощущал. скользкие мысли горчили на языке, солью катились из глаз. ничего не поделать. от этого не избавиться. дело лишь в нём, в его больной голове. стоит отправить чую домой. в тёплый и светлый дом. туда, где пахнет мандаринами, чаем, рисом и чуей. - уходи, - еле слышно прохрипел он. столько слов растворились на языке, или умерли гораздо раньше. не важно, ведь суть он передал. ему никто не поможет. такова суть неплноценного - вечные страдания и пустота. - ни за что. чёртов придурок! - он даже не знает, на что именно злиться. первое, пожалуй - халатное отношение к жизни. для осаму она - просто игрушка, неудачная шутка и клок пыли. срываться нельзя. молчать тоже. - осаму. скажи мне, что я могу сделать для тебя? как мне тебе помочь?.. он не мылся около двух недель. волосы были отвратительно липкими, на голове стоял одним словом ком, а запашок от его туши был адским. ему не хвтатало сил банально встать. но чуя обнял его. грязного и разбитого. тёплый, милый и родной накахара обнял бесполезного, глупого, чёрного осаму. такого точно не бывает даже в мелодрамах. чуя и правда пахнет мандаринами. хочется просто остаться рядом. мысли не заткнуть, но он привык. это так же легко, как и научиться говорить без акцента. - ты ведь знаешь, что от этого не спастись. - выговорись мне. просто расскажи, что тебя тревожит. посмотри на меня, осаму. видишь? я тут. я всегда был тут, - он ткнул пальцем в его грудь, которая всё ещё поднималась. в голубых глазах почему-то оказалось спокойствие. и чему тут радоваться? грязным мыслям, слезам, слабости? - пожалуйста, пообещай мне только одно. всего одна просьба. самая сложная в мире. не убивай себя. - я не могу. ты же знаешь. я просто неполноценный человек. - и тут, как порыв ледяного ветра, все мысли скрутились в чёрный ком. они завертелись. комната и вправду теперь не его - тут есть лишь мысли, мысли, мысли, мысли, чудища, мысли, мысли, чудища, чьи-то глаза... он вырубился. *** собственная квартира была серой. чуя был ярким. не то, чтобы дазай никогда не думал о нём, просто любые мысли сводились к одному - он нужен ему лишь из-за способности. будь она у кого-то ещё, он бы и рядом не стоял с дазаем. он ведь такой серый и грязный. кому нужны лишние заботы? явно не ему. квартира чуи такая, как он и запомнил - светлая, с запахом мандаринов, уютная и тёплая. накахара выглядил по-домашнему тепло. чувство дежавю тут казалось даже неуместным: осаму никогда не видел такого чую, такую заботу в его глазах, не видел его квартиры в таком свете, а казалось, что он тут живёт с самого её основания. его даже не волновало то, что засыпал он у себя дома. он не ответил на вопрос чуи, как ему помочь. ему уже ничего не поможет. нужно уйти. он не тот человек, что может сидеть тут; он не тот человек, которому нужна помощь. лёгкие наполнились пустотой, голова - ветром. всё стало так безразлично, что осаму мог бы вскрыться прямо тут - и совесть не замучала. да хоть спиться! легкотня! в пьяном бреду он попытался что-нибудь сделать. почему-то тело не слушалось, и он тупо пялился на чую. интересно, он догадается о том, что в дазае сейчас пусто? это даже не боль, это нечто страшнее и могущественнее. - осаму?.. захотелось спать. голова, наполненная ватой, заболела. чуя пробормотал что-то ещё, потом взял за руку, но дазая это не касалось. его вообще ничего не касается. он просто хочет спать. - я спать. - только сказал он. а потом уснул. *** им надо было поговорить. это была прихоть чуи и вынужденная мера дазая. между психологом (а дальше, если мыслить трезво, он дойдёт и до психотерапевта) и чуей он выбрал второе. безоговорочно. конечно же на приём к психологу накахара его запишет. или уже записал. это ведь чуя. оставалось самое простое - поговорить. ну подумаешь, пооткрываешь свой рот, попроизносишь буквы, чего бояться, - пытался успокоится осаму. пульс был бешанный. даже смертная казнь не была такой страшной. ладно. он смог победить фёдора, умеет контролировать дыхание, может пытать. он сумеет поговорить с самым дорогим человеком. ну и что такого случится в мире, если чуя всего-навсего оттолкнёт его? ничего. - тебе чай или кофе? - разговор было решено провести на светлой кухне. огромные окна завораживали. невозможно оторвать взгляд от вида города: от крыш, бегущих по ним котов, мелькающих машин, колышущихся деревьев. улица погружалась в вечер. лампа тишо звенела. так спокойно... - тебя. - он задорно хмыкнул, так и не оторвав взгляд. - н-не шути так... значит, пьём чай. кажется, ты кладёшь три ложки сахара. - шутка. конечно, это шутка. он сам и есть шутка. неудачная, омерзительная шутка. - погоди, - осаму прервал свои пустые мысли, и только переведя отуплённый взгляд на чую смог нормально подумать. точнее, заметить. розовые уши. какого?.. - ты чего? - чуя провёл пальцами по губам, потом по носу. вроде бы не испачкался. он тоже немного подумал. осознал. покраснел больше. отвернулся. - эт-то ничего не значит. - о нет, это значит всё. - когда-нибудь он научится озвучивать не все мысли. когда-нибудь перестанет есть так много. когда-нибудь полюбит жизнь. но явно не сегодня. неловкий выдался разговор. а им ещё всю ночь болтать о нём и его пустых проблемах. как же это стыдно! ну не нужно чуе лезть в этот омут! он же просто захлебнётся там, испугается, растворится. - ладно. рассказывай. - он помешал ложкой чай, поставил чашки на стол. немного подумав, добавил, - можешь не смотреть на меня. пора начинать. - оу, эм... - на глаза предательски выступили слёзы. как же не хочется начинать думать об этом! как же хочется забыть о том, кто он! почему память не стирают?! как же это жестоко и несправедливо! он заревел. крючок, который вечно приставлен к голове, спустили. выстрел оказался холостым. - я так не могу!.. ты ведь зн-наешь, чт-то я - чел-ловек с чёр-рной кровью. я не могу!.. эт-ти мысли!.. я всё обдумыв-ваю по сто р-раз!.. нет у меня мес-ста на этой стор-роне!.. он запнулся, когда чуя обнял его. прижимаясь к груди, он чувствовал, как слёзы, смешиваясь с соплями, пачкают футболку. как же это противно! как же он омерзителен! грязный поганец! и тут всё стихло. часы, которых дазай не замечал, стали давить своим тиканьем. слёзы кончились. - ты ведь знаешь, кем я был в мафии. такое не забыть. и иногда я чувствую, что могу занять место мори. я не хочу быть таким. а ещё эти кошмары... в них ода зовёт меня. очень живо зовёт. так и хочется сорваться к нему. мне стоит умереть... иногда меня одалевает пустота. она холодная. очень. а ты тёплый. горячий. живой. не хочу отпускать тебя никогда. ни-ког-да. хочу умереть с тобой в один день. видеть твоё лицо каждое утро. ты прямо бесишь меня, когда вспоминаю тебя. завидую. я очень завидую. ты так смог отпустить их, а я... всего один человек!.. - кажется, дазай признался в чём-то слишком сокровенном. однако у них было негласное правило: не использовать настолько интимные вещи против друг друга. это подло и низко. чуя молчал, как молчат люди, когда им рассказывают что-то ценное. у дазая не все дома. это он понял давно. резкое спокойствие - доказательство. порезы - прямое доказательство. возможно, это даже угроза. нет. скорее крик. безысходность. до чуи долго не доходило, при чём тут его лицо по утрам, смерть в один день. а ещё дазай как-то говорил, что ему нравятся его волосы. и про глаза то же говорил. и про веснушки... он резко отстранился, чтобы заглянуть в эти бессовестные глаза. твою мать. - ты ведь не шутишь. скажи мне прямо, что ты хочешь от меня. - его сиплый голос оказался слишком громким в тиканье. как долго он молчит вообще? - я не шучу, чуя. я хочу быть с тобой. мне не помогут люди, они не изменят меня. но ты - не просто человек. ты - звёзды, цветы, коты, тёплый чай, лёгкий поцелуй, пустой вагон метро, музыка. ты лучше человека. этот мир не достоин тебя. уж я-то знаю, какой этот мир. - пустота отступила, тошнота врезалась в глотку. обычно на горле пальцы, но сейчас пусть лучше она. страшно. любовь всегда страшна. это не только счастье. любовь может поддержать, вытащить со дна. вот только не всем это надо. чуе вот не надо. он ему вообще ничем не обязан. - мы справимся. - таков был самый верный ответ. мысли разом отступили. никакой тревоги, ведь рядом теперь будет чуя. его чуя. - обними меня, мне холодно.