принцесса

***

      Димочка стоит в прихожей напротив настенного зеркала в пол, рассматривая свое отражение в нем: осветленные волосы небрежно уложены, одежда идеально выглажена, ни одной складки. Губки по привычке дует, глаза чуть щурит, наслаждаясь своим внешним видом, пока сзади его ждет Сережа, сложивший руки на груди и наблюдающий за своей принцессой. Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как Кай собой любуется перед выходом. И, наверное, он продолжил бы смотреть на эту сладкую картину и дальше, если бы время не близилось к 7 вечера и оба не были на грани опоздания. И если Сережу, в ожидании переминающегося с ноги на ногу, это еще как-то волновало, то Ицкова – совершенно нет. Его волновали только его внешний вид, что всегда был безупречным, и похвала вперемешку со словами о любви от Дмитриева.       — Ты долго? Мы уже скоро начнем опаздывать, — он чуть хмурится, не отводя взгляд от парня.       — Не опоздаем, дай мне пять минут. Заебал.       Грязная нецензурная брань с его аккуратного рта так слух и режет, заставляя злиться чуть больше, чем он злился до, да хмурить отсутствующие брови. По-хорошему, за такое стоило бы оставить на его очаровательном личике красный след от пощечины – в воспитательных целях, конечно. Но Димочку Сережа любит слишком, такой грубости в адрес своей принцессы позволить себе не может, потому обходится малейшим: подходит со спины, за худое плечо разворачивает к себе левой рукой, правой же хватая Ицкова за волосы на затылке. На себя тянет, чтобы боль почувствовал, но слабую. Тянет аккуратно, с оттяжечкой, почти нежно, но ощутимо. Заставляет поднять взгляд зеленых глаз на себя и упивается этой властью над старшим, пока тот строит из себя милашку-недотрогу, непонимающе хлопая своими длинными ресничками. Ну и шлюха.

***

      Яркий свет режет глаза, люди вокруг активно что-то обсуждают, создавая фоновый шум, но Дима наслаждается – быть в центре всеобщего внимания ему нравилось, когда все восхищенные взгляды были направлены на него одного, и разговоры были только вокруг его персоны. Хотя, честно, сейчас это все отошло на второй план, если и вовсе не на третий, ведь пока рядом сидел Сережа, шепча на ухо слова о том, как он сам заебался сидеть здесь и, наверное, что все же им стоило остаться дома, на остальной мир становилось все равно.       — Единственное, че меня до сих пор держит здесь – это факт, что твое сладкое личико здесь буквально на каждом углу, — продолжает свой спич, не отрывая взгляд от аккуратного диминого профиля.       Димочка улыбается уголками губ на все эти ласкающие слух фразы, глядя на Сережу, а после переводя взгляд на одну из множественных фоток на стенах. В этот раз Ицкову предоставили возможность стать лицом локального бренда одежды, от чего он не стал отказываться, хоть и шмотки, честно, были второсортными. Посветиться на публику лишним никогда не было, тем более, когда мордашка красивая. Это уже слова Майса, ничего личного.       В этом, наверное, и была вся суть человека медийного – посещать бесконечные мероприятия для таких же крутых и молодежных рэперов, как они, типа шарящих за свагу и стиль, красоваться на обожающую их публику, а по возвращению домой плакаться маме в трубку, что устал, как в детстве после проверочной по математике; мам, ну математичка дура просто, не ругайся, я исправлю, ну мам.. Ладно, плохой пример. Не суть важно. Важно, что сейчас все совсем не как в детстве – мама уже не отругает, мама далеко, а рядом маячит перспектива горячего секса вечером с любимым после всей этой показушной хуйни, пока Майс срывался с шепота на легкие незаметные поцелуи под горящим ушком. И кто тут шлюха еще получается? Они оба. Конечно они оба, ведь с пухлых губ от нежных поцелуев на чувствительной до безобразия кожи срываются шумные вздохи, и, наконец, никаких грубостей и недовольств. Сейчас Дима почти полностью доволен, лишь за исключением того, что они не лежат на их мягкой постели, а сидят в этом душном помещении и вынуждены ждать показ. Придется потерпеть.

***

      Домой они возвращаются поздно – часам к двум ночи, заебанные, но такие же ебануто-влюбленные друг в друга. Тут уже и никакая усталость не остановит их на пути к желаемому, когда с диминых плеч на пол неаккуратно спадает темный плащ, а с ног он уже более бережно стягивает рики, а Майс, будучи истинным джентельменом, дожидается, когда его принцесса окончательно разуется и целует ненаглядного в губы, прижимая к стене и уже по привычке втискивая колено между чужих ног. Руки сразу же обвивают чужую шею, отвечая на поцелуй, и, не отстраняясь, прямо в него выдыхая:       — Я весь вечер этого ждал пиздец как, — чуть углубляет поцелуй и преданно жмется к телу. Нужно же хоть иногда разбавлять свою мразотность тактильностью и лаской.       — Поэтому щас трешься об меня, как сука? — смеется.       Пусть смеется, он Сереже это еще припомнит. Потом. Когда закончат, если не забудет.       — Завались.       — Еще одно слово – получишь по ебалу.       — Да? — конечно, Кай в это не верит. Конечно, он знает, что это все лишь на словах, и никто никого пиздить не собирается. В их отношениях процветает только любовь и взаимопонимание, никакого рукоприкладства.       — Займи лучше свой рот чем-то более полезным, — выдыхает Сережа и давит на чужой затылок, заставляя опуститься коленями на кафельный пол.       Так уж и быть, сегодня он поиграет в послушного, думается Ицкову, когда его пальцы касаются пряжки ремня, расстегивая ее, а после и ширинку джинс. Стягивает их старательно, но нарочито медленно, желая повыебываться и показать свой гадкий характер хотя бы здесь, пока голубые глаза неотрывно наблюдали за руками нижнего. Хочется поторопить, потянуть в очередной раз за волосы, но старательно терпит, негласно передавая своей малышке позицию главного. Хоть и на пару минут.       Горячей кожи касается контрастно-холодный воздух, вызывая мурашки и тихий вздох со рта. А следующее действие и вовсе стон, которого Сережа и не думал стесняться, ведь в этом был весь он. Пухлыми губами касается влажной головки, языком слизывает выступившую смазку, берет на половину и по-сучьи втягивает щеки, выбивая еще больше стонов сверху. Хочется любимого порадовать, сделать ему приятно щас, потому пропускает сразу в горло, прикрывая слезящиеся глаза – носом же касается гладко выбритого лобка, а на затылке чувствует ладонь, что ненавязчиво надавливала, не давая отстраниться. Когда хватка ослабевает все же отстраняется на пару секунд, губами причмокивая и глотая кислород. От члена до губ тянется ниточка слюны, и Дима облизывает губы, поднимая совершенно послушный взгляд на Сережу. Вот бы он таким послушным был чаще, думается Майсу. Таким он нравится ему намного больше.       Чувствуя, что еще пару минут, и он кончит, Дмитриев грубовато оттягивает принцессу от своего члена за волосы, садясь на корточки напротив и затягивая его в поцелуй, параллельно руками расстегивая пуговицы шелковой рубашки на нем. А Димочка поддается, резко разнежевшись от перспективы скорой близости. Так-то лучше. С таким Димочкой можно делать все, что душе угодно, он и сопротивляться не станет, будет благодарен и рад любому исходу, будет ластиться к каждому прикосновению некогда ласковых рук, что сейчас стягивали шелк, оставляя забитый татуировками торс оголенным.       — Сладость, поднимись, пожалуйста, — выдыхает Майс на ушко, параллельно целуя его шею и чуть прикусывая ее.       Димочка послушно поднимается, держась за чужие плечи, ведь коленки-то уже трясутся от возбуждения и ласк, собственное тело не держат, хотя всего несколько часов назад он уверенно стоял перед сотней людей, что так же восхищались перед ним, как сейчас восхищается Сережа. Но его Сереженька это совершенно другое, только ему дозволено так касаться его, как сейчас: стягивать скинни с худых ног, рукой сжимать бедра и бесконечно целовать шею.       Трахаться на холодном полу в прихожей никому не хочется, потому оба, не прерывая поцелуи, уходят в спальню, падая на смятую незастеленную ранее постель. Блондинистые волосы касаются белоснежных подушек, а ножки он перед Майсом раздвигает даже раньше, чем тот попросит. Такой покорности голубоглазый улыбается, раздевая Диму окончательно и, оставив поцелуй на щеке, переворачивает его на живот и прикусывает губу, оглядывая вид перед собой. Самый послушный, самый любимый, самый нужный.       От таких нежных мыслей низ живота сводит в возбуждении и он вздыхает, доставая из под подушек флакончик смазки, оставшийся еще после прошлых ночей. На длинные пальцы выливает, стараясь разогреть, чтобы принцесса не жаловалась и не хныкала от дискомфорта – сейчас, когда он лежит такой возбужденный и нуждающийся, хочется его только холить и лелеять, без привычных колкостей и грубостей. Эту заботу Дима и чувствует, шумно выдыхая в подушку и поворачивает голову назад, умоляюще глядя на Майса. Молча просит его наконец выебать, дать почувствовать это ощущение заполненности, целостности и единения с ним. Как такому чуду отказать? Входит сразу на два пальца, вводя почти до конца и улыбаясь чужим стонам. Ицков постанывает и прикрывает глазки, насаживаясь глубже и кусая припухшие губы. Еще немного, и он растечется прямо под Сережей, превратившись в лужу, полную удовольствия.       — Так течешь, — Сережа добавляет третий палец и зацеловывает в очередной раз чужую шею, зная, что такими темпами Димочку своего доведет до грани. Но, несмотря на свою заботу сейчас, хочется раздразнить до невозможного, а потом, так сказать, для контраста грубо выебать и выбить всю дурь, что он неоднократно сегодня демонстрировал. — И для меня одного, правда?       Кай никак не отвечает, приняв этот вопрос за риторический, продолжая постанывать и в нетерпении ерзать, желая получить нечто большее, чем просто пальцы Майса.       — Я задал вопрос, — пальцы резко исчезают, оставляя за собой пустоту, а взгляд глаз больше не такой нежный, каким был буквально пару минут назад – теперь он хмурый, недовольный, полный власти над Каем, которой он так упивался.       Уже и желания спорить нет, по крайней мере, только не сейчас. Остается быть послушным мальчиком. Мама бы гордилась.       — Да, Сереж..       — Что?       Вдох-выдох.       — Для тебя одного.       — Умничка.       Сразу после входит уже членом, без особых прелюдий, преподнося Диме это как вознаграждение за его раннее послушание. А он благодарит его в свою очередь стонами, что раздавались на всю квартиру. Трешку, между прочим. Есть чем похвастаться.       Темп он задает сразу быстрый, входя грубо и резко. Но Ицкову наоборот нравится, ведь в спине он выгибается, тем самым насаживаясь глубже, прося больше и быстрее. Грубости в сексе любит, и никогда этого не отрицает, умоляя Сережу всегда по-грубее, чтобы перед глазами звездочки плясать начали, а коленки не то, что тряслись, а вовсе начинали неметь вслед за ягодицами, на которые переодически ложились грубые ладони, то сжимая, то оставляя красные саднящие следы от шлепков. А Димочке нравится, он стонет, сжимается, когда одна рука давит на поясницу, заставляя выгнуться, а вторая ощутимо давит на низ живота, заставляя содрогаться и с каждым толчком все быстрее приближаться к оргазму. Еще пару движений и Кай протяжно стонет в подушку, изливаясь на постельное белье и словно назло сжимая Сережу изнутри, заставляя и его уже не так тихо постанывать.       — Блять, — стонет он от чужой узости и толкается последний раз, входя до конца и кончая прямо внутрь своей ненаглядной, что в послеоргазменной неге поддрагивала и старалась восстановить сбившиеся от грубых толчков дыхание.

***

      И все-таки, как бы Кай не выебывался перед Майсом, не строил из себя суку и недотрогу, где-то в глубине души он был для него сладкой принцессой со своими жантильными повадками. По крайней мере, Майсу хотелось в это верить.