А что, Владимир, пойдёшь ко мне на службу?

— Он был внутри, прямо в шее... Ужас, это, наверное, просто невыносимо? — широко распах

нув глаза, проговорил Кузя.

— Да, — подтвердил Владимир, — все дивы до меня не выдерживали и после операции впадали в бешенство, раздирали шею, пытаясь его достать. Я выдержал.

Он говорил, как всегда, совершенно спокойно, и, казалось, его пальцы, держащие бокал, не двигаются. Тем не менее вино в бокале колыхалось, как будто его крутили.

(с) В. Дашкевич. Императорский див

Поместье Авериных выглядело уютным, приглаженным, таким аккуратным островком науки и прогресса среди войны. Владимир ощутил лёгкий укол зависти к местному фамильяру. Впрочем, зачем казённому чёрту думать о семье, тем более, когда дело, по которому они пришли, не терпит отлагательств? Хорошо хотя бы, что их встретили очень тепло, учитывая приятельские отношения графа Аркадия Аверина с его хозяином. — Ну что, Лёш, ты точно уверен? — уже в дверях ещё раз спросил Меньшова граф. И покосился на Владимира. И пока хозяин молча, будто и не хотел даже отвечать, разувался и отдавал пальто, Владимир же смотрел только на фамильяра Авериных, весьма сильного и отчего-то, казалось, печального. — Мы с Анонимусом попробовали сымитировать эту вот технику, о которой я говорил, на нём… — тихо сказал Аркадий, жестом приглашая в гостиную. — У нас очень крепкая связь, ты же знаешь. Анонимус отодвинул колдунам стулья около пустовавшего в этот вечер обеденного стола, теперь превратившегося в стол для переговоров. Владимир знал, что они с Меньшовым первыми попробуют ошейник, но если у них не получится, будут ещё колдуны и дивы. На кого-нибудь обязательно наденут, и как можно скорее, потому что других вариантов, как пролезть к фашистам, нет. Его хозяин всё ещё молчал, но по связи див чувствовал ком из решимости и страха. — Так вот… — продолжал Аверин, — Мы не смогли. Анонимус, расскажи про боль. Фамильяр стрельнул глазами в сторону хозяина. — Да, хозяин, — и опустив снова взгляд вниз, как положено, так же тихо сказал: — Я чувствовал, как отрубают голову. Эта боль не утихала. Ошейник крепится за позвоночный столб, как вы знаете. Я… Когда мышцы зажили поверх, я думал, что станет легче, но боль не утихала. Его сиятельство изучал анатомию дивов и знает, что нервы, идущие от позвоночника, расположены примерно как у людей. То есть, ошейник постоянно сдавливает их… Извините меня, Ваше сиятельство. Невыносимо. Мне пришлось, не смог сдержаться, я сразу же его разорвал… Вот оно что, подумал Владимир, вот почему фамильяр был расстроен. Не удалось приказ выполнить. Или… Не хочет видеть, как другие дивы будут так же страдать? Нет, сочувствие вряд ли нашему брату знакомо. Тут Меньшов, наконец, хрипло заговорил: — Ну Володя у нас что только не терпел на государственной службе, верно, дружочек? Тон его был подбадривающий, но глаза не сулили ничего хорошего. Все всё понимали. Владимиру хватило и того, что в обычное время очень даже разговорчивый хозяин, сегодня ехал всю дорогу молча. И только сейчас подал голос. — Если у вас не получится, то мы договорились сегодня после вас ещё с Болоцким, и завтра подъедет Тишков, — пробормотал граф. — Есть и другие колдуны, Лёш, поэтому геройств не надо. Попробуете и, если что, пригласим других. У Тишкова див сильнее и опытнее. Владимир глаз не поднял, но кровь закипела от накатившего раздражения. Он всегда выполняет работу, и эта работа не станет каким-то исключением. Их связь с Меньшовым достаточно окрепла за годы, чтобы, может быть, даже сравняться со связью Аверина и его фамильяра. Да, Владимир слышал, какие эксперименты граф проводил на своём диве… — Тогда идём, — вздохнул Аркадий и похлопал друга по плечу. Если он и смотрел на Владимира, див его взгляда всё равно не видел, только ворсинки на ковре. *** Глаза приказали зажмурить. Он лежал на операционном столе, на губы капала кровь, нужно сосредоточиться только на этом. Не на… Кровь хозяина на губах, много её, уже очень много, но пить даже не хочется, потому что… Кровь хозяина на губах, думай только об этом, пей, сглатывай, нет, глоток больно, очень больно, почему так больно, невыносимо, не-вы-но-си-мо режет, а они только замыкают кольцо. Это половина, половина от всего. Не-вы-но-си-мо. — Дружочек, дружище, потерпи, — уговаривал его слабым голосом хозяин, видя, что Владимир начинает вздрагивать, дёргается под руками. Хозяин сидел рядом, его кровь, наверное, лилась из запястья. Отрубают голову, точно. Кажется, что кольцо стало гильотиной. Кровь хозяина, сосредоточься, пей, но он не может сделать глоток… Судорога боли поднимается вверх от раскрытой шеи по голове и сводит мышцы век, и теперь Владимир понимает, что больше не умеет держать глаза закрытыми. Против его воли они распахнулись. Лампа, яркий свет проникает в зрачки, ему кажется, что невозможно быть одновременно оторванной головой и целым организмом, который режут, и крепят где-то в самой сердцевине ошейник, самый страшный ошейник, какой когда-либо могли придумать люди — ошейник для нашей победы… — Анонимус, держи! — резкий голос и взволнованные глаза Аркадия, чьё лицо скрыто под хирургической маской, но Владимир не понимает, кто перед ним и кто Анонимус, чьи-то руки пытаются захватить его, но на последние силы, какие ещё остались у него благодаря крови хозяина, Владимир вырывается. И спустя несколько мгновений приходит в себя. Удивленно смотрит на красные пальцы. Это его пальцы, они сжимают раскрошенное кольцо, выковырянные его остатки, пока мышцы шеи заживают, даря облегчение с каждой секундой. — Ну мы пытались, дружочек, — доносится до Владимира голос хозяина, и будто бы через пелену он видит его улыбку и поджатые губы. По связи, к которой только сейчас див смог прислушаться, доносится тщательно скрываемое, но всё же сквозящее разочарование. — Мне нужно позвонить Болоцкому, — срывается с места граф, следом за ним из лаборатории исчезает и Анонимус. Алексей заматывает запястье, ничего больше не говоря. Владимир помогает закрепить бинт. Глаза снова застилает та самая пелена, Меньшов хлопает его по плечу, как полчаса назад Аркадий — его самого. Этот человеческий жест сочувствия кажется странным Владимиру и делает только хуже. Какой смысл от него. Он впервые хотел, но не смог выполнить приказ. *** Поздно вечером, когда они в продолжающемся молчании доезжают до квартиры хозяина и приступают к ужину, раздаётся телефонный звонок. Хозяин снимает трубку, выслушивает и говорит: — Понятно. Посмотрим завтра. Потом кладёт трубку и оборачивается к Владимиру: — Див Болоцкого тоже не выдержал. По связи от хозяина ощущается короткий всплеск радости, но дальше — растущее беспокойство. Свободных колдунов из разведчиков не так много, как бы ни заверял Аверин. Если Тишков не сможет, кто ещё есть? — Посмотрим завтра, Володь, — обращается к нему Меньшов, как бы отвечая на немой вопрос. Да, их связь действительно сильна. Почему тогда он всё сорвал?! Владимир кивает, не поднимая глаз. Он вообще старается сегодня на хозяина не смотреть. *** Див Тишкова был на один уровень выше Владимира. И сегодня див Тишкова уничтожил ошейник. Хозяин сказал об этом днём, снова получив звонок от Авериных. — Им нужно время, чтобы сделать ещё несколько колец на пробу, — добавил он, подозвав Владимира к себе. — Дружочек, ты пока дольше всех продержался. Аркадий предлагает нам попробовать ещё раз. Липкий ужас охватывает Владимира. Он не помнит, когда в последний раз испытывал что-то подобное. И, кажется, через связь тот же ужас ощущает и хозяин… Див старается приглушить несвойственные ему эмоции, но Меньшов тут же продолжает, показывая, что всё успел понять: — Я чувствовал, насколько это тяжело. И честно сказать… Я никогда тебя таким диким не видел. Прости, что заставляю это делать. Но выбора у нас нет. Я буду отдавать кровь, пока не окажусь на грани жизни и смерти. Хочешь, можешь руку откусить. Плевать. Но сделать надо. Владимир через силу кивает. *** Поместье Авериных всё такое же красивое, ухоженное, вылизанное фамильяром до блеска, только аккуратно подстриженные кусты уже никак не отвлекают ни хозяина, ни Владимира от наступающей агонии. — Нам нужно настроиться, — с порога говорит Алексей графу, тот спокойно приказывает Анонимусу разместить их в одной из гостевых комнат. Они проходят коридорами до комнатушки, и когда Меньшов пропускает дива вперёд и захлопывает дверь перед носом фамильяра, Владимир поднимает глаза и сталкивается с решимостью, которую раньше ни у одного человека не видел. — Вот и правильно, смотри мне в глаза, чего уж тут теперь комедию эту разводить, — начинает говорить хозяин. — Володя, дружочек, я сейчас планирую отдать тебе силу, столько, сколько смогу до отключки. И потом постараюсь выспаться перед всей дребеденью, а ты пока посиди и подумай о том, что ты последняя, похоже, наша надежда. Осознание этих слов резко дало по голове, и див вскинул напряженный взгляд, не понимая, почему человек так говорит. — Потому что, Владимир, других колдунов, боюсь, больше нет, — продолжил Меньшов. — Аркадий не знает, но с утра в нашу часть пришёл приказ всем находящимся, как мы сейчас, на особых заданиях, отправляться на фронт. Сегодня все уедут. И если мы не справимся, мы тоже уедем. Поэтому, дружочек… Хозяин жестом показал ему сесть на ковёр, и сам сел напротив. Протянул руку, и Владимир понял, что требуется. Он соединил их руки, и сила потекла. *** В операционной, именуемой лабораторией, Аркадий привязал его конечности к столу серебряными цепями. Еле живой после отдачи силы хозяин сидел возле головы и готовился резать запястье, граф, видя состояние колдуна, только неодобрительно молчал. Но спорить не мог. Анонимус, как показалось Владимиру, двигался и вообще смотрелся сегодня довольно нервно, под стать общему настрою, но старался не подавать виду, ассистировал исправно своему учёному. Владимир с удивлением обнаружил, что его начинает разбирать смех. Видимо, что-то весёлое отразилось и в глазах, потому что хозяин наклонился низко к его голове и едва слышно сказал: — Ну всё-всё. Зажмурься, слушай только нашу связь. И, дружочек, не срывай ошейник. Это приказ. Дальше кровь потекла на его губы, он послушно зажмурился и сосредоточился на их связи, крепкой, проверенной сотнями дел и моментов, когда близок к смерти, но успеваешь выкрутиться, так и тут, терпи, Володя, выберемся мы ещё, чего только мы ни делали с тобой, давай и подлую эту породу фашистскую выкосим… Только спустя несколько мгновений Владимир понимает, что хозяин специально транслирует ему свои мысли и чувства. Пей, Володя… — Потерпи, дружочек, помнишь, как мы на Ладоге чуть не утопли с тобой, а, плавать-то ваш брат не любит, и вот тогда я тебя, считай, тащил, а не наоборот, зараза ты такая тяжелая ещё… Или когда ловили эту банду… Ты пей, главное, пей… Когда кольцо замыкают, див снова ощутимо вздрагивает, не веря, что голова всё ещё при нём, и Анонимус кладёт свои руки поверх цепей, фиксируя намертво. Неконтролируемые судороги заставляют распахнуть глаза и биться головой о стол, пока Меньшов и Аверин проводят обряд. Спустя несколько вспышек боли Владимир чувствует, что привязка завершена, и в следующий момент его хозяин падает на пол без сознания. *** Боль возвращается с утроенной силой, больше не сдерживаемая попытками Алексея подавить её воспоминаниями. Сквозь алую пелену он успевает заметить, как граф усаживает хозяина на подготовленное инвалидное кресло и увозит из лаборатории. Фамильяр крепко впился в руки и ноги, а шею пилят, будто это всё продолжается, когда это закончится, когда… Против воли рука снова дёргается, чтобы потянуться к ошейнику, разодрать всё до мяса, до кости и вытащить инородное тело, с которым он никогда не сможет даже связно думать, не то, что выполнять приказы… И оценивать… врага… — Слышишь меня? — внезапно спрашивает этот самый фамильяр, помеха, из-за которой он всё ещё не может добраться до кольца. Владимир едва фокусирует взгляд на его лице, и оно сразу расплывается. — Должно стать легче, Его сиятельство говорил. Тело адаптируется, наши нервы… Должны перестроиться на новые условия. Должны, — последнее слово мерзкий чёрт поддержал кивком. Владимир бы убил его за это издевательство, но он прикован, див почти лежит на нём всем своим весом, а еще серебряные цепи жгут запястья и щиколотки. Постойте, что… Раньше он не чувствовал это, всё перекрывала боль от кольца. Но сейчас… Будто самая первая волна режущей боли схлынула, оставив место и для другой, послабее. — Я… Чувствую… Серебро, — выдавил Владимир почти в самое ухо фамильяру. — Хорошо, — ответил тот. — Это хорошо. *** Спустя пару часов Анонимус выводит Владимира в гостиную, всё ещё придерживая руки, но уже скорее для проформы. Их встречают хозяева. Аверин кидает обеспокоенный взгляд на фамильяра, и тот кивает, но Владимира не интересует, о чем они там общаются, потому что он ловит взгляд Меньшова, с которым в той комнатушке договорился больше глаза не прятать. На хозяина было больно смотреть. Он полулежал в кресле и стал похож на выцветшую фотографию, если бы она ожила и могла немного, едва двигаться. — Подойди, Володя, — прошептал он. — Не пугайся так, скоро буду как новенький. Наверное. Да, Аркаш? Аверин горячо кивнул и вернулся к тому занятию, от которого его оторвало появление дивов — разведению раствора с лекарством. Множество использованных ампул валялось на столе. — Ну что, дружочек? — обратился Меньшов к Владимиру. — Порвём теперь этих немцев по самое не хочу, да? Боль всё ещё была невероятно сильна, шею хотелось вывернуть и прикрутить заново. Но в момент, когда хозяин бледно, но искренне улыбнулся, Владимир понял — порвём.