Влюбляюсь в тебя!

Воздух, пахнущий железом забора и целебными травами, показался Феликсу нектаром свободы после душной клетки. Его лапы, перебинтованные и не болящие, мягко ступали по утоптанной земле. Он закрыл глаза на мгновение, вдыхая знакомый аромат дюн, принесенный ветром поверх запахов неволи. И тогда он увидел ее. Дверь ветеринарного блока открылась, и на пороге возникла она — пятнистая, грациозная, с горящими зелёными глазами. Она вышла осторожно, каждый шаг был выверен и полон скрытой силы. Ее взгляд скользнул по вышкам, по колючей проволоке на заборе, и в нем читалась тихая ярость. Но, увидев Феликса, она остановилась, и жесткость в ее позе смягчилась. «Ну что, мой герой? — голос ее прозвучал тихо и бархатно. — Гроза медведей снова на патруле?» Феликс подошел ближе, чувствуя, как что-то теплое и трепетное наполняет его грудь. «Медведи меркнут перед одним лишь воспоминанием о твоем взгляде, — признался он, и его собственная смелость удивила его. — Меня зовут Феликс». «Феликс... — прошептала она, будто пробуя имя на вкус. — Оно подходит тебе. Сильное». Она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию до нескольких сантиметров. «А меня...» «Рыся?» — вырвалось у него. Уголки ее пасти дрогнули в улыбке. «Для всех — да. Но я надеялась, что для тебя найдется что-то... особенное». Он посмотрел в ее глаза, в эти бесконечные золотые озера, и утонул в них. «Рысишка, — выдохнул он, и слово прозвучало как самая нежная клятва. — Потому что ты — маленькое, дикое и самое прекрасное чудо из всех, что я встречал». Она потянулась, и ее мягкий, пятнистый бок едва коснулся его шерсти. От этого прикосновения по спине Фелиска пробежала дрожь. «Рысишка... — повторила она, и в ее голосе зазвучало согласие. — Мне нравится, как это звучит из твоих уст. Значит, Феликс, покажи мне свой мир. Расскажи мне о дюнах, где ты резвился, о ветре, который пел тебе песни свободы. Подари мне его в своих словах». И он начал рассказывать. Он описывал ей не просто песок и кусты, а целую вселенную: как лунный свет серебрил гребни дюн, превращая их в призрачные хребты; как пахнет ночной воздух, напоенный полынью и тайной; как поют сверчки, создавая музыку для их одиноких прогулок. Он говорил о мечтах, которые посещали его под шум Атлантики, и в этих мечтах не хватало только одного — ее. «Я слушаю тебя и словно дышу этим воздухом, — тихо сказала Рыся, прикрыв глаза. — А в моих краях, среди старых дубов, по ночам так пахнет тимьяном и теплым камнем. И звезды там... такие яркие, что кажется, до них можно дотронуться носом. Я всегда смотрела на них и думала, что где-то там есть кто-то, кто смотрит на те же самые звезды и чувствует то же одиночество». «И ты нашла его», — без тени сомнения прошептал Феликс. Феликс указывал ей по самым солнечным полянам, где свет ласкал ее пятнистую шкурку, а она, смеясь, учила его красться так, чтобы не шелохнулась ни одна травинка — их совместная тень, удлиняясь, сплеталась в единое целое. Это была не игра, а танец, ритуал двух душ, узнавших друг друга в этом странном и временном приюте. Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая решетчатый забор в багрянец, они сидели рядом, прижавшись друг к другу. Мир сузился до точки тепла между ними, до тихого ритма их дыхания, до обещания, витавшего в воздухе — обещания, что эта связь, рожденная в неволе, сумеет выжить и на свободе. Но впереди их ждали опасные приключения........