Неопределённость Гейзенберга

      Возможно, если бы люди умели предсказывать, в какой момент своей жизни совершат ошибку, мир бы погрузился в ещё больший хаос, чем есть сейчас.       Так думает Джисон, наблюдая за курящим мужчиной на заправке. Нет, этот мужчина гарантировано выживет — такие вещи Джисон знает наверняка — но вот будь этот роковой огонёк на конце его сигареты чуть более ярким, а испарения бензина капельку сильнее — бум! И всё. Полный бум настал бы и мужчине, и милой женщине за кассой (которая регулярно, а главное бесплатно, подкладывает Джисону детские жвачки с вкладышами про любовь просто потому, что он похож на её внука), и случайно заехавшему на заправку сонному таксисту, и самому Джисону.       Но мужчина похоже родился в рубашке. Огонёк на сигарете всё ещё недостаточно яркий, а пары бензина — вполне умеренные.       Но что было бы, не будь этот куряга полным придурком? Его ссохшийся от никотина мозг сообразил бы, что зажигать открытый огонь на заправке — так себе план на раннее утро понедельника (как, впрочем, и на любое другое утро). Мужик бы цокнул, закатил глаза, но убрал бы зажигалку. А потом закурил бы в дороге, отвлёкся бы на догорающей бычок в опасной близости к пальцам и вписался бы в несущейся на встречной полосе грузовик. Грузовик бы резко затормозил, забуксовал бы, его бы вынесло на другую полосу, и — заголовок во всех новостях!       «Водитель старого форда не справился с управлением и спровоцировал аварию, в результате которой столкнулись грузовик и автобус со школьной экскурсией!»       Возможно, Джисон слегка драматизирует. Но вот мимо заправки проезжает грузовик. А спустя минуту по встречной полосе ползёт экскурсионный автобус, и Джисон удовлетворенно хмыкает.       С точки зрения статистики, троё мужчин и пожилая кассирша — куда меньшая утрата для общества, чем выводок спиногрызов в том автобусе. Дети же, ну, будущее страны, все дела. Да и жалко их откровенно. Они может и бывают дурачками, но хотя бы не курят на заправке по утрам понедельников.       Мужчина докуривает сигарету, швыряет бычок под колеса своего форда и растирает его по асфальту носком ботинка. Джисон благодарит кассиршу за очередную жвачку и идёт к машине. Заводит мотор, пристегивается, глубоко вздыхает, положив руку под ребра и зажмурив глаза, чтобы успокоить разгоревшееся пламя в груди, и раскрывает жвачку. Вкладыш жвачки утверждает, что «Любовь — это когда строишь совместные планы на будущее».       На будущее. Ага. Джисон то уж точно построит.       Мотор заводится. Вкладыш отправляется к стопке аналогичных в бардачке машины. Очередной глубокий вдох перебивается голосом Фредди Меркьюри, который поёт о том, как все люди вокруг каждый миг своей жизни находятся под давлением, и как же это, черт возьми, иронично. Джисон почти в восторге.       Он не может назвать точный момент, когда это всё началось. Просто в один ужасный день уходя в школу, Джисону показалось, что его маме (которая в тот день осталась дома, чтобы ухаживать за заболевшим старшим братом) срочно нужно выйти из дома. Эта убежденность была настолько болезненной и распирающей изнутри, что Джисон, не отдавая отчёта в собственных действиях, взлетел по лестнице их старого дома, ворвался в комнату родителей, вытащил маму из кровати, разбудил брата, и с обоими (непонимающими, сонными и раздраженными) выбежал на улицу.       А потом в их доме прогремел взрыв газа.       Мама переводила шокированный взгляд с Джисона на горевший дом и обратно. Брат от неожиданности упал на землю, но никто не дернулся его поднять — вид их разрушенного дома привлекал к себе куда больше внимания. Джисон очнулся первым и вызвал пожарных.       Когда приехали пожарные, а врачи закончили осматривать их семью на предмет повреждений (кто-то из соседей вызвал ещё и скорую), мать отвела Джисона в сторону и едва дыша прошептала ужасающее «как ты узнал». И Джисон, который всё время осмотра врачей ловил на себе испуганные взгляды матери и брата, отбрехался малоправдоподобным «почувствовал запах газа» и «как раз недавно смотрел видео на ютубе про случаи чрезвычайных ситуаций в жилых домах». Мама знала, что её младший сын фанатеет по документальным видео на абсолютно любую тему. Мама знала, что её старший сын — гордость и надежда семьи, а младшенький… А младшенький немного не от мира сего. Но самое главное, мама знала, что её младший сын абсолютно, совершенно, катастрофически не умеет врать.       Но мама поверила. Или просто хотела поверить. Потому что иного объяснения внезапному прозрению просто не было. Ни у мамы, ни у явно озадаченных таким чудесным спасением пожарных, ни у самого Джисона.       Джисона, у которого кишки скручивало и выворачивало от страха так, будто этот клятый взрыв происходит всё ещё. У него в груди. Раз за разом. Медленно и разрывающе.       С того дня Джисона преследуют предчувствия.       Он так и не знает, что это за предчувствие, а главное откуда. Быть может, у него в роду жили ведьмы. Может, его в колыбели проклял колдун, или мама случайно нарезала в детское пюре радиоактивную морковку, или папа по молодости принял участие в генетическом эксперименте, вследствие чего его детям передались какие-то сверхъестественные способности. Но, во-первых, брат Джисона — самый что ни на есть среднестатистический кореец (разве что умнее, красивее и успешнее прочих, но вряд-ли это можно отнести к сверхспособностям). А во-вторых, Джисон со всей ответственностью подошёл к миссии «Серьёзный Разговор с Отцом» в результате которого выяснил, что: а) папа не отказался бы от суперспособности; б) он бы с радостью принял участие в генетическом эксперименте; в) но не сделал бы этого, потому что жена была бы против.       Словом, так и получается. Джисон немного шизик (или, как тактично высказывается о нём мама, сам себе на уме), который просто напросто точно знает, чего в этой жизни лучше не делать, чтобы не умереть страшной и мучительной смертью. Ну или, в более житейских случаях, не покалечиться. Или даже просто не облажаться.       Если одноклассник в школе решал, что у него получится на следующий день списать контрольную, и собирался не готовиться к ней, Джисон советовал ему пересмотреть своё решение. А потом на следующий день на их контрольную внезапно приходила администрация с проверкой, осматривая чуть ли не каждый стол на наличие шпаргалок. Если брат собирался добежать до школы без зонта, довольный и хитрющий Джисон насильно впихивал ему не только зонт, а ещё и дождевик, и советовал держаться подальше от дороги. А потом вечером брат рассказывал, как какой-то мудак проехался на полной скорости по луже, окатив водой бедную девушку, и какой же ты молодец, Джисон, что впарил дождевик — эта девушка хоть смогла до дома добежать. К слову позже у брата появилась девушка. Если папа раздумывал, поехать ему на работу на машине или метро, побелевший и трясущийся Джисон умолял его выбрать метро. А потом вечером они смотрели новости, где показывали кадры ужасной аварии аккурат на дороге, по которой обычно ездил папа.       И, казалось бы, не способность, а благодать. Джисон прямо-таки натуральное воплощение выражения «знал бы, где упасть, подстелил бы соломки». И к нему действительно часто приходили за советом, называя это всё хорошей интуицией. Вот только когда ты предсказываешь, к какой контрольной можно не готовиться, а где надо бы и поднапрячься — это одно. Тебя все любят и благодарят.       Но когда ты ни с того, ни с сего набрасываешься на человека, прося его пойти домой другой дорогой, почти насильно тащишь в противоположную от дома сторону и ничего толком не объясняешь — вот тут ты уже становишься «психом конченным, а ну отпусти мою руку». А на утро — новости. А на утро — мальчика зарезал грабитель по пути из школы. А на утро — Джисон, ты же к нему как раз тогда прицепился, прося не идти той дорогой.       Джисон правда не винил своих одноклассников и некогда друзей, вовсе нет. Он бы тоже испугался. Да чего уж там — он и так до усрачки напуган. Но хуже страха и клейма местного сумасшедшего было это чувство в груди. Хлопок. Взрыв. Огонь. И жжет, жжет, пожирает. А следом — отравляющее чувство вины. Ведь Джисон знает — всегда точно знает — но почти никогда не может ничего изменить.       На него даже родная мама иногда посматривает косо. Благо хоть не таскает его по шаманам — мама у него, к великому облегчению Джисона, не шибко суеверная. Однако они никогда больше не говорили о дне взрыва. Никогда.       Со временем Джисон привык. Более того — он начал развивать своё предчувствие, и к выпуску из школы не только чувствовал, какой выбор на жизненном пути окажется более удачливым, но и научился неплохо предугадывать альтернативы. Как с курящим придурком на заправке, например. Джисон смирился с мыслью о том, что он, своего рода, изгой, но и пусть. Семья от него всё равно не отвернулась, а в институте он даже подружился с Феликсом — своим первым и единственным другом. Феликс по началу тоже смотрел на него странновато, но со временем привык, и даже стал использовать Джисона в качестве утреннего гороскопа.       Джисон не жаловался. В детстве он фанател по супергеройским фильмам, а его любимцем был, кто бы сомневался, Человек-Паук. Поначалу Джисон успокаивал себя фразами в стиле «с большой силой приходит и большая ответственность», и даже когда в школе от него начали шарахаться, как от прокаженного, он представлял себя Питером Паркером, который должен скрывать свою вторую личность ради безопасности окружающих. Быть может поэтому Джисон так ударился в учёбу и точные науки в частности — всё-таки Человек-Паук оказал на него серьёзное влияние. А может ему было интересно изучить свои способности с точки зрения вероятности и математических вычислений. Родители были рады, что их младший сын наконец взялся за ум, пусть у него и пропали магическим образом абсолютно все друзья.       Поэтому на момент поступления в институт у Джисона был внушительный багаж математических знаний, сверхъестественные способности и полное отсутствие социальной жизни.       Фредди Меркьюри и Дэвид Боуи эффектно завершают свой перформанс. На часах семь утра с хвостиком, за окном — утренний промозглый туман, а впереди предстоит целый день унылых лекций в компании группы, которая была бы не прочь уменьшить число студентов на одного конкретного.       Ничего. Это всё такие мелочи. Главное, у Джисона есть его живая и невредимая семья. И даже друг.       Джисон счастлив.       — Чёрная или красная?       Феликс нетерпеливо ёрзает на месте и трясет своим телефоном прям перед самым лицом. Джисон устало вздыхает, хватает друга за запястье и всматривается в фотографию.       — Чёрная.       — Почему?       — В красной ты будешь выглядеть по шлюшьи.       — И?       — И возможно кто-то очень захочет тебя поиметь.       — Блеск, — довольно кивает Феликс, отодвигается от Джисона и радостно заказывает в интернет магазине красную шифоновую блузку.       Ага, блеск. Джисон морщится и всеми силами отгоняет от себя картинки классической дешевой порнушки с его другом в главной роли. И в красной шифоновой блузке.       — Зачем ты идёшь туда? Это же обычная студенческая пьянка с морем алкоголя и оргиями в каждой комнате?       — Потому что я, господин интроверт, обожаю алкоголь и совершенно не прочь поучаствовать в оргии. А ты — ханжа и душнила.       — Я тоже люблю тебя, Феликс.       Феликс отправляет ему воздушный поцелуй и, наконец, возвращает своё внимание лекции. Джисон глубоко вздыхает и утыкается в свою тетрадь.       В конце недели какой-то клишированно богатенький старшекурсник устраивает не менее клишированно распутную пьянку. Прямо таки американское кино, но со вкусом корейщины. Бассейн, пластиковые стаканчики с пивом, бирпонг. А ещё девушки в развратных нарядах, юноши с развратными мыслями и море дури разной степени тяжести. Джисон точно это знает. А ещё точно знает, что совершенно не хочет становиться частью этого акта молодежной безнаказанности.       А вот Феликс хочет. Очень-очень хочет. А ещё безмерно хочет затащить в этот филиал Ада своего друга.       На полях тетрадки гуляет выводок ёжиков. Карандаш водит между словами «макроэкономика» и недописанным определением таковой, вырисовывая хитрые глаза притаившегося кота. Джисон представляет, что кот подглядывает за ежами, выглядывая между строками лекции, как между ветками кустов. Джисону нравятся коты. И ёжики. И рисовать. А вот экономика ему совсем не нравится. Как и студенческие вечеринки.       Феликс, кстати, похож чем-то на кота. Он милый. Временами. А иногда пришибленный и не вполне вменяемый — подскакивает без повода и носится, свернув хвост в петлю. Но большую часть времени всё-таки милый.       Наверно именно поэтому в выходные Джисон обнаруживает себя около кучи одежды на кровати и задаётся вопросом, что он вообще делает со своей жизнью. Не хотел расстраивать Феликса, ага. Как же. И предчувствие чего-то хорошего на этой однозначно нехорошей вечеринке тут совсем ни при чём.       Дело в том, что как бы часто предчувствие не рисовало в воображении Джисона картинки ужасающих и леденящих душу последствий некоторых действий человеческих (ну как, например, курящий на заправке мужик и сбитый автобус с малышней), иногда оно подсказывало что-то хорошее. И даже приятное. А временами — счастливое. Именно благодаря такому предчувствию брат Джисона познакомился со своей будущей женой (да-да, тот самый случай с дождевиком. Джисон не то чтобы считает, что брат обязан ему по гроб жизни за такую замечательную жену, но вообще-то так и есть). Именно благодаря щекочущему покалыванию где-то под ребрами в один прекрасный день Джисон подсел именно к Феликсу на первой паре в институте. Вот и сейчас предчувствие не загоняло ему иголки под кожу, как бывает всякий раз, когда Джисон собирается совершить какую-то дурость, а нежно нашептывало, что пойти с Феликсом всё-таки стоит. А ещё стоит хоть раз в жизни надеть не толстовку без формы и силуэта, а чёрную водолазку. Своей мрачностью и похоронностью она полностью попадает в настроение Джисона, поэтому он послушно выуживает вещь за рукав из завала шмотья и идет в ванную.       Феликс, как хороший друг, решил дать Джисону шанс на побег, поэтому не караулил его под порогом общаги, а подробно описал, как найти его уже в доме того самого богатенького студента. Мда уж, Джисон даже не удосужился поинтересоваться, к кому он, собственно, идет. Какая неосторожность. Вот так люди и пропадают, да-да, а ты, Хан Джисон, прямо-таки мечта маньяка. Тощенький, слабенький и визжишь как девчонка.       Желание завизжать, кстати, появляется куда раньше, чем ожидалось. Ещё не дойдя до нужного дома, кишки Джисона скручивает в морской узел, заставляя своего хозяина чуть ли не согнуться пополам от боли. Ощущения наваливают все и сразу — настолько ярко и резко, что помимо живота прихватывает и голову. Джисон до скрежета сжимает челюсть, чтобы не завыть от боли вслух, и наваливается на холодную кирпичную стену дома. Холод отрезвляет, отвлекает. Джисон зажмуривает глаза и пытается сосредоточиться на ощущении шершавой стены. Такого сильного и разрывающего предчувствия с ним давно не случалось. А вернее, почти никогда. Последний раз был, когда его сознание заволокло парами газа.       Из переулка, около которого его и скрючивает, доносятся звуки. Не такие, как копошение кошки в мусорке или кряхтение переваливающегося с боку на бок бомжа. А такие, будто здесь вот-вот случится какое-то преступление. В глазах начинает пульсировать от боли, и Джисон точно знает — пора уносить ноги.       Но ноги продолжают стоять. Сквозь застилающую глаза боль Джисон с удивлением различает покалывание на кончиках пальцев. Так обычно бывает, когда его ждет что-то хорошее. Так бывает, когда нужно непременно остаться, и Джисон хоть убей не может понять, как настолько разные чувства — орущая сирена, предупреждающая об опасности, и воздушное обещание счастья — могут сочетаться.       Перед глазами стоит его дом. Его старый и уже давно не существующий дом. Похороненное в дыму и погребенное под обугленными обломками детство. Глаза перепуганной матери. Плачущий брат. Разбитый горем отец.       Первый шаг ощущается как попытка в одиночку вырваться из болота. Джисон заставляет себя оторваться от стены и раскрыть глаза, заталкивая жалость к себе куда подальше. Звуки в переулке усиливаются — слышно, как кто-то мерзко смеется, а кто-то другой тихо отвечает на смех.       Страшно. До усрачки, до ледяного окоченения в руках страшно. Если забыть про все эти предчувствия и наставления дяди Бена для Человека-Паука, Джисону, как обычному человеку (и вовсе не супергерою), просто напросто очень страшно. Но он знает, что если сейчас уйдет, поддавшись на уговоры своей тревожной части личности, то будет жалеть об этом до конца жизни.       Если бы он когда-то давно не пересилил себя, то остался бы не только без дома, но и без семьи.       В переулке мигает тусклый (как в лучших традициях фильмов ужасов) фонарь, и Джисон видит двух стрёмных и довольно смертоносных на вид амбалов, которые зажимают какого-то куда более миниатюрного паренька.       Это студент. Точно студент. Джисон видел его пару раз в коридорах института, но никогда не интересовался именем. Кажется, он старше. А может и нет. Какая разница? Джисон в любом случае старается не запоминать людей, которые по своему обыкновению его избегают. Хотя этого парня Джисон всё-таки запомнил — с такой то внешностью его было бы сложно забыть. И на самом деле никакой он не миниатюрный — уж выше и крупнее Джисона однозначно. Просто на фоне этих двух уголовников даже бегемот покажется крошечкой. Вот Джисон всё детство ел каши по настоянию дражайшей матушки, а выше так и не вырос. Едва ли эти две скалы прилежно варят рис по утрам. Так и теряется вера взрослым…       В голове робко наклевывается план действий. Идти в рукопашную — самоубийство. Во-первых, Джисон не умеет драться. Во-вторых, он ссыкло, и даже если бы умел, не пошел бы. Но поскольку Джисон умное ссыкло, он тихонько достает телефон. В любом случае, ничего кроме телефона, пропуска в общагу и древней пачки нитроглицерина (просто на всякий случай) у него нет. Два амбала угрожают студенту долгой и мучительной расправой, если он не отдаст им кошелек, телефон и рюкзак с ноутбуком, а студент либо дебил, либо идиот, потому что иной причины упрямиться и не отдавать вещи в обмен на жизнь, Джисон не видит. Выждав немного и записав на видео достаточное количество изощренных угроз, Джисон на дрожащих ногах входит в переулок.       — Эй, вы! — пищит Джисон и тут же ловит на себе три озадаченных взгляда. Благо от стены он отошел не очень далеко — если начнет падать от ужаса, будет на что опереться. — Да, вы, маньяки-переростки! Что, найти кого-то своего размера кишка тонка?       — Иди куда шел, парень, — один из грабителей картинно сплевывает на землю и усмехается.       Совет, бесспорно, хороший. Джисон бы воспользовался им с превеликим удовольствием, но совесть… Да чтоб ей пусто было.       — Ага, пойду, — голос дрожит, и где-то глубоко в душе, сразу после огромного слоя страха за собственную жизнь и справедливого вопроса, а не надоело ли ему, собственно, жить, Джисону пепец как стыдно. Вот так защитничек. Курам на смех. Вон парень этот, которого Джисон типа спасает, тоже не особо понимает, какого чёрта творит его спаситель. — Сразу в полицию. Вот с этим.       Джисон демонстрирует свой телефон. Лица грабителей тут же мрачнеют, и Джисон был бы страшно собою и своей придумкой доволен, если бы эти двое не двинулись в его сторону.       Так. Окей. Настолько далеко Джисон не задумывал. Если честно, он надеялся, что его проигнорируют, как раздражающего комара. Коим он и является, если судить по относительным размерам и тональности вылетающего изо рта голоса.       — Ты, парень, нарываешься, — басит один из амбалов, подходя всё ближе. У Джисона сводит даже те места, о существовании которых он и не подозревал.       Как там говорится? Ври сам себе, пока это не станет правдой? Или вот ещё: лучшая защита — это нападение. Джисон не вполне понимает, как ему лучше стоит напасть на людей, втрое больше него, но ничего. Муравьи же как-то с веточками всякими справляются, да?       — Это вы нарываетесь! — голос подлетает на пару тонов, и Джисон готов поспорить, что никогда в жизни не брал такие высокие ноты. — Я напишу на вас заявление в полицию!       Коленки сами по себе отплясывают чечетку. Джисон почти слышит стук и скрежет собственных костей. Амбал улыбается ой как нехорошо. И смотрит нехорошо. Он даже дышит угрожающе, и Джисон в очередной раз думает о том, в какой момент своей жизни свернул не туда.       — Ой ли, — усмехается грабитель и делает резкий выпад вперед.       Наверно, план Джисона был не так уж и плох. Наверно, он мог бы даже сработать, если бы некоторые гении вовремя драпанули из переулка со своим псевдо-компроматом. Но Джисон не хотел оставлять того студента одного, ведь грабители могли за ним и не побежать. А ещё Джисон плохо бегает. И ходит так себе.       И, как выяснилось, стоит тоже не ахти как.       Грабитель резко дергается, чтобы напугать. И Джисон послушно пугается, от неожиданности роняя телефон на асфальт.       Треск разбитого стекла оглушает всех участников немой сцены. Телефон разбивается. Кто бы сомневался. Где-то в глубине переулка тяжело вздыхает типа-спасенный студент.       Джисон смотрит на свой телефон так, как Роза смотрела на тонущего Джека посреди Атлантического океана. Грабители вдруг начинают громко смеяться, от чего Джисон в очередной раз вздрагивает. И мысленно составляет завещание.       Так, что у него там по имуществу. Гитара. Это брату. Стопка книг — пускай Феликс забирает. Конспекты, да кому они сдались. Телефон… Ах точно.       И тут кто-то резко дергает Джисона за руку. Грабители, всё ещё отвлеченные на собственное веселье, не сразу замечают, как несостоявшаяся жертва выбежала из-за их спин, схватила своего горе-спасителя и была такова.       Занавес.       Они бегут не останавливаясь несколько кварталов, и наверно бежали бы ещё. Лёгкие жжет от холодного вечернего воздуха, мышцы ног завывают и молят о пощаде — бег не прекращается. Но, как уже было замечено ранее, бегает Джисон плохо. Да и жизнь, судя по всему, решила, что недостаточно посмеялась над сыном своим за этот вечер.       Словом, Джисон падает.       Спотыкается о бордюр, когда всё ещё держащий за руку студент тянет его в сторону на перекрестке, и изящно летит навстречу страстному поцелую с асфальтом. Студент пытается поймать Джисона, но не успевает. Джисон в последний момент выставляет свободную руку вперед и чувствует, как правое запястье пронзает болью.       На небе видны звезды, что само по себе редкость для такого крупного города, как Сеул. Возможно всё дело в том, что они находятся на окраине — Джисон не знает. Не силен в астрологии. Или астрономии. Или экологии? Что там отвечает за чистоту неба? Явно не статистика.       — Эй, парень.       Джисон отрывает свой замыленный взгляд от неба и переводит его на собственное запястье. На ладони кровь. Надо же.       — Встань с асфальта, а то ещё и простынешь в довесок.       Голос почти даже не насмешливый. Даже капельку сочувствующих. Хотя Джисон не стал бы винить этого парня за насмешку — что уж теперь, облажался так облажался. Нужно признать хотя бы самому себе: Джисон рохло. Обидненько, конечно, а ведь хотел как лучше.       — Давай целую лапу.       Джисон послушно протягивает целую лапу, продолжая баюкать на груди пострадавшую конечность. Водолазка пачкается в крови, и Джисон запоздало думает о том, что он придурок. Подумал бы раньше, избежал бы замачивания водолазки в… А в чём, собственно, замачиваются вещи, чтобы смыть кровь? И почему его супер крутая способность перестает работать в такие моменты? Джисон полный ноль во всём, что касается домашнего хозяйства. Возможно, конечно, не только в этом. Вот бег у него выходит откровенно посредственный, да и роль рыцаря на белом коне как-то не задалась.       Рука продолжает болеть, но уже не так сильно. Студент поднимает его на ноги и аккуратно берет другую ладонь Джисона в свои. Осматривает. Цокает под нос.       — Нужно в травмпункт. Или хотя бы в аптеку.       — Думаешь? — шмыгает Джисон так жалобно и так жалко, что самому противно.       — Двигать можешь?       Двигать может. Джисон глухо хнычет, но поворачивает запястье вправо влево. Парень напротив удовлетворенно кивает, тяжело вздыхает и осматривается по сторонам.       А потом молча тянет Джисона в ближайшую аптеку. Молча покупает перекись, пластырь и эластичный бинт. Молча сажает Джисона на лавочку перед аптекой и начинает стирать кровь с разодранной руки.       Нос Джисона продолжает бессовестно позорить своего владельца. Если бы не студент напротив, который аккуратно обрабатывает содранную кожу, Джисон бы уже давно совершенно некультурно вытер бы сопли руками. Возможно даже вытер бы их о рукав водолазки к стыду и позору своей матушки. Но посколько маму Джисон всё-таки любит и меньше всего на свете хочет её позорить, он героически сдерживает себя от акта бескультурья. Тем более, этим вечером он и без того прилично себя опозорил.       Руку щиплет. Кровь всё никак не останавливается, и стоит студенту провести поверх ваткой, как тут же выступает вновь мелкими капельками. Джисон вот честно не удивлен — даже будь он здоровым и выносливым как бык, именно этим вечером и конкретно в данных обстоятельствах, его организм по любому дал бы сбой. Студент недовольно цокает и сдается, наконец залепляя обширную рану специальным большим пластырем, а следом наматывает на запястье эластичный бинт. Джисон хочет поблагодарить того за терпение и обработку раны, но понимает, что даже не знает его имени.       — Как тебя зовут?       — Ты на кой полез? — ругается студент и стреляет в Джисона настолько сердитым взглядом, что хочется спрятаться под лавку. — Вот кто тебя просил? А если бы эти придурки тебе что-то сделали?       — Они хотели что-то сделать тебе… — блеет Джисон, вжимая голову в плечи. И ведь хотел же как лучше, так нет. Его даже после спасения отчитывают. Ну ладно, после псевдоспасения. А может и не спасения вовсе… Хотя технически, если никто не отхватил люлей, всё произошедшее можно считать спасением. Телефон Джисона не в счёт — это так, сопутствующий ущерб.       Студент так не считает. Он, к слову, так и остался безымянным. Джисона это капельку беспокоит, а то как-то нехорошо получается — они тут спасают друг друга по очереди, а он всё студент да студент…       — Ага. Хотели. Как захотели, так бы и перехотели, — студент всё распаляется. Проходящие мимо люди начинают с опаской оглядываться на шумного парня, и Джисон почти уверен, что видит в их глазах сочувствие. Ему вот очень хочется себе посочувствовать. Последний раз он чувствовал себя таким виноватым, когда случайно уронил мамину любимую фоторамку на маминых же глазах. Это, к слову, была единственная семейная фотография, уцелевшая в их доме после пожара. — Я боксом занимаюсь. С семи лет.       — Спортивный бокс не значит, что ты хорошо дерешься в жизни, — парирует Джисон, вспоминая какой-то фильм про бойцов-спортсменов.       Студент поднимает брови. Так эффектно поднимает, что Джисону становится ещё страшнее. Да как те верзилы вообще осмелились подойти к этому парню?! Он, должно быть, просто не поднимал при них брови.       — Ну да, конечно. Дрожащий от страха пацан куда эффективнее в уличных драках. Без обид, парень, но даже шипящие котята выглядят более устрашающе.       — Да какие уж тут обиды…       Студент несколько раз кивает. Молчит. Джисон молчит в ответ.       — Спасибо.       Слово звучит тихо и как будто не по настоящему. Может, это слуховые галлюцинации? Джисон же упал — может он и головой тогда успел приложиться. Уже даже и не помнит.       — Спасибо, что попытался, — повторяет студент уже громче и смотрит таким взглядом, каким на Джисона не смотрел никто и никогда. Он же псих, это всем известно. Даже самому Джисону. И обычно, после его странностей, после всех попыток…       Не иди тем путем домой.       Брат, возьми с собой зонтик.       Мама, нам нужно срочно уйти из дома…       — Ты плачешь? — пугается студент, всматриваясь в лицо Джисона. Джисон активно машет головой.       — Не, это от боли. Руку щиплет.       — Да я же минут пять назад уже закончил.       — От душевной боли, — поправляется Джисон и всё-таки совершенно некультурно утирает сопливый нос. Благо, студента куда больше беспокоят его внезапные слезы, чем отсутствие манер, — я тут внезапно понял, что мы вдвоём чуть ласты там не склеили…       Не скажет же он, что совершенно позорно прослезился перед незнакомцем от того, что его впервые не приняли за психа. Студента, к слову, неправдоподобная отмазка не особо смущает. Он опять поднимает свои агрессивные брови и даже немного усмехается.       — Я от тех придурков, а ты — от страха?       Тонко подмечено. Какой очаровательный парень. И какой насыщенный вечер. Прости, Феликс, но кажется Джисону сегодня уже достаточно весело и без посещения вечеринок.       И тут игла предчувствия пронзает насквозь. Глаза распахиваются то ли от фантомной боли, то ли от вполне реальной паники. Он резко подскакивает, студент от неожиданности пугается и подлетает следом, а его не вполне адекватный напарник в вечерних злоключениях ведет себя всё страннее и страннее с каждой минутой. Головой крутит, мечется…       — Ты чего?       Джисон вдруг вспоминает, что он на улице не один. Чёртово предчувствие вышибло из него весь дух и остаток здравомыслия впридачу — настолько ужасающим было предупреждение. И это второй раз за один несчастный вечер! Он чуть ли не кидается на ошалевшего студента, вцепляясь ему в руки.       — Нужно срочно вернуться!       Студент явно не понимает, куда вернуться, зачем вернуться, а главное, какого чёрта с его ненормальным недоспасителем происходит, но когда Джисон зачем-то тащит за собой, послушно бежит следом.       Дорога до места проведения вечеринки проносится раз в сто быстрее, чем длился побег от громил. Джисон готов поклясться, что никогда в жизни время не неслось так быстро, и вместе с тем, так мучительно медленно. Удивительно, но эти две крайности прекрасно сочетаются, когда дело касается безопасности кого-то дорогого.       Например, лучшего и единственного друга, который так неосторожно надел на эту вечеринку ужасно развратную красную блузку.       Музыка разрывает тишину позднего вечера ещё за улицу до самого дома. Где-то на краю сознания ворчит мысль, что даже музыкальный репертуар на этом празднестве анархии и разврата оставляет желать лучшего. Феликс бы обязательно назвал его душнилой, и Джисон даже согласился, если бы прямо сейчас не соревновался с собственным сердцем в скорости бега на короткие дистанции.       Дверь резко распахивается — громкая навязчивая мелодия вырывается на свободу прохладной улицы. Джисон судорожно ищет глазами макушку друга, но в этой какофонии света и звуков разобрать что-то почти нереально. Перед глазами маячат страшные картинки, застилая взор и мешаясь с реальностью. Джисону кажется, что он сходит с ума, не в силах разобрать, что в действительности видит перед собой, как вдруг его отрезвляюще тянут за руку.       — Кого мы ищем?       Вряд-ли студент за время их бега научился читать мысли — он точно до сих пор не понимает, какого чёрта происходит. Тем не менее, он либо гений, либо просто поведение Джисона настолько очевидно. Цепкий взгляд сканирует помещение на порядок методичнее и спокойнее, чем одичавшие от страха глаза Джисона. Они всё ещё держатся за руки.       — Невысокий парень с осветленными волосами и в красной блузке.       Джисон всё ещё не знает его имени. Парень, так и не отрывая своего взгляда от толпы, кивает и сжимает руку Джисона крепче. И тут до разгоряченной адреналином и страхом за друга головы доходит — он может отпустить.       Не руку, нет. Вот её-то он точно не отпустит — своё единственное заземление. Он может отпустить необходимость разрывать своё сознание между картинами реальности нынешней и потенциальной. Пока студент смотрит наяву, Джисон может сосредоточиться на картинках в сознании.       И он с ужасом понимает, что уже видел их. Гибкое тело Феликса, обтянутое красной будь она трижды неладна блузкой, чьи-то крепкие руки, сминающие шифоновую ткань. Всё это он увидел в тот самый день, когда Феликс и заказал блузку.       Красную. По совету Джисона.       Джисона, который в тот момент отогнал от себя картинки этого вечера, не желая смотреть за потенциальным сексом своего лучшего друга. И совершенно не осознавая, что всё происходящее — далеко от добровольного.       — Второй этаж, — Джисон дёргает студента за руку. Тот, наконец, отрывает свой взгляд от танцующих студентов, и бежит следом.       Студент порывается остановиться около каждой двери, но Джисон уверенно тянет его в самый конец коридора и только там всё же отпускает руку, чтобы с силой навалиться на дверь.       Которая оказывается даже не заперта.       Возможно, даже если бы Джисон решил последовать по пути Питера Паркера и использовать свою силу на благо людям, у него бы не получилось. При всём желании. Питера Паркера останавливали доктор Осьминог и Зеленый Гоблин, а Джисона, ну например, банановая кожура на полу? Или как ещё можно было облажаться столько раз за один вечер?!       Студент всё же успевает удержать его от падения, неуклюже наваливаясь со спины. Двое в комнате резко оборачиваются, и незнакомый высокий парень от неожиданности даже отпускает вяло сопротивляющегося и явно хорошо выпившего Феликса. Джисон как можно скорее восстанавливает равновесие и резко кидается на несостоявшегося насильника. Феликс отшатывается в сторону, падая на кровать, а студент на мгновение замирает, не зная, кому из трех здесь нужна помощь.       — Ах ты падла похотливая! — шипит Джисон, повалив высокого парня на пол.       Естественно, у него бы никогда это не получилось, не будь на его стороне эффекта неожиданности. Этот парень растерялся настолько, что даже забыл о своих физических характеристиках, вдвое превышающих возможности Джисона.       — Он сам согласился! — кричит парень, отталкивая от себя Джисона. Тот заваливается на бок, падая на забинтованную руку. Студент тут же подлетает, чтобы поднять Джисона, но он этого даже не замечает, продолжая плеваться ядом в сторону обидчика друга.       — Да он же пьяный в стельку!       Упомянутый и действительно ужасно пьяный Феликс расфокусировано хлопает ресницами. Он совершенно не выглядит, как потенциальная жертва насилия, но Джисон знает. Он видел. Появись они тут на несколько минут позже, и пьяная дымка друга отступила бы, сменяясь страхом и болью. Потому что второй парень явно выпил не меньше и уж точно не стал бы себя контролировать.       Джисона не метафорически мутит от застывших перед глазами кадров. Сейчас поваленный на пол парень выглядит не менее напуганным, чем Феликс в его сознании, и Джисон не в состоянии побороть гнев и страх в своей груди. Он не может отличить, у него не получается разделить собственные видения и нынешнюю ситуацию — настолько сильно было предчувствие. Под ребрами клокочет ярость, испуганный взгляд напротив представляется жаждущим и похотливым. Вздохи становятся короче, реальность — темнее. Звуки музыки заглушаются стонами и криками боли. Просьбами остановиться…       — Джисон! Да очнись же ты!       Феликс, которого всё ещё пошатывает от выпитого алкоголя, трясёт друга за плечи. Несостоявшийся насильник пропал. Звуки хреновой музыки как громыхали на первом этаже, так и продолжают громыхать, а где-то около обратно закрытой двери застыл ошарашенный всем происходящим студент. Запоздалая боль разливается по вновь потревоженному запястью.       — Ликс… Ты в порядке? — заторможенно шепчет Джисон, пытаясь осознать.       Да что это, чёрт побери, было? Он никогда так глубоко не падал в видения. Предчувствие никогда не отбирало у него реальность. Он всегда чётко осознавал, что происходит, и что только должно произойти, но сегодня…       Он не мог остановиться.       — Какого хрена ты тут устроил? — Феликс возмущенно, но не всерьез, хлопает его по груди. От количества выпитого этот удар с тем же успехом мог предназначаться и плечу, и челюсти. — Сначала бросаешь меня, не приходишь на вечеринку и игноришь мои звонки, а потом врываешься и обламываешь мне веселый вечер?!       — Он не был бы веселым, — слабо возражает Джисон, поднимая взгляд на студента. Тот смотрит на Джисона так, будто пытается рассмотреть его внутренние органы. — Этот парень… Он не смог бы себя контролировать.       — А может я и не хотел.       Феликс явно продолжает возражать лишь бы возразить. Джисон видит на дне его слегка протрезвевших глаз слабое осознание. Но друг явно слишком обижен на Джисона за игнорирование, чтобы просто так признать его правоту. Почему вообще Джисон не слышал звонки?..       Ах да. Телефон то разбился.       — Это вообще пиздец безответственно, — ворчит Джисон, немного приходя в себя. Феликс закатывает глаза, — ты что, чёртова принцесса Дисней, чтобы отдаваться первому встречному? Кто этого придурка знает, а вдруг он садист, вдруг маньяк? Трахнул бы тебя до смерти, обокрал, а потом ещё раз трахнул!       — Выключай нудилку, Джисон, ты не моя мамочка, — фыркает Феликс, но явно не так раздраженно, как хотел это сделать. — Кому-то пора перестать смотреть документалки про маньяков. У тебя скоро вместо мозга одна только паранойя и останется. Душный, что пиздец.       — Я лучше буду душным, чем сдохну от ЗППП, не дожив даже до двадцати пяти.       — Так не терпится прожить кризис четверти жизни? Ах да, чего это я, ты похоже уже в нём. Ханжа престарелая, — Феликс говорит явно в шутку, похлопывая надутого Джисона по плечу. Он пытается встать с пола, но количество выпитого не дает сделать этого самостоятельно. На помощь приходит молчавший всё это время студент. — Спасибо, прекрасный незнакомец, — Феликс пьяно улыбается студенту и опять набрасывается на всё ещё сидящего Джисона. — Мне что-то говоришь, а сам подцепил такого красавчика. Ты не только ханжа, но ещё и лицемер, да? Всё, я домой, не хочу с тобой водиться.       Делая вид, что смертельно обиделся, Феликс нетвердой походкой направляется к двери. Джисон тяжело вздыхает и плетется следом. Все трое покидают дом, басы отстойной музыки и пары алкоголя.       Через полчаса, когда дверь подъезда за Феликсом захлопывается, Джисон обессиленно садится прямо на бордюр, не дойдя до лавки каких-то пару метров. Вот вообще плевать, и на джинсы, и на их чистоту… Такого насыщенного вечера у Джисона не случалось уже… да вообще-то никогда не случалось. Как знал, что не нужно было идти на эту вечеринку. Ну и кто после этого душнила, мистер-развратные-блузки?       И тем не менее (хотя, казалось бы, куда больше) этот вечер определённо вознамерился добить Джисона градусом абсурда. Ведь студент садиться рядом с ним.       Они молча сидят на холодном бордюре под фонарем около подъезда. Из людей на улице никого — на дворе давно ночь. Температура упала, и Джисон, не рассчитывающий задерживаться на вечеринке дольше пары часов и, как следствие, планировавший вернуться домой до похолодания, совсем продрог в своей многострадальной водолазке, но даже на то, чтобы наконец отправиться навстречу любимой кровати, сил нет. Хотя может оно и к лучшему.       Может хоть так получится остудить пульсирующую голову.       Когда несколько лет назад Джисон впервые почувствовал что-то, ментально это никак его не затронуло. Да, был страх, да, внутренности как будто скрутило в тугой узел, как бывает всегда, если насмотреться ужастиков дома в одиночестве, а потом вспомнить, что во всём доме нет никого, и свет выключен, но ведь это совершенно нормальная реакция нервной системы на ужас перед потенциальной гибелью твоей семьи. Даже когда к предчувствию присоединились расплывчатые картинки, настолько сильно его не накрывало ни разу. Быть может всё дело в том, что все разы до этого Джисон всегда пытался удержать связь с реальностью — не отдаваться предчувствию без остатка, не забывать про то, что события в его голове ещё не произошли.       А сегодня, когда он был не один, и когда под давлением страха за своего друга Джисон положился на другого человека, предчувствие захлестнуло его с головой.       Что бы было, если бы рядом не оказалось Феликса? Если бы друг его не растолкал. Что будет, если предчувствие захватит его полностью?..       — Я Ли Минхо, — звучит тихий голос, и Джисон, который из-за ужасной усталости и огромного количества мыслей забыл о студенте, вздрагивает. — Я ведь так и не представился. Можешь звать меня хёном.       Джисон поворачивается к Минхо. Свет от фонаря падает тому на затылок, отчего всё лицо находится в тени. Однако большие глаза всё равно блестят. Так бывает?       — Хорошо… хён. — Джисон ждём протянуть ладонь на манер какого-нибудь американского кино и задаётся двумя вопросами. Во-первых, откуда новообретенный хён знает, что он именно хён. И во-вторых, а звал ли так Джисон хоть кого-то в жизни, помимо брата. — А я…       — Хан Джисон, — перебивает Минхо и усмехается, когда Джисон в растерянности раскрывает рот, — о тебе все знают. Я сначала не понял, но когда Феликс позвал тебя по имени, до меня дошло.       — Чего?       Вот это, конечно, заявочки. Нет, Джисон знает, что в целом довольно привлекателен, да и принцип «если что-то случается, то обязательно разом» в этот вечер проявил себя во всей красе, но уж собственную непонятно откуда взявшуюся популярность он бы точно заметил.       Ах, ну да, банановая кожура. Давай, Джисон, продолжай тупить, ты же мало ещё опозорился за этот вечер.       — Ну да, точно, городской сумасшедший, — кивает Джисон, отворачиваясь. Как-то даже обидно, что все знают его только из-за странностей. Он же правда не урод, могли хоть ну, к примеру, пустить слух, что он холодный и отстраненный красавчик с загадочной личностью, который ходит всегда один и хранит ужасную тайну. Допустим, о вампиризме.       Зато на один вопрос он себе точно ответил.       — Почему сразу городской? — усмехается Минхо, придвигаясь капельку ближе. — Сумасшедший местного разлива. Университетский.       — Ага. Спасибо. Ты меня прям успокоил.       Минхо тихо смеется, а у Джисона немного не сходятся концы с концами. Минуточку. То есть этот студент Минхо, который, очевидно, знает о его странностях и репутации поехавшего, всё ещё сидит с ним ночью под фонарем на холодном бордюре. Наедине. А ещё ни о чём не спрашивает, не осуждает, не пугается, не крестится, не осыпает его солью — о да, Джисон познакомился со всеми видами человеческого непринятия — и в целом ведет себя так, будто ничего необычного за этот вечер не произошло.       Действительно. Сперва дружеский забег. Потом дружеский мордобой.       — И ты не собираешься, ну не знаю, убежать от меня? — интересуется Джисон, с подозрением косясь на абсолютно расслабленного Минхо. Тот поднимает брови с такой иронией, что Джисону аж стыдно становится. Ну что за мимика — просто чудо. Этому парню бы в актеры.       — Смысл? Как показала практика, ты не представляешь особой опасности. И бегаешь хреново. Только резко подрываешься и носишься без видимой причины. Мои коты ведут себя также.       Ага. Теперь Джисон ещё и кот. В любом случае, это лучше звания университетского сумасшедшего.       Минхо молчит. Молчит и легко улыбается, глядя куда-то на чёрное небо за фонарем. Он опирается на руки, выставив их за спину прямо на землю, и едва покачивается. Джисон готов поспорить, что Минхо вот-вот начнёт махать ногами туда-сюда, как будто стремясь попасть в ритм неслышимой песни, и это всё ещё слишком неподходящее поведение для человека, пережившего нападение, побег, несостоявшееся изнасилование, а после и компанию потенциально психически нестабильного человека.       Будь Джисон на его месте, он бы точно не выдержал. И физического напряжения, и эмоционального, и своей перманентной тревоги. Хотя, с другой стороны, одни эмоции вытесняются другими — иначе как объяснить то, что его ледяной ужас от встречи с теми громилами забылся и как будто приключился вовсе в другой жизни?       — Ты экстрасенс, или что-то типа того? — интересуется Минхо таким тоном, будто вся его родня до десятого колена — потомственные ведьмы, а чай по утрам ему заваривает домашний эльф.       Джисону интересно, правда. Стрёмно, необычно, максимально устало, но, в первую очередь, интересно. Не каждый день с ним говорят без бегущей красной строки в глазах. И дело даже не в предчувствии. Просто Джисон умеет читать, а бегущая строка каждый раз одна и та же: «Ну и псих, не подходит ко мне, не говори со мной».       — Ты не собираешься сдавать меня в дурку?       — Пока не планирую. Ты ничего такой, вроде. За друга вон как переживаешь, за незнакомцев в тёмных переулках вступаешься, — Минхо беспечно жмёт плечами. Он продолжает болтать ногами с таким энтузиазмом, будто ему в минувший вторник отметили пять лет. Губы растягиваются лисьей ухмылкой, глаза прищуром режут тревожную натуру Джисона, — тут скорее тебе нужно беспокоиться. А вдруг я был подставной жертвой? Загнали бы тебя такого благородного и ограбили.       Но за прищуром таится и ещё кое-что. И нет, это не бегущая строка.       Джисон не силен в распознавании эмоций. Вот будущее — его конёк. Может с математической точностью и мистической достоверностью расписать, что, где, когда и в каких масштабах. Предчувствие никогда не подводило, и Джисон с досадой готов признать, что выстроил часть своей личности на этой непрошенно суперспособности. Как бы противоречиво это не звучало, но возможность предсказать последствия некоторых действий напрочь отбивает все способности к критическому мышлению. Зачем предполагать, если ты и так знаешь точно?       Словом, Джисон уж точно не эмпат. И, должно быть, даже не шибко сообразительный.       Однако эмоции Минхо отчего-то кажутся очевидными. Быть может, Джисон всё себе придумал. Быть может, хотел увидеть. Но за нарочитой лукавостью как будто проглядывает благодарность и искреннее недоумение. Ну да, какому ещё прихлопнутому взбредет в голову цепляться к двум громилам в тёмном безлюдном переулке?       — Не думаю, — запоздало отвечает Джисон. Он даже уже не ругает себя за излишнее разглядывание собеседника. В репутации не вполне вменяемого есть свои плюсы — некультурное разглядывание не сделает её ещё хуже, — ты бы так не сделал.       — Откуда знаешь?       — Чувствую.

***

      Феликс заползает на пары с видом побитого котёнка и ставит Джисону под нос стакан кофе. Большой такой. С пенкой и карамельным сиропом. Джисон специально не стал сегодня утром заходить в кофейню. Знал, что не понадобится.       — Ликс, ты прям мысли мои читаешь! — делая вид, что в минувшие выходные ничего из ряда вон выходящего не произошло, Джисон довольно ловит ртом трубочку и почти стонет от наслаждения. Когда-нибудь он помрёт от сахарного диабета, но эта смерть станет самой счастливой за всю историю человечества. — Я сегодня как раз забыл купить…       — Прости меня!       В последнее мгновение Джисон успевает отставить стакан на парту. Сердце в груди сжимается так же сильно, как сильно Феликс прямо сейчас пытается задушить его в объятиях, но Джисон точно знает, что отчитывать друга за беспечность не имеет смысла — тот и так себя уже достаточно наказал. Причём сразу же, как протрезвел. Именно поэтому за всё бесконечное воскресенье Джисон раз десять едва не выкинул телефон в окно, чтобы всё-таки не писать другу с вопросами о самочувствии (телефон, к слову, даже не его — брат одолжил свой старый, пока у Джисона не появится возможность купить новый). Феликсу всегда нужно было время на подумать и переварить.       У Джисона есть отвратительная привычка грызть. В своё время перед самой первой сессией Феликс обшутил эту тему вдоль и поперёк, и, естественно, белкоподобной внешности Джисона досталось больше всего. Но что Джисон мог сделать, если никак иначе не мог побороть тревогу и стресс? Причём грызть — во всех возможных смыслах — он может всё подряд. Ручки, карандаши, сухарики, ногти (да, Джисон знает, что это отвратительно, мать уже грозилась измазать ему руки в горчице), мармеладные мишки (причём сперва обязательно нужно рассортировать их по цветам, поскольку, ну, а как иначе то?) и, самое приятное, собственный мозг. Он прям первый на очереди, и, обычно, Джисон совмещает погрызание мозга с чем-нибудь ещё.       Так вот за эти злополучные выходные все стратегические запасы сухариков пали жертвой джисоновой тревожности. Но Феликсу он всё-таки не позвонил. Удержался.       И теперь Джисон с облегчением понимает, что не зря уничтожил всё съедобное в радиусе своей комнаты. Феликсу нужно было это время.       — Расслабься, Ликс. Всё хорошо.       — Не хорошо.       — Хорошо.       — Я идиот.       — Это не отменяет того, что всё хорошо.       — То есть с тем, что я идиот, ты согласен?       — Не вижу смысла отрицать очевидное.       Довольный, как выводок котов на молочной ферме, Джисон присасывается к своей углеводов бомбе, полностью игнорируя насупившегося Ликса. Тот стоит, сопит и откровенно негодует. И тем не менее не спорит.       — Мог бы быть чуточку помягче с жертвой сексуальных домогательств.       — Несостоявшейся жертвой, — поправляет Джисон с улыбкой. Натянутой и довольно нервной, но улыбкой. — Не опускай такое важное уточнение. И никогда не покупай красные блузки. И не вздумай больше пить без меня!       — Кстати об этом. — Феликс, уже заметно выдохнувший прошлое напряжение, садится рядом, бедром толкая Джисона, чтобы тот подвинулся. — Где ты был весь вечер? Обещал же прийти.       — Я и шёл, но…       В груди пульсируют отголоски предчувствия. В тот злополучный вечер, перед встречей с Ли Минхо и двумя бандюганами, Джисона скрутило так, как не скручивало ещё ни разу в жизни. Остаток выходных волнение за Ликса позволяло не занимать голову совершенно другим волнением, однако теперь…       И тут стоит уточнить, что несмотря на полное принятие неоднозначной с точки зрения общественного мнения личности Джисона, Феликс не знал о способностях друга. Вернее, Джисон никогда не говорил напрямую. Разговора в стиле «знаешь, Феликс, погодка сегодня огонь, и мы хотели сходить погулять, но не пойдем, потому что я задницей чую, что на нашей прогулке случится какое-то дерьмо» у них не было. Как-то так чудесно получалось уже третий год, что Ликс послушно верил в «хорошую интуицию» своего друга. Он знал, что Джисон со странностями, но либо игнорировал, либо не считал нужным уточнить, в чём именно кроется корень этих самых странностей. Ну и не вполне тихие перешептывания одногруппников он, конечно же, прекрасно слышал.       А Джисон и рад. Вот правда, он безмерно благодарен Феликсу за лёгкую степень безразличия к своей личности. Нет, Ликс его однозначно любит как друга. Но лишних вопросов не задает. Джисон бы и не смог на них ответить — слишком силен страх потерять единственного друга. Феликс его вроде как принимает со всеми странностями и потенциальной одержимостью духами или чем-то в этом роде, но а вдруг всё-таки не примет? В таких тонких и щепетильных вопросах, как риск потери дружбы, Джисон предпочитает перестраховаться.       Словом, объяснить другу, что он по воле своей псевдосуперспособности отправился на героическое спасение студента, а потом также героически сверкал пятками в противоположном от вечеринки направлении, Джисон не может. Можно было бы, конечно, сказать, что на душещипательную сцену грабежа Джисон наткнулся случайно, но тогда следующий вопрос: а как он так чудесно догадался примчаться обратно на вечеринку?       — Это я его задержал.       Ну разумеется. День же не мог быть таким же прекрасным, как кружка с принесенным Ликсом кофе. Теперь ему придется оправдываться перед Феликсом за куда большие странности, чем обычно.       От крепкой руки, приземлившийся на плечо, по загривку Джисона бежит настолько мерзко-пугающий холодок, будто его не по-дружески приобняли, а приставили нож к шее. Должно быть проблема в том, что единственный человек, способный на подобные жесты в сторону Джисона, прямо сейчас сидит напротив с искренним ахереванием на лице.       Должно быть, он просто зеркалит Джисона.       Ситуация, мягко говоря, нетипичная. Не каждый день на Джисона обращает внимание кто-то помимо Феликса. И мало того, что обращает внимание, так ещё подходит, говорит, трогает и, мать его, улыбается.       Веселый голос Минхо справа над ухом Джисона продолжает молоть пургу об их увлекательном вечере. За гулом в ушах Джисон слышит что-то про аптеку и бинты и вспоминает, что он забыл утром замотать руку эластичным бинтом. Так вот почему запястье так ноет…       Где-то за спиной охающего Феликса сидят их одногруппники. Сидят с такими вытянутыми лицами, будто Минхо заявился к ним в аудиторию в маске чумного доктора. Джисон уверен, что никак иначе общение с ним окружающие и не представляют — с самыми надежными средствами индивидуальной защиты вроде противогаза и костюма химической защиты, ведь видит Бог, сумасшествие передаётся воздушно-капельным. А, ну получается, они удивлены как раз-таки отсутствию маски.       Возможно, дело в том, что Минхо неприлично красив, умен, известен и вообще сын маминой подруги. Не конкретно мамы Джисона, а просто какой-то абстрактной мамы — такие студенты есть априори везде и всегда, чтобы держать в тонусе все личностные загоны и комплексы других студентов. Джисон не проверял, но готов поспорить на свой благословенный кофе. Предчувствие тут не причём.       — Ты сломал руку? — голос Феликса подлетает на совершенно нетипичную для себя октаву. Он тут же хватает Джисона за предплечье, и задирает рукав рубашки, как-будто там мог спрятаться совершенно незаметный гипс, и охает от вида внушительной площади содранной кожи.       Джисон возвращает себе свою руку и одергивает на место рукав, пытаясь скрыть от слишком обеспокоенных глаз Минхо факт собственной рассеянности. Пластырь ведь он тоже не сменил — как вчера содрал его перед душем, так новый и не налепил. И вообще, какое Минхо дело?       — Максимум растянул.       — Где бинт? — строго спрашивает Минхо. Джисон разрывается между желанием огрызнуться и оправдаться.       — Забыл.       — Да как можно забыть наложить бинт на растянутую руку?! Ещё и правую.       — Типичный Джисон.       Все трое оборачиваются на автора едкого комментария. Около их ряда остановился студент, и Джисон точно знает, что это его одногруппник, но ни за что не вспомнит его имени.       — Иди куда шёл, Ким Гынсок, — бросает Феликс, ёрзая на месте. Он всегда так делает, когда до Джисона кто-то докапывается. Незаметно пытается загородить друга собой, будто это поможет от словесных нападок. Джисону и приятно и горько от такого жеста — если бы не его существование, у Феликса могли бы быть нормальные друзья.       — Я всего лишь хочу предостеречь человека от твоих ошибок, — Ким Гынсок деловито складывает руки на груди и кивает в сторону Минхо. Который по прежнему приобнимает Джисона за плечи. — Ты лучше не водись с этим…       — У этого есть имя!       — Он психованный, — Гынсок игнорирует Феликса, даже не смотрит на него. Всё его внимание безраздельно отдано Минхо, ведь его непомерное самомнение томится в ожидании признательности на чужом лице, — это все знают. От общения с ним одни проблемы. Он проклят, не иначе. Ты сам только что рассказал, как вчера руку вывихнул.       — Да, было дело, — с готовностью соглашается Минхо.       Ну да, этого стоило ожидать. Джисон почти слышит, как в его груди хлюпает тошнотное разочарование, а уши словно набиваются ватой. Если бы они жили в дораме, в этот момент любая фоновая музыка стала бы звучать приглушенно, а на ее место пришел бы противный тонкий писк. Цветокоррекция изображения сменилась бы на более мрачные тона, подражая первой части Сумерек или фильмам про Бэтмена. Ну или где еще в современном кинематографе цвет изображения напрямую отражает настроение фильма? Джисон готов вот прямо сейчас схватить телефон и изучить вопрос с присущей для себя дотошностью — все что угодно, лишь бы не скользящее иглой сквозь сердце понимание того, что от него вот-вот отвернутся. Опять. Джисон давно считает, что привык к такому отношению окружающих, но его сердце с этим самовнушением в корне не согласно. Вот сейчас Минхо всё поймёт, согласится с Гынсоком, отойдёт от Джисона на приличное расстояние и больше никогда…       Давление на плече усиливается, и Джисон чувствует, как его спину обволакивает тепло чужой груди. И то-ли хватка у Минхо больно крепкая, то-ли у Джисона вот-вот случится сердечный приступ, но грудь прихватывает капитально. Скрючиться бы от этого странного чувства, да рука Минхо не позволяет.       — Только руку вывихнул не я, а Джисон. Получается, это от меня одни проблемы. В следующий раз подслушивай чужие разговоры внимательнее.       Лицо Ким Гынсока аж бледнеет. Он открывает рот, но Минхо даже не удосуживает себя необходимостью выслушать ответ — показательно поворачивается к Джисону и еще громче, чем говорил до этого, спрашивает:       — Пойдем сегодня ко мне, а? У меня как раз бабуля приехала. Она врач, так что сможет посмотреть твою руку.       Если бы в аудитории стояло зеркало (ну типа как в танцевальных залах — чтоб прям во всю стену), Джисон бы с удовольствием понаблюдал за развернувшейся немой сценой со стороны: довольный, невозмутимый Минхо, и все остальные, лица которых выражали разную степень охреневания. Затем выражение лица Минхо меняется на выжидательное, но, тем не менее, он молча и терпеливо ждет, пока мозг Джисона соберет воедино осколки его разрушенной только что реальности. Зеркала в аудитории нет, но где-то в голове Джисона одно точно разбилось. То самое, которое обычно отражает и запоминает все те случаи, когда его называли проклятым.       То есть, как? Как кто-то мог узнать о странности Джисона и промолчать? Не убежать в ужасе? Не посчитать психом? Не посоветовать пройти курс лечения кукушечки в соответствующем учреждении?       И, что самое необъяснимое, выразить желание контактировать дальше? В придачу ко всему, таким человеком оказался даже не Феликс. Нет, Минхо, конечно, ещё в тот злополучный вечер продемонстрировал всю степень своего безразличия к сомнительной репутации Джисона, но ведь у него были целые выходные на осознание. Любой нормальный человек за это время уже десять раз передумал бы водиться с местным сумасшедшим.       Должно быть, мысли и опасения Джисона разделяют абсолютно все присутствующие (надо же, неужели это и есть то самое единение с коллективом?), поскольку следом за оглушительной тишиной аудитория взрывается настолько неприкрытыми шепотками, что даже Минхо становится сложно прикидываться внезапно оглохшим. Феликс рядом с клацаньем зубов захлопывает рот. Джисон резко вдыхает, понимая, что даже дыхание задержал, пока все вокруг молча переваривали ситуацию.       Переварить, кстати, было бы неплохо.       — Я… э-э… Давай, может, встретимся за обедом, и там поговорим?       Улыбка Минхо на мгновение слепит всё ещё широко распахнутые глаза Джисона. Минхо рад. Минхо улыбается. Активно кивает. При этом при всём, кажется, не врёт и даже вменяем.       Чудеса.       — Мой номер. Напиши, как закончишь, — из-под руки вытягивают тетрадку и быстро пишут номер телефона. Джисон готов поклясться, что выглядит так, будто только что впервые увидел цифры.       А потом Минхо просто уходит. Типа, прям обычно. Без взрывов или фанфар, или чем там обычно сопровождаются перемещения того самого персонажа, появление которого в сюжете меняет жизнь главного героя к херам собачьим? Вместо него приходит преподаватель и начинает лекцию. Одногруппники продолжают то и дело коситься на Джисона, и сам Джисон пялит в тетрадь и заново учится по-человечески функционировать.       — Не вздумай отказываться, — наказывает Феликс перед тем, как зайти в столовую. Он крепко сжимает джисоново предплечье и слегка его встряхивает, — это первый адекватный студент в нашем универе, ты не можешь его упустить!       — Ты оцениваешь степень адекватности человека по его желанию общаться со мной? — меланхолично уточняет Джисон, всё ещё находясь в полной прострации. В свободной от Феликса руке он сжимает телефон, с которого минут десять назад отправил сообщение Минхо.       Отправил. Сообщение. Минхо. Джисон. Отправил.       У него в контактах типа всего пять номеров: мама, папа, брат, Феликс, доставка пиццы. Последним он даже не пользуется — всеми вопросами, связанными с взаимодействием с социумом, у них у дуэте заведует Феликс.       — Я оцениваю степень адекватности по умению не судить о книге по обложке и думать своими мозгами. А теперь иди.       И толкает его прямо в дверной проём.       Естественно, Джисон спотыкается. Естественно, это видит Минхо. Любой нормальный человек на его месте посмеялся бы над неуклюжестью Джисона и уже давно сделал бы вид, что они не знакомы. Но Минхо лишь лучезарно улыбается и машет ему так активно, будто он — Элизабет Суон, встречающая Уилла Тёрнера спустя десять лет плавания в море. Вся столовка косится сперва на него, затем на Джисона, а потом снова на Минхо — во второй раз с примесью явной тревоги. Должно быть, переживают за психическое состояние популярного и любимого всеми студента. Так мило с их стороны.       Глубоко вздохнув, Джисон напоминает себе, что ему плевать на окружающих вокруг людей, и идет в сторону Минхо. Останавливается у стола и замирает. Перед Минхо стоит поднос с едой, ведь они, очевидно, в столовой.       — Я, кажется, это, еду забыл.       И уходит.       Да Господи Боже, Джисон, соберись!       Купив стандартный обед и выбрав в автомате со снеками шоколадку со вкусом печенек орео, Джисон неловко приземляется напротив всё ещё (!!!) улыбающегося Минхо и так же неловко протягивает шоколадку. Что там советуют видеоролики под жалкими названиями в стиле «Как заводить друзей», факт просмотров которых Джисон отрицает даже перед самим собой (ври себе даже, жалкий социофоб, история в браузере выдаст тебя с потрохами)? Нужно проявить дружелюбие. Сделать это можно путем лёгкой беседы, располагающего выражения лица и угощений. Беседовать Джисон умеет так же круто, как бегать, а за выражение лица он вообще отказывается нести ответственность — оно ведет свою персональную жизнь без ведома Джисона и регулярно его подставляет. Так что остается угощение. И плевать, что это выглядит как подкуп. Джисон готов заплатить Минхо за возможность почувствовать себя хоть чуточку более нормальным.       — Это мне? — Минхо радуется так искренне и ярко, что Джисон начинает испытывать острое желание заказать в интернете коробку шоколада со вкусом орео, — спасибо! Ты как знал — умираю, как хочу сладкое.       Ага, да, Джисон-то знал. Вот чего он не знает, так это того, почему Минхо продолжает мастерски игнорировать озадаченные взгляды в их сторону. А главное, ради чего? Ради Джисона? Бред какой-то.       Минхо вообще, по скромному мнению Джисона, ведёт себя максимально нелогично. Он же такой… ну как сказать… идеальный? Если верить слухам (и да, эти слухи были настолько распространены, что даже Джисон, не заинтересованный в социальной жизни института от слова совсем, был в курсе), то Минхо отличник. Он умный, харизматичный, весёлый и безумно красивый. Он как будто сбежал с кастинга в какое-нибудь агентство айдолов, чтобы учиться у них в универе. Или он под прикрытием? На самом деле, он какой-нибудь начинающий актёр, который отправился учиться с простыми смертными, чтобы вжиться в роль. Как сделал Том Холланд перед тем, как сняться в фильме про Человека-Паука. Джисон вот вообще не удивится, если через пару месяцев увидит Минхо на больших экранах.       Но это лишь сильнее ставит Джисона в тупик. Прямо таки логическая ловушка. Он, конечно, знает про известные математические парадоксы, вроде загадки про лжеца: человек утверждает, что он врёт, и если он действительно врёт, то утверждение — истина, а если говорит правду, то он вовсе и не лжец. Минхо, должно быть, тоже про него знает. Иначе как объяснить, что популярный парень внезапно решает завести дружбу с местным изгоем? Если Минхо правда популярен, то ему незачем водиться с Джисоном, но если он всё-таки непопулярен, то ему тем более нет смысла стремиться завести такую сомнительную дружбу.       Словом, Джисон в тупике.       — Ты завис, — отмечает Минхо и протягивает кусочек шоколадки. Прямо в рот. Джисон виснет ещё больше — ещё немного, и его начнёт коротить.       Рука движется как-то ломано, что аж смешно. И немножечко жалко. Джисон забирает кусочек шоколадки, кладёт его на салфетку рядом с уже остывший обедом, потом тут же передумывает и закидывает её в рот. Надо же его чем-то занять. Чтобы лишнего не брякнул.       — О чём задумался?       — О математических парадоксах.       — Э-э, — озадаченно тянет Минхо, и протягивает ещё кусочек шоколада. На этот раз сразу на салфетку. Он как будто пытается приручить дикое животное. Джисон охотно ведётся, — я учусь на хореографа, так что вообще без понятия, о чём ты.       — Не бери в голову, — отмахивается Джисон и с сомнением косится на третью дольку шоколадки, — я, вообще-то, для тебя её купил. Ты же сладкого хотел, нет?       Глаза Минхо как-то опасно и крайне настораживающее сверкают. Джисон прямо-таки видит, как за этими хитрыми окулярами шестеренки перетираются в задумке, чтобы такого ещё выкинуть. Кажется, Джисону это не понравится.       — Хотел. Но ты так аппетитно ешь, что это круче любой шоколадки.       Ага, в яблочко. Шоколадка застревает в горле, и Джисон искренне хочет верить, что закашлялся не слишком стремно. Минхо тут же пододвигает ему под руку стакан чая.       — Зачем ты это делаешь? — хрипит Джисон, отпивая таки чай. Слава Богу, он остыл — если после кашля он бы ещё и обжегся, Джисон точно сиганул бы с разбегу в стенку. У него, конечно, и так репутация не ахти, так что можно не переживать: в лучшем случае свернет шею, а в худшем после выписки из больницы с уродским фиксатором на шее скажет, что хотел попасть на платформу девять и три четверти. Ему поверят, он точно знает.       А вот Минхо явно не догоняет. Он опять выгибает свои выразительные брови и переводит вопросительный взгляд с кружки на Джисона.       — Чтобы ты не задохнулся в приступе кашля?       — Да я не об этом. Зачем ты пытаешься со мной… что? Подружиться? Или это ты так благодарен за тот вечер?       — Звучит так, будто мы переспали, — смеется Минхо. Должно быть глаза Джисона не менее красноречивы, чем брови Минхо, потому что он тут же перестает веселиться, — шучу, прости. Почему я не могу просто хотеть с тобой познакомиться?       — Ну потому что, — с готовностью начинает Джисон, и вдруг замирает. Прямо с открытым ртом и поднятыми руками, потому что он как всегда слишком активно жестикулирует и ярко эмоционирует. Если задуматься, объективной — а главное, адекватной — причины нет. Но в этом-то и заключается главная проблема Джисона. Он с адекватным на огромное и крайне уважительное Вы, — никто не хочет.       — Я хочу.       — Ты странный.       — Ты тоже. Видишь, мы прямо-таки идеальная пара.       Ага. Логика, бесспорно, железная. Прямо таки поди возрази.       Нет, он может понять Феликса. Немного. На пол шишечки. Феликс никогда не был свидетелем прямого воздействия предчувствия — он просто знает, что Джисон странный и с хорошей интуицией. Но Минхо провел с ним весь тот ужасный и насыщенный на события вечер, он видел как Джисона впервые накрыло настолько сильно. Да сам Джисон в ужасе от такого нового открытия о своей непрошенной сверхспособности, почему же Минхо не боится?       И пока Джисон непонятно зачем пытается придумать причину отговорить Минхо от бесспорно и очевидно плохой идеи заводить с ним дружба (для кого бесспорно и очевидно Джисон, конечно, не знает, но продолжает упорно работать извилинами), сам Минхо внезапно становится серьезным. Настолько внезапно, что это даже капельку пугает. Извилины в голове Джисона в страхе замирают и перестают посылать своему хозяину даже слабые признаки присутствия мысли.       — Слушай, я знаю, что к тебе все здесь относятся, ну, не очень. Слышал всякие истории даже от своих одногруппников, хотя я на два курса старше. Ты как-то внезапно позвал мою одногруппницу в кафе, хотя до этого ни разу с ней даже не пересекался. Она пыталась отказаться, но ты буквально затащил её туда, а на следующий день даже не вспомнил её лицо. Она потом рассказывала, что ровно в тот день, когда вы пошли в кафе, в автобусную остановку около её дома въехал пьяный водитель.       Да, было дело. Джисон помнил, как очковал подходить к девушке, с которой случайно пересекся в коридоре и почувствовал, что ей никак нельзя идти домой прямо сейчас. Ничего лучше внезапного похода в кафе он не придумал, а Феликс потом ещё целый месяц спрашивал, почему они так внезапно перестали общаться. Да потому что Джисон реально не запомнил ни её имени, ни лица — слишком был увлечен собственным страхом перед картинками ужасной аварии на автобусной остановке.       Минхо терпеливо ждет, пока Джисон переварит поступившую информацию и с тихим вздохом подкладывает на салфетку очередной кусочек шоколадки. Джисону хочется одновременно и возмутиться и поблагодарить и в страхе дать стрекача. Но он не делает ничего, вместо этого продолжает тупо пялиться на шоколадку.       — Да и тот случай с вечеринкой и твоим другом. Ты ведь просто ни с чего подскочил, точно зная, что что-то случится. Каюсь, я поспрашивал о тебе у знакомых, и все говорят разное: что ты просто странный и молчаливый, что ты проклят, что одержим духами. Ну, там было много версий.       — И ни одной про укус радиоактивного паука, — вздыхает Джисон. Напротив раздается тихий смешок.       — Увы, никто об этом не подумал. Я допускал теорию максимум про пришельца с другой планеты.       Тоже неплохо. Даже очень хорошо. Джисон часто ощущает себя крайне не к месту. Причем к любому и везде. Как будто ему не место вообще на всей планете. Не даром его мама постоянно говорит, что он не от мира сего.       — Поэтому я и не понимаю, — Джисон на Минхо не смотрит. Его вниманием завладели собственные пальцы, которые от нервов и незнания, куда себя деть, начали разрывать ту самую салфетку, ставшую прибежищем для шоколадных долек, — на нас даже сейчас косятся. Никто не понимает, зачем ты внезапно решил сесть со мной.       — Вообще-то, это ты ко мне сел.       — Не важно, ты понял, о чём я.       Пальцы роняют кусочки салфетки, когда их накрывает чужая рука. В груди внезапно вспыхивает предчувствие, кончики пальцев начинает покалывать, и Джисон поднимает глаза.       Чтобы встретиться с тёплой улыбкой на чужом светлом лице. В глазах ни капельки сомнений, будто все они перетекли в голову к Джисону, оставив другого человека, будто в противовес, абсолютно уверенным в своих желаниях и действиях.       И в этот момент Джисон понимает, что согласится на всё. Чтобы Минхо не предложил. Джисон уже согласен, и дело даже не в предчувствии.       — Мне плевать, знаешь. Твои одногруппники — мудаки. А ты — забавный добрый парень, который не побоялся вступиться за незнакомца против двух гопников в три раза больше тебя, а потом без раздумия бросился на обидчика своего друга. Если другие люди не умеют видеть дальше слухов, мне их жаль. Они все просто теряют потенциально хорошего друга. Так что да, я хочу общаться. И если ты не против, доедай свой остывший обед, и пошли в гости к моей бабуле.       И Джисон послушно ест. Молча. Быстро. Чтобы вместе с невкусным супом проглотить ком подкативших к горлу слез. Он спешно доедает и семенит за Минхо на выход из столовой, всё ещё боясь раскрыть рот и сказать даже банальное «спасибо». Как будто неосторожным звуком он сможет спугнуть притаившееся в чужих мимических морщинках от улыбки своё счастье.