Тесситура

– ...Как вы относитесь к опере, Антон Эдуардович? – Никак, предпочитаю инструментальную классику. – А зря. Не ограничивайте, как говорится, свой круг интересов. Тем более, что ознакомиться вам с ней всё равно придётся. Бокалы звенят, и за их спинами, в сияющих золотым окнах, разворачивается настоящая постановка: бал нечисти, акт третий, завершающий – скоро представление закончится и все чёрные демоны разъедутся по домам, сладко спать под звуки взрывающихся гранат. В руке его связного тлеет шестая за вечер сигарета. Антон, не смотря ни на что, всё ещё не курит. – Так и как, Вы говорите, я должен буду его узнать?… – в новом городе всегда непривычно: оглядываться тянет чаще обычного, хотя привычка глупая и с годами уже несколько раз выкорчевана была из наивной гражданской души. Более прочих сомнения в Антонову голову сейчас вселяли два факта: новая местная должность и новый напарник, назначенный ему не потому лишь, что дело с объектом разведки общие, а потому, что город лучше знает. – Узнаете, я вас уверяю. – Такой голос невозможно не узнать! – по правую руку от Антона в бесконечном тёмном зале сидит кто-то из штандартенфюреров – он заметил краем глаза одинокие дубовые листки на петлицах – и почему-то испытывает непреодолимое желание поддерживать с ним диалог. – Я крайне удивлён что Вы, герр Стеллар, не узнаёте! – И в правду, удивительно...не расскажете мне, кто же этот талант? – высокие ноты резонируют с сердцем и задают ему какой-то совершенно непривычный темп. Впрочем, темп этот не то что бы неприятный, и аккомпанируют ему тихие восторженные перешёптывания в зале. – Этот юноша, чтобы вы знали, настоящая звезда всей нашей оперы! Каждый день на радио и телевизорах! – на освещённой сцене происходит мало фактических действий, зато на сцене другой, затемнённой – Антон параллельно вслушивается в поставленную немецкую речь за своей спиной – процессы идут весьма активные. – Это же Элайджа Соулманн! Главный солист на сцене выглядит фантомным, совсем нереальным на Антонов вкус: тёмные волосы, светлая кожа, аккуратная фигура и в душу проникающий контратенор – Антон таких названий на самом деле не знал конечно, но собственное брошенное в мыслях «поразительно торжественный» плотно застревает в голове. Заканчивается ария Коменданта, последние ноты, исполненные удивительным «Соулманном», пробивают грудину насквозь: подобно пятимиллиметровой пуле вспарывают мягкие ткани лёгких, оставляя лишь поражённые хрипы вместо вдохов, на куски разрывают сердце, останавливая его работу на мгновения, и выходят с другой стороны тела, в крошки раздрабливая все, со второго по пятый, грудные позвонки – остаётся лишь замереть в одной позе и поражённо аплодировать, растворяясь в хоре хлопков огромного зала. А потом, бросив к чертям всех штандартенфюреров, юнкеров и прочих, успев только урывком бросить «Heil Hitler!» напоследок, чтобы не заподозрили в измене – в гримёрку. Пробираясь через толпы восторженных нацистов, сталкиваясь с какими-то дамами плечами и наступая на ноги джентельменам – лишь бы успеть влететь в закулисье быстрее, чем главный голос декабрьского «Дня Мира» решит уйти с театра. И плевал Антон на то, что его, в общем-то, должны были, подобно самому Звёздочкину, предупредить во вчерашней передаче по радио. – Я поражён вашей арией. В закулисье на него, среди всех артистов, оборачивается лишь один, и глядит пронзительно-цепко прямо в душу своими до невозможного топазовыми глазами – у Антона ощущение, будто ему вновь пять, он дома, всматривается в мамино колье, переливающееся на морозе на фоне чёрной шубки, и его крупные камни отражают прошлое, настоящее и когда-то случившееся будущее. – Поражать я умею. В персональной солисткой гримёрке гораздо более тихо и при том темно – как будто ещё один маленький оперный зал внутри оперного зала, потаённое место, где, подобно полноценной его версии, в дали от сцены разворачиваются другие сюжеты. – Так и как вас, друг мой «Астроном»?… – за крепкой, уставшей спиной щёлкает замок. – Антон Эдуардович. – Да вам, знаете, можно было и не переименовываться – без того вполне себе вписываетесь! – «Соулманн» достаёт откуда-то из шкафчиков салфетки, постепенно стирая с лица яркий грим – верно говорят, что яркий вблизи раскрас из зала всегда будет казаться совсем неприметным, – Олегсей «Солист» Михайлович. Время внутри маленькой комнатушки течёт как-то по-особенному: без окон, как и в любом зале театра, не ощущается ход стрелок и всё внимание только актёрам, только действиям и словам – никаких излишков и посторонних забот. Вот, даже к примеру, подорви сейчас кто – английские ли самолёты или американская бомбардировка – это самое здание… – Никто и капли внимания не обратил бы! – Олегсей без грима кажется ещё более аристократично-нереальным, как будто сбежал прямиком со страниц какой-нибудь детской истории со сказочным миром, обязательно с моралью про честность и доброту, – Даже если бы мы прямо сейчас говорили с вами о наших делах во всеуслышанье! Уверен, именно настолько вас должны уважать в местном обществе. – юноша, покончив с прочими частями образа, принимается разбирать последнюю его часть – стягивает с себя сценический костюм. Роль стекает с него медленно, будто не хочет уходить – въелась угольными пятнами и позолоченной пудрой в светлую оболочку, испятнав, и не позволит больше очиститься. – К слову, мне стоит поздравлять вас с повышением? – Не тот повод, по которому я хотел бы получать поздравления. – на смоляном Антоновом кителе тоже есть петлицы: две, с белой вышивкой – с недавних пор там теперь клеймом режутся пары дубовых листьев. – Ну, как знаете. – Олегсей стягивает с себя сценический мундир, с реальным имеющий из общего разве что предназначение – захватывать внимание – и бросает его на ближайший стул небрежно, – Что думаете насчёт такой идеи: продолжим наше знакомство завтра в «Хорхере»? – Скажите, а вы всегда предпочитаете внимание публики собственному спокойствию? – Звёздочкина захватывает вдруг возможность впервые за долгое время поговорить с кем-то во всех отношениях близким по духу. Его собственный китель в порыве стягивается им с плеч, отрывается даже – прирос уже второй, чёрной кожей к родной, своей, израненной, но давно уже не кровоточащей – и летит на стул прямо поверх Олегсеевого костюма. Олегсей в ответ смеётся: – Предпочитаю руководствоваться фразой: «Если хочешь что-то спрятать, прячь на самом видном месте». – «Заметно» – почти роняет Антон, но увлекается тем, как непривычно изящно новый напарник накидывает пальто и собирает вещи в сумку: блеск крошечного, по сравнению с классикой, Маузера между листов сценариев почти не удивляет. – Так что скажете насчёт «Хорхера»? – Я не знаю где это. – юноша не удерживается и сдавленно прыскает в кулак: – Кажется, вчерашняя передача и в правду не соврала по поводу того, что новый «Астроном» в городе будет впервые! И если бы за каждую идеально исполненную этим «Солистом» ноту победа приближалась бы пусть даже на жалкую долю миллиметра – Антон уверен, Победный Парад на Красной площади уже проводился бы в третий раз. Потому что его речитатив объясняет ему чёткое направление, напоминает о предосторожности, рассказывает свою легенду, и завершает на этой маленькой, почти их личной сцене представление кратко: пишет на выуженной из недочитанной книги бумажке-закладке адрес на немецком, выводя педантично каждую буковку и петельку. В руке бумажка ощущается странно-правильно, почему-то словно горящее Данковское сердце. – Ах, и ещё кое-что, герр Стеллар, – дверь уже открыта настежь за Антоновой спиной, когда ему в руки буквально впихивают ещё что-то лёгкое и добавляют озорным юношеским голосом: – Нам с вами придётся встретиться ещё много раз. Когда за ним хлопает дверь и одиночество наводит взгляд на, с радостью отброшенную ранее, угольную кожу, Антон нерешительно опускает взгляд: в его руках билет на январскую оперную «Тóску».