17-24

– Этого стоило ожидать, - звучит бархатный густой голос. Он не был громким, раздражённым или злым. Скорее всего, это было... Спокойствие. Он это знал. Это было предсказуемо. Ноги свело от единого положения, поэтому парень их передвигает. Слышится характерный звон, и мужчина, что разговаривал по телефону, обращает свой взор на парнишу. Чонин не видел его лица, но видел, как тёмные глаза покосились на него через щель не менее тёмной двери. – Я разберусь, - заверяет он, словно это было нечто простецкое, а не криминальное действие, - всё будет в порядке, - продолжает он навязывать анониму по ту сторону трубки, а сам заходит в комнату. Паркет под его тяжёлым, но медленным шагом, скрипит, - он останется со мной. Я решил это давно. Чонин едва в силах поднять на него свой взгляд. Он предпринимает новую попытку поменять положение ног, что так зудели от цепей: плотное серебряное кольцо вокруг лодыжки не давало ему покоя. От мужчины несло табаком - очевидно, ведь он недавно выходил на перекур. Чонину и самому хотелось бы взглотнуть свежего воздуха, или, хотя бы, увидеть солнечный свет еще хоть разок, но, вместо этого, он находится под твёрдым взором тёмных глаз. Сколько? Чонин не знает точного ответа. Время больше не имело смысла. – Я понял, не еби мне мозг, - в спокойном тоне зарождаются нотки раздражения. Угрожающего раздражения. Плотность этой реплики чётко указывает лишь на одно: кто бы то ни был по ту сторону звонка - ему лучше замолчать и не навязываться, - я сам решу, что мне с ним делать. Твои заботы совершенно другие. Убедись, что твои пальцы тебе еще дороги, пока я не поотрубал их тебе. Может, тогда ты будешь меньше мне названивать, чёртов моралист. Желваки на его лице заострились, стоило мужчине действительно разозлиться. Чонин молчал, пока тот возвышался над ним. Наверное, Чан планировал уже закончить телефонный разговор и переключить внимание на нечто (или кого-то) более интересное, но оппонент не планировал заканчивать диалог. Чан плевался словами как сталью, Чонину даже показалось, что из воздуха стал пропадать весь кислород: его словно душили. Кулаки мужчины медленно стискивались, еще секунда и он бы кинул телефон в одну из пыльных стен с ободранными обоями. Они были такими, когда Чонин впервые здесь оказался, но теперь он и сам портил интерьер. Это единственное, что помогало совладать с тревогой. – Хватит высасывать из меня силы, - фыркает Чан, сильнее сжимая трубку несчастного телефона, - все, я занят, Хёнджин. Позвони мне в тот день, когда твою голову посетят более разумные мысли. И не забывай, с кем говоришь. Всего хорошего. Последняя фраза явно не подходила нынешнему настроению мужчины, но он всё равно произносит её, прежде чем швырнуть телефон на скрипящую кровать. Он устало трёт виски, а потом снова опускает взгляд на мальчишку в холодном и тёмном углу. Чонин всегда забивался именно туда, словно наказанный. Чан, впрочем, наказывал его не так часто. – Ну же, иди ко мне. В глазах выше появляется привычный для Чонина блеск. Он не предвещал ничего хорошего, но Чонин знает, что в этот раз не натворил ничего, за что мог бы получить. Зато он стал свидетелем плохого настроения Чана, а потому мог сделать простой вывод, к которому пришёл с тягучим временем, проведённым здесь. Чан хочет расслабиться. Именно поэтому мужчина хлопает по своему бедру, чтобы парень позорно подполз к его ногам по скрипучему полу как верный пёс. Чонин игнорирует боль в коленях и цепь, что билась о паркет вслед за ним как железный хвост. Парень присаживается возле его стоп, поднимая голову вверх. Чан такой жест одобряет. Он любит, когда Чонин смотрит ему в глаза. – Сегодня тебе даже не страшно, - отмечает мужчина, проводя сухими пальцами по чужому подбородку. Его большой палец поднимается вверх, резко надавливая на юношеские искусанные губы, - что, смирился? И правильно. Хёнджин всё мелет о том, что ты от меня сбежишь и доложишь полиции. Он говорит, что я порчу тебе жизнь. Но мы оба знаем, что это не так, верно? - в уголках губ мужчины мелькает ядовитая, почти сумасшедшая ухмылка. Чонину остаётся лишь кивнуть. Чан не любит, когда болтают много, как, по всей видимости, немалоизвестный Хёнджин, но он также не любит молчание. Чонин не по наслышке обучен считывать чужое настроение, как делал Чан в первые дни. "– Ты напуган, маленький? Звучит хриплый смешок. Чонин смотрит на него с дрожащими зрачками, пытаясь сконцентрироваться хоть на чем-то, но перед глазами все застилалось прозрачной пеленой горьких слез. Чана это забавит. – Я знаю, что да, - он обнажает свои зубы, похожие больше на клыки, - но позволь прояснить - ты от меня никуда не денешься. Больше никогда. Будь хорошим и послушным мальчиком, дорогой. Если ты им будешь - я никогда не причиню тебе боль, - сладко шепчет он, притянув парня за хрупкую шею. Чонин рефлекторно перехватывает его запястья дрожащими пальцами, но его хватка была слишком слабой, чтобы препятствовать, - по крайней мере, не такую, какую ты не смог бы пережить, - заговорщически заканчивает он. По комнате эхом раздаётся злобный смех, смешанный со всхлипами юных рыданий." Чан похитил Чонина. Наверное, уже давно. Чонин был простым студентом, едва окончившим старшую школу. Как любой послушный сын, он продолжил образование, поступив в колледж благодаря хорошим результатам экзаменов. Родители сняли ему квартиру в одном из северо-восточных районов страны, где, по слухам, обитало много наркоманов и криминальных личностей. Впрочем, родители обещали заезжать каждые выходные, чтобы убедиться в обратном. Квартиры в других районах просто не сдавались, либо были выставлены на продажу по космическим ценникам. Чонин сказал им, что эта тоже прокатит и переживать не о чем. Так было первое время. Спустя всего неделю учёбы на новом месте и приспосабливанию к незнакомой обстановке -Чонин встретил Чана. Мужчине исполнилось двадцать четыре года, когда он приехал и стал навещать одного из соседей Чонина, хотя выглядел он намного старше. Чонин тогда просто ходил выкидывать мусор, пока не столкнулся с мужчиной в подъезде. У Чана были отросшие тёмные волосы, которые местами завивались ; твёрдые черты лица, которые разбавлял лишь мягкий большой нос, да и весь сам он выглядел как каменный: у Чана была отменная мускулатура, а еще подчёркнутые скулы, даже, казалось, были где-то морщины. Взгляд был уверенным, тёмным, словно повидал он уже достаточно многое для своих лет. Пальто, что было на нём в тот день, казалось, едва могло обхватить его крупное тело полностью, но его владелец не жаловался. Чонин просто поздорвался с соседом из вежливости, перескакивая ступени, пока Чан не поинтересовался: – Знаком с кем-то из 113 квартиры, малец? - в тот день его голос был низким от усталости, и это заставило Чонина напрячься. Общение с незнакомцами всегда давалось ему тяжело. – Нет. Я недавно сюда переехал, - даже честно отвечает он, снимая наушники, чтобы, не дай бог, не пропустить чего-то, что было сказанного в свой адрес. Чан на это лишь хмыкает, засунув руки в карманы тёмно-серого прожитого пальто. Чонин осматривает его малоосвещенный устрашающий профиль, а потом мужчина продолжает тему своего внезапного вопроса. – И не нужно с ними знакомиться. Уроды они тотальные, только проблем с ними огребешь, - Чан сплёвывает куда-то в угол лестничной клетки. Только сейчас Чонин почувствовал запах табака, исходящий от него, - подожди, пока их здесь не станет. И с этими словами мужчина пошел дальше по коридору, оставив студента в полном ступоре. Чонин оборачивается через плечо, чтобы увидеть, как Чан подходит к той самой сто тринадцатой квартире с угрюмым выражением лица. Чонин решает притаиться, спустившись немного вниз. Любопытство взяло над ним вверх. Свет в их подъезде всё равно не работал, и поэтому различить его фигуру среди выцветших лестниц, практически без света - было невозможно. Чан начинает тарабанить кулаком по, и без того, сломанной и ободранной двери: у неё почти отвалилась ручка, и совсем не работал дверной звонок. Кажется, здесь почти каждая квартира в таком же состоянии. У своей квартиры Чонин еще не проверял – к нему ещё в гости никто не ходил. – Открывай, ублюдок, - плюётся Чан, громким и ещё более заебавшимся тоном обращаясь к кому-то по ту сторону двери, - Джисон, если ты опять нажрался и находишься под припадком - я выломаю эту чёртову дверь и проникну силой. Чонину стало не по себе. Он сухо сглатывает, рванув по лестнице вниз. Одной рукой он держался за шаткие перила, а второй лишь сильнее сжимал чёрный пакет дурацкого мусора, смотря лишь себе под ноги, чтобы не споткнуться о серые ступени. Впрочем, наверняка он был слишком громким, чтобы незнакомец не догадался о том, что парень немного за ним проследил. Однако, когда Чонин поднимался обратно к своей квартире, у соседней двери уже никого не было. Видимо, мужчина, всё же, проник внутрь. Хоть и неизвестно как. На пару дней в подъезде стало тихо. Динь-динь. Оказывается, у Чонина всё же работает дверной звонок. Чонин перебирает тапками по грязному полу, который ему было лень помыть, чтобы дойти до коридора. Он прислоняется к металлической двери, чтобы взглянуть в глазок: в нём он увидел расплющенное изображение какого-то парня, на вид не сильно старше его. У незнакомца были крашенные в блонд волосы с отросшими чёрными корнями, а еще размытый взгляд и немного шаткая стойка, словно он был под чем-то. Открывать ему не зыбко хотелось, но гость был настырным. Чонин решает поговорить через дверь, чтобы оценить риск и возможные исходы того, что он откроет дверь. – Вы кто? - громко спрашивает парень, в глазке увидев, как незнакомец немного растерялся от подобной формы диалога: его глаза округлились и забегали, а губы бесконечно дрожали. Наверное, он хотел, чтобы Чонин открыл ему дверь, но, увы, нет. – Я из-.. Я из сто тринадцатой! Подскажите, у вас телефона нет случайно? Мобильник или... Ваще насрать! Мне звонок надо сделать, пж. Ой, то есть... Пожалуйста, будьте так добры, - через раз произносит парень, тыльной стороной ладони вытирая нос и морща его в каком-то наваждении. Он громко шмыгает им, надеясь, что сосед над ним сжалится. А вот Чонин испытывает небольшую панику. Ему чётко сказал тот незнакомец, что знакомиться ни с кем из сто тринадцатой ему не следует, но, что насчёт помощи? Стоит ли им помогать? Когда мужчина долбился в ту дверь, то говорил что-то о том, что кто-то, возможно, "нажрался". Видя перед собой шатающегося парня, в помятой и не самой лучшей одежде, с нескончаемой тряской во всем теле - Чонин складывает два и два. – Вы Джисон? - не то, что бы это ему дало что-то кроме того, что у его соседа действительно есть зависимости. – Да-да, это я, - качает он головой, едва удерживаясь на ногах. Его взгляд уходит в пол, а на ушах блестят маленькие гвоздики, хотя, проколы выглядели уже загнившими, что крайне настораживало. Это вообще безопасно для здоровья? Чонину даже стало его жалко. Он, к тому же, очевидно был не трезвым, - а вы откуда знаете? – К вам... Мужчина на днях заходил. Он сказал мне держаться от вас подальше, - честно отвечает парень, поправляя очки на переносице - Чонин носил их как аксессуар, иногда даже дома. – Че? Мужчина? - Провозглашенный сосед Джисон корчит брови и губы, пытаясь понять, о ком идёт речь, - А, блять, вы про Чана чё-ли? Хах, да какой он мужик!? Ему всего-то двадцать четыре! Наверное.. Или двадцать пять.. Короче, чё-то в районе этого, - Джисон чешет затылок, совсем не подбирая ласковых выражений. Он снова суетливо поворачивает голову в сторону, и свет падает на его красные щёки. Где-то на шее были слюнявые засосы, отменные синяки и прочая мерзость. Чонин отходит от глазка, решив, что ни мимику, ни внешний вид парня видеть он больше не хочет. Чонин прижимается спиной к холодной двери, думая, что же ему делать, но сосед не унимается. Его голос становится напористее. – Так чё, может, откроете? Мне, как раз, нужно позвонить этому... Чану. – А своего телефона у вас нет? - логично, что нет. Чонин просто хочет знать почему. – Да батарейка сдохла! А за электричество я не заплатил в этом месяце, - судя по звуку, парень плюёт куда-то. Чонин надеется, что не на его дверь, - просто ответьте. Я пойду дальше, если нет. Чонин всерьёз задумывается, но, всё же, сдаётся. Возможно, он снова увидит этого Чана. К его загадочной личности были некие вопросы. Лишь бы Чонину не влетело за то, что его наставлений он не послушал. Щелчок. Нетрезвый сосед вваливается в его квартиру, практически сразу скатываясь по стене, собирая собою весь след пыли и грязи. Чонин прибирался лишь у себя в комнате, но, кажется, парня это не волновало. Он стонет, хлопая себя ладонями по лицу, будто бы это как-то оживит его кислый разум. Только сейчас, под чужими глазами, Чонин смог разглядеть огромные и тёмные мешки. Лопнутые капилляры на глазах не свидетельствовали ни о чем хорошем. – Ай, блять! Голова, - Джисон внезапно хватается за лоб, морщась и шипя, - набери его сам, а? Я те номер продиктую. Чудом было то, что при таком состоянии Джисон помнил номер Чана наизусть. Видимо, приходилось набирать с чужих телефонов, и не раз. Чонина перспектива держать у себя в квартире незнакомого соседа не впечатляла, но тот молча сидел на прохладном полу в одной заляпанной футболке и задранных шортах, лишь подрагивая в каком-то припадке. Его взгляд был пустым, практически мёртвым. Сколько ему осталось жить с таким образом жизни? Чонин не хочет задумываться о подобном. Его, кажется, ничего не смущало, кроме головной боли, а это значит, что студенту не о чем было переживать. Возможно. – Ало? - спустя пару гудков звучит низкий мужской голос. У Чонина прошлись мурашки по коже. Что ж, номер ему точно назвали верный. – Ало, это, эм- – Дай трубку! Я-я поговорю с ним, - Джисон подобно ожившему мертвецу подскакивает и тянет к нему свои мерзкие липкие руки, но их обоих прерывает рычание в трубку. – Опять этот урод.. И до кого он в этот раз докопался? - Чан стонет в трубку, тяжело выдыхая, - Я скоро буду. Какая у вас квартира? – Сто одиннадцатая, - робко произносит Чонин. Бип бип бип. Сбросил трубку. Чонин откладывает телефон, тяжело выдыхая. Он поворачивает голову к Джисону, что, кажется, смирился со своей участью, и упал обратно на пригретое место в серой квартире студента. Парень скатился еще ниже по стене в этот раз, и уже практически лежал на полу, уставившись в сторону балкона на кухне Чонина. Кажется, погрузился в какие-то раздумья, а может и вовсе попросту сил ни на что не осталось. Коридор как раз вёл в сторону балкона, где были окна и единственный источник света в квартире, на данный момент. Да и в целом съёмная квартира Чонина была небольшой, разваленной, еще и однокомнатной. Впрочем, всё в их доме казалось шатким и старым. – Он скоро будет, наверное, - зачем-то озвучивает Чонин. Джисон его слова игнорирует с минуту, а потом произносит: – Принеси воды, пж, - мямлит Джисон, едва складывая губы в нужных звуках. И пока Джисон максимально неряшливо пьет воду из стеклянного стакана в квартире Чонина, сам студент размышляет о том, что, возможно, не такой уж и благополучный их район. Хотя судить по одному человеку - не стоит. Пить воду лёжа - не лучшее решение, но Джисону, кажется, было по барабану, что почти всё впиталось в его футболку или осталось на полу. А вот Чонину - нет. Ему это всё потом убирать, но он молчит. Джисон стонет, запрокидывая голову, ударяясь о стену. – Он прибьёт меня. Это последняя, достаточно вымученная фраза, которую он говорит, пока они ждут Чана. Да и Чонин эту тему не развивает - не хочется вести диалог с нетрезвым человеком. И в тот день Чан действительно приехал. Навалял пару тумаков Джисону, но не стал орать на него: просто молча потащил на себе до сто тринадцатой квартиры. Джисон не оказал ни малейшего сопротивления, хотя что-то бубнил. Каким-то неведомым способом - его не стошнило, хотя лицо у него корчилось каждые три секунды в разных позывах. Чонин было подумал, что на этом всё кончилось, и мужчина даже никак не обозначит их предыдущую встречу или диалог, но Чан вернулся. Он постучал в дверь, и его Чонин впустил. Точнее, открыл дверь, но Чан остался в коридоре подъезда. – Я пойду с этим сейчас разбираться, - он указывает пальцем на соседнюю дверь, - к тебе лишь извиниться за него зашёл. За себя не буду. Я тебя предупреждал, что с ним лучше не взаимодействовать. – Ему нужна была помощь, я не мог отказать, - пожимает плечами Чонин, - наверняка остальные здесь живут дольше и уже игнорируют его просьбы, не так ли? Чан издаёт смешок. Точнее, посмеивается. Он качает головой, проводя по волосам так, словно услышал действительно что-то абсурдное. – Ну ты и добродетель, малец, я аж улыбнулся. Внезапно, Чан хлопает его по плечу. – Но больше ему не открывай. И номер мой сохрани, на всякий случай - я приеду так быстро, как смогу. С того случая прошел месяц. В течение этого времени Джисон приходил ещё пару раз, и Чонин без задней мысли звонил Чану. Всё дошло до той стадии, когда Джисону была необходима скорая, впрочем, после этого его увезли в лечебницу, и Чонин его больше не видел. Зато Чана видел. Он пересекся с ним в кафе возле своего университета. В тот день Чан похлопал его по спине и кивнул в сторону витрины. – Бери все, что хочешь. Я оплачу. Ты итак намучался с Джисоном. И почему-то, даже после этого, их встречи продолжились. Чонин до последнего не верил, что Чану всего двадцать четыре. Он выглядел как взрослый мужчина, у которого была работа, деньги, но не было семьи. В течение второго месяца - Чонин заходил к Чану в гости пару раз. Он действительно видел квартиру холостяка: местами неубранную, но гораздо больше его собственной, да и в квартире Чана хотя бы был интерьер и какие-то безделушки; то там, то сям висели фотографии, стояли и пылились книги, которые, Чан, по его же словам, прочитал давно, но теперь они стоят как память. И все было хорошо. Но мог ли Чонин предположить, что однажды этот человек его похитит? Да, если бы он действительно обращал внимание на все его недостатки. Теперь было поздно размышлять о прошлом, хотя историю их знакомства Чонин прокручивал в голове часто. Но сейчас пальцы. Пальцы Чана, которые уже оказались в его рту и стремились к глотке, болезненно надавливая порой. Чонин откашливается, отстраняясь от мокрых фаланг. Чан осматривает его пару секунд, а потом удовлетворённо хмыкает. – Маленький не любит, когда я делаю это, да? Но мне же нужно убедиться, что ты не блеванешь и выдержишь простой отсос, Чонин. Ты же знаешь это. Его голос был обманчиво сладок и мягок. Чонину требуется время, чтобы отдышаться, но потом он подползает к застеленной кровати, куда уже уселся Чан. Чонин всё время сидел именно в его спальне, часто засыпая на твёрдом полу возле кровати. Иногда, в особо хорошие дни, Чан укладывал его рядом. Обычно это было после секса, которого Чонин уже и насилием назвать не мог - его воля просто улетучилась со временем, а Чану нравилось обнимать обнажённое юношеское тело после часового спаривания. Поэтому, иногда он просто засыпал, сжимая его в своих лапах до самого утра. Чонину это нравилось больше пола. Даже если это было грязно и мерзко, еще и без его согласия - он просто смирился, ну и от вечного сидения на полу уже едва функционировали ноги. А еще за Чаном, периодически, приходилось ползать. Мягкая кровать хоть как-то помогала затекшим частям тела. Впрочем, Чонин легкообучаемый. Он уже адаптировался к этому. Чан расстёгивает ширинку, спускает потрепанные штаны, и тянет Чонина за отросшие волосы. Кажется, мужчина обещал даже подстричь их немного позже. Сейчас, якобы, Чонин нравился ему и таким. Благо Чану хватало ума бриться. Если бы Чонин каждый раз имел дело с волосатым лобком - то, однажды, точно бы получил раздражение. Иногда кажется, что он заглатывает член Чана два, а то и три раза в сутки. Чонин не знает, сколько времени проходит между этим всем: между тем, когда Чан ходит на перекуры на улицу, или готовит, или смотрит телевизор, или, иногда, ездит на работу. Хотя с того момента, как он похитил Чонина, Чан старался работать исключительно на дому, не желая оставлять парня одного в гнетущем доме. Ну и удовлетворять свои потребности. Чан бесцеремонно проталкивает свой член глубоко в горло Чонина, сразу головкой упираясь в его стенку из плоти. Он блаженно запрокидывает голову, простонав. Его пальцы путаются в тёмных волосах Чонина, водя его головой по всей длине туда-сюда, словно какой-то тряпичной куклой. Чонин лишь думает о том, чтобы расслабить челюсть и дышать через нос. А Чан думает о том, что хочет оргазма. В последнее время одного минета ему стало недостаточно, и поэтому спать они стали в полтора раза чаще. Видимо, однотипность и серость их половой жизни Чана не устраивала. Он продлил цепи Чонина, чтобы тому её хватало, когда Чан тянул его своими крепкими руками на кровать. Сейчас же мужчина оттягивает студента от своего члена, опуская на него свои тёмные глаза. У него в голове возникла какая-то идея. Чонин знал и этот прожигающий взгляд. Он морально готовился к новым унижениям. – На кровать. Быстро. Это были единственные моменты, когда Чонину позволялось встать на ноги. Полноценно, нормально. Запертый в четырех стенах он практически никуда не ходил, и поэтому его ноги стали совсем слабыми. И хоть Чан его голодом не морил - Чонин чувствовал сильное истощение. Как его еще ни разу не стошнило - остается загадкой. Живот крутило беспощадно часто, а бёдра, покрытые царапинами и укусами, постоянно отдавались болью. Мышцы на ногах словно скручивались в узел, становясь неуправляемыми. Чонин крепко держится за белые простыни, пытаясь встать на ноги: его колени дрожат, норовясь уронить его в любой момент. Интересно, Джисон чувствовал себя также? Чонин теперь никогда не узнает. Чан его жалеет. Ну или же хочет настолько сильно, что не намерен больше ждать, потому что подталкивает Чонина на кровать, а потом подхватывает за израненные бёдра, самостоятельно усаживая и двигая к изголовью дряхлой кровати, что хрустела под каждым их движением. Несмотря на это - она была удобной. Явно удобнее пола. Опять-таки. Кажется, Чонин уже думал об этом. Или нет.. Хотя, к слову, пружины с кровати Чан задумывался убрать. Он говорил это в одном из своих монологов Чонину, если студент правильно помнит. Или он уже себе всё выдумал. Плечи Чонина упираются в острые косяки изголовья. Он чувствует, как к щекам подкипает жар, а в груди зарождается натуральное чувство стыда. Оно было каждый раз в такие моменты, потому что... Чан собирается его растягивать. Чонин, пожалуй, едва мог справляться с этим: каждый раз казался отдельной эмоциональной пыткой потому, что до всего этого недоразумения - Чонин никогда не был в принимающей позиции. Да и в целом о сексе много не знал. Всё сразу получилось на практике. Чонин боялся каждый раз: грудь распирало от страха, ведь на подкорке сознания всегда было ощущение, что Чан его порвёт. Мужчина обладал не только крупными и сухими руками, но и приличных размеров членом. Длинных пальцев всегда казалось мало. Чонин натурально боялся того, что, однажды, вместе с холодной смазкой, он почувствует у себя в заднице кровь или раздражение. При таком случае Чонин не сможет сидеть на полу и ему придется лежать, упираясь костями в каждую доску. Когда Чан вдалбивал его в кровать, входя в уже разработанный зад – младшему становилось всё равно, но когда это всё только начиналось - Чонин мечтал отключиться, лишь бы этого не чувствовать. Редкая вспышка ненависти разжигается в его сердце, когда Чан стягивает с него какие-то тонкие шорты, что сам и надел на студента после их последнего раза. Чан читает перемену в его настроении. Или говорит уже на рефлексе. – Я знаю, что это неприятная для тебя часть, маленький, - обманчиво ласково говорит он, задирая подбородок, чтобы посмотреть в глаза мятежного оттенка. Чонин мог сломаться в любое такое начало их потасовок, - потерпи, м? Подумай о чём-то хорошем, пока я как следует подготовлю тебя для себя. Я буду тобой гордиться, обещаю, - мужчина переходит на шёпот, прикусывая ухо парня. Чонин сухо сглатывает и жмурится, услышав знакомый щелчок и бульканье смазки. Чан властно раздвигает его колени. В то время, что Чонин ещё был на воле - они с Чаном вели себя почти как пара. Чан как настоящий джентельмен мог караулить его во дворе колледжа после учебы, порой даже приезжал с подарками или завораживающими душу предложениями: Чан был готов положить мир к его ногам. – Мой светлый и невинный мальчик... - шептал Чан, крепко прижимая Чонина к себе. Они стояли на парковке колледжа у его чёрной глянцевой машины. Кажется, в планах было куда-то поехать поесть, - Ты похож на ангела, Чонин. Может, ты смог бы стать моим личным ангелом, а? - Чан мягко приподнимает его подбородок пальцами. Его губы растягиваются в широкой слащавой улыбке, - Я бы этого очень хотел.. Наверное, ты был послан мне небесами. Чонин лишь смущенно смеётся, отводя взгляд. Чан любил начинать подобные диалоги, показывая свою привязанность и преданность мальчишке. Именно тогда в их связи началась любовь. Искренняя, взаимная, заставляющая покрываться мурашками, глупо улыбаться, ждать новых встреч и искать поводы лишь бы просто поболтать. Всё было великолепно. Прямо как в сказке. Так думал Чонин. Он по неопытности называл это той самой фантастической любовью. В случае Чана - это оказалась одержимость. Медленно зарождающаяся, покрывающая своими корнями всю душу Чонина. Чан превратился в густой и опасный лес, но Чонин уже в нём заблудился, прежде, чем осознал главную проблему. Это началось на третий или же четвертый месяц, когда Чан захотел, чтобы Чонин переехал. – Я не могу оставить квартиру: родители платят за её аренду, да и счета я только недавно оплатил.. Они, пока что, не знают о тебе.. Не знаю, как они отреагируют, если решат меня навестить, а я не дома, - нервно бормочет Чонин, потирая затылок, - не пойми меня неправильно... - торопливо произносит студент, - Но мы ведь даже официально не встречаемся, разве нет? Я бы хотел пожить пока у себя. Если мы начнём официально встречаться, и всё будет хорошо... - Чонин перебирает пальцы, поправляя очки на переносице, - Я бы мог переехать к тебе в ближайшие месяца, конечно. Но, после этих слов, что-то во взгляде Чана сломалось. Первая трещина по его идеальному имиджу и поведению принца. Чан не улыбался. Лишь пристально смотрел на парня, пока его черты лица становились еще твёрже, угрожающе, а самое главное - злее. Секунда. Две. Три. Чан выглядел так, будто мог убить кого-то прямо сейчас. Чонин невольно пятится назад, боязливо сглатывая и тушуясь. Он не понимал такую острую реакцию любимого. Его инстинкты самосохранения оставляли его взвинченным. Страшно. Было страшно от этой непредсказуемости. – Чан? Всё хорошо? - с опаской спрашивает студент. Проходит пара секунд, прежде чем Чан светлеет, улыбаясь, как ни в чём не бывало. – Конечно, мой маленький. Я всё понимаю, тебе не о чем переживать, - ямочки на его щеках становятся озорнее, проглядываясь между редких, но заметных морщин, - мы можем сделать это позже. Чонин облегчённо выдыхает. Он был в шаге от того, чтобы свалиться в обморок, но он и не догадывался, что подписал себе смертный приговор, начав эти "отношения" с Чаном. Если ты зашёл в эту клетку, то она сразу захлопывается за тобой. В роковой день... – Ащ! - стонет Чонин, изгибаясь в пояснице. Он морщится от резкой боли, пытаясь делать глубокие вдохи. Чан подхватывает его бёдра поудобнее, наклоняясь и выцеловывая хрупкую шею. – Сейчас, маленький, уже почти все, - мурлычет Чан. Его фаланги, смоченные смазкой, резво раздвигали стенки ануса Чонина. Они делали это часто, но, почему-то, организму Чонина всё равно требовалась тщательная подготовка, - ну же, ангел, расслабься. Ты же не хочешь расстроить меня? Чонин повинуется сквозь скрежет зубов. Он старается расслабиться. Старается абстрагироваться от этих неприятно жгучих ощущений. В роковой день, когда Чан похитил Чонина, они поругались накануне. Снова из-за переезда. Чан звучал как заезженная пластинка, взмаливающая Чонина о совместной жизни, ведь, якобы, он нужен ему рядом. Постоянно. Чонин пытался хоть как-то обозначить границы, но всё перешло в абсурдную ругань. Вечером Чан приехал мириться и извиняться. Так думал Чонин. Именно поэтому он и открыл любимому дверь. Но вместо этого огреб по голове. Это были последние секунды, когда Чонин видел свою пыльную, но уютную квартиру. Она стала первой в его самостоятельной жизни, и последней, в которой он был хозяином. Свободным хозяином. Теперь своей воли у него нет. Зато Чан почти не срывался. Сладкие речи, флирт, шустрые губы, крепкая и надежная хватка - всё было как и прежде. Просто мнение Чонина было практически неважно теперь. По крайней мере то, что содержало в себе слова "улица", "свобода", "дом", "друзья", "семья", кроме Чана. Чонин понял, что об этом лучше не говорить, не упоминать, и ни при каких обстоятельствах не расспрашивать, надеясь на удачный исход. Чан зверел. Чонину не оставалось ничего, кроме как смириться со своим заточением. Тогда Чан относился к нему хорошо. Тогда Чан почти по-человечески его любил. Его губы спускаются по бледной коже, очерчивая выступающие рёбра. Чан наслаждался каждым сантиметром, изученным наизусть, тела. Наконец-то, вся боль прошла, заставляя Чонина вернуться в реальность. В комнате по-прежнему было темно. Свет шёл где-то из коридора, подсвечивая летающую в воздухе пыль. Чан наверняка скоро затаит уборку, ну, а пока, он был занят кое-чем другим. Мужчина окончательно скидывает с ног штаны, наконец, укладывая своего парня на мягкие подушки с гусиным пухом. Чан купил их специально, чтобы впечатлить и порадовать любимого. Ну и Чонину пришлось обрадоваться, улыбнуться и поблагодарить. Но сейчас Чонин думал лишь о том, чтобы расслабиться и постараться получить искомое наслаждение. Если студент не будет возбужденным, будет больно, а Чан будет зол. Лучше получить этот экстаз и постыдные ласки, чем оказаться отодранной от скелета шкурой. Нога Чонина дёргается, порождая звон холодной цепи, о которой он уже успел позабыть от онемения. Чан сделал первый толчок. Чонин ощущает это вторжение ярко, болезненно. Кровь течёт по его венам и ему хочется завизжать, но он терпит. Член Чана ощущался как никогда ярко, резко и удушающе изнутри: каждая жилка этого мяса распирала, заставляла отдаться себе и подчиниться. Чан довольно рычит подобно животному, а после начинает делать поступательные толчки. Чонин смотрит на трещину, расползающуюся по потолку. Наверное, у него просто потемнело в глазах и, на самом деле, там ничего нет. Думать больше не получается. Чан вбивается сильнее, с животным напором, стискивая в своих руках исхудавшее покорное тело. Он поглощает его, впитывает в себя, наслаждается и берет так, как ему хочется. Чонин неосознанно для себя стонет. Он не знает от чего именно: от боли, удовольствия или от прихоти угодить. Оно происходит само, и Чану оно льстит. – Да-а, мой маленький, давай, - Чан вторгается раз за разом, давя на простату Чонина, терзая её мучительным трением и жжением, - блять, какой же ты идеальный для меня. Чан упирается лбом в грудь Чонина, заставляя того сморщиться и покоситься. Дышать было тяжело. Чонин не может избавиться от чёткого ритма толчков, не может абстрагироваться, даже цепь на ноге не тянет его на такие муки, на которые тянул Чан. Чонин всхлипывает, запрокидывая голову. Невыносимо. Почему так невыносимо больно? Шершавые пальцы Чана впились в его бока, словно он находился на каком-то пире. Вот только безвольной тушей стал Чонин. Его таранили, раскачивая по кровати, подобно марионетке. Кровать билась о стену с неистовой силой, выбивая из Чонина последние выдохи и энергию. Чан питался этой болью, едва ли не причмокивая от удовольствия. Его клыки впиваются в белую кожу, не прекращая резких толчков бёдрами. Они бились чётко, грубо и глубоко - до самого основания, словно пытаясь осесть в костях, или очистить разум. Чонин был близок ко второму. Он определённо сходит с ума, но укусы продолжали расцветать по его телу в уже заученных местах. Чан упивался этим зрелищем. Звучное сочетание задницы Чонина и члена Чана стояло гулом в, обычно, тихой комнате, которая могла лишь скрипеть, кряхтеть. Теперь разваливался Чонин, прямо как эти обои или грязное, непомытое окно. Всё в этой комнате разлагалось по-своему. – Хорошо.. Ах, Чонин, - Чан выпрямляется, натягивая Чонина на себя с новой силой. Его крепкие руки норовились разодрать юношеские бедра, - ты мой наркотик, знаешь это? - ласково щебечет он, но вскоре срывается на жуткий смех, - Я бы хотел стать некромантом для тебя, если однажды лишусь. По телу Чонина пробегают мурашки. Ни одно касание больше не может обжигать его так сильно, как мысль о том, что Чан не оставит его даже после возможной смерти. В комнате становится холоднее, но вскоре все меняется. Чонин вспоминает нежные губы Чана. Не те, что рвали его на части в порыве страсти, а те, что красили учебные дни и смуглую осень. Чонин испытывает отчаянное желание ощутить это снова. – Чан... На одном издыхании трепещет он. Толчки Чана даже замедляются, становясь увереннее и плавнее, пока тёмные глаза заинтересованно осматривают свою марионетку. – Да, ангел? - мило окликается мужчина. Его руки поднимаются выше к талии парня, стискивая её до бабочек где-то в ребрах Чонина. – Поцелуй меня, прошу, - едва слышно хрипит он, подскакивая на простынях от каждого движения жилистого члена внутри себя. И Чан не может не улыбнуться. Он склоняется, в охапку сгребая волосы Чонина и вторгаясь языком в его рот. Чонин, собственно, даже гигиену не так часто поддерживал, но, кажется, что даже его противный запах не отталкивал Чана. Подобно животному он вылизывает рот своего ангела, удовлетворенно рыча. Его член, по ощущениям Чонина, лишь сильнее наливается кровью, раздувая изнутри. Сильное давление сводит с ума. И Чонин, наконец, чувствует волну, захлестывающую его с ног до головы. Возбуждение. Его собственный член, наконец, реагирует на происходящее, и Чан, отстранившись от мятого поцелуя, сразу обращает свое внимание на это, замерев где-то в недрах тела Чонина. – Это всё, что тебе было нужно, мой маленький? – дразняще улыбается он, демонстрируя светлые клыки, - Ты мог сказать мне куда раньше. Разве я хоть раз отказывал твоим просьбам? Чонин машет головой. Чану его ответ нравится. Мужчина закидывает юношеские бедра на себя, вдалбливаясь уже под новым углом. Ощущения обостряются, почти с первых секунд доводя Чана до блаженного оргазма. Чонин ощущает пульсацию крупного члена внутри себя, но в силах лишь стонать и отдаваться приятной пустоте внутри себя. Пустота не зависит от наполненности его зада. Она лишь помогает ему расслабиться и действительно отдаться процессу. Чонин льнёт к касаниям Чана, сильнее и живее изгибается, словно острой боли и не было вовсе, хотя она уже явно отпечаталась под его костями. Он стонет, подмахивает бедрами, и Чан не мог выглядеть счастливее. Тягучее чувство разливается по грудной клетке, помогая добраться до желаемого оргазма и с головой окунуться в этот грязевой омут. Чан натягивает Чонина до основания, заставляя его бёдра столкнуться с собственными яйцами. Он рычит, кончая куда-то вглубь молодого тела, что держал всё это время в воздухе. Горячая сперма лишь очерняет Чонина изнутри новым слоем, но он кончает следом и сам, взведённый ощущением пульсации внутри себя. Размер члена Чана ощущался по-прежнему сильно, заставляя нижнюю часть живота растянуться под его натиском. Чонин мог бы треснуть, но вместо этого его сгребают в охапку горячие и крепкие руки, с силой прижимая к своей голой груди. – Мой ангел, ты не представляешь, как ты для меня хорош, - щебечет Чан, прижимаясь к спине Чонина, не торопясь выйти из него, - подержишь мой член в себе, маленький? Уверен, он принесёт тебе самые лучшие сны. Чонин молча повинуется. Подобный жест был привычным, ведь он не сопротивляется, а значит, что Чана услышал. Тот довольно скалится, блуждая широкими ладонями по худой и искусанной груди Чонина. Даже сейчас зверь не может насытиться и отстать от студента. Чан укрывает их одеялом, не доставая из Чонина член, как и заявил ранее. Орган продолжал периодически пульсировать, а в кровати был очевидный липкий беспорядок, но Чана он не смущал. Значит, Чонина тоже. Так, в принципе, даже теплее спать, нет? – Добрых снов, мой хороший, - Чан оставляет сладкий поцелуй на щеке своего мученика, а потом, помедлив, серьёзно, почти строго, властно спрашивает, - кому ты принадлежишь, Чонин? Чонину даётся это тяжело, но он повинуется, пытаясь вернуть себе способность голоса. Он еще сильнее охрип после их животного секса. В его груди что-то ёкнуло. Возможно, маленькая частичка протеста, когда-то зародившаяся в нём. Но уже бесполезно. Поздно и бесполезно. Это ни к чему не приведёт. Чонин знает ответ. Чонин скажет ответ. Чан этого ждёт. – Тебе, Чан. – Умничка. Я горжусь тобой. *** – Мир снаружи жесток, ты знаешь это, Чонин? Парень сидел у изголовья кровати, шипя от боли при малейшем движении. Бёдра гудели, болели, а в ногах по-прежнему не было никакой силы. На цепь Чонин уже попросту не обращал никакого внимания. Зато он сидел на кровати. И Чан кормил его с ложечки каким-то горячим свежеприготовленным супом. Мужчина проснулся раньше Чонина, и поэтому, к своему пробуждению, Чонин почувствовал приятный аромат исходящий из той части квартиры, что для него была недоступна. Стоило попытаться подвигаться на кровати, как цепь загремела. Чан пришёл почти сразу же. Он зашёл раздражённым, скептически смотря на Чонина так, словно тот пытался сбежать. Но Чонин задал простой вопрос, прежде, чем тот успел что-либо сказать. – Чем так вкусно пахнет? Взгляд Чана мгновенно потеплел. Убедившись, что Чонин не собирается никуда уходить, мужчина вернулся к нему в спальню сам, держа на одной ладони тарелку с приятным, на вид, супом. И теперь он кормил Чонина с ложечки. Чонин, собственно, и не возражал, особо не сопротивлялся. Он не помнит, когда последний раз ел. За этим следит Чан. – Я хочу тебя лишь уберечь, - причитает Чан, зачерпывая полную ложку желтоватой жидкости, кладя её в добровольно открытый рот Чонина. Парень смакует вкус на языке. Кажется, это была яичная лапша, или что-то в этом духе. Наверное, он чувствует еще морковь, - желаю тебе лучшего. Только лучшего, - Чан переходит на восхищенный шепот, когда видит, что Чонин его внимательно слушает, - ты ведь знаешь это? – Знаю, - коротко отвечает Чонин, покорно глотая еще пару ложек супа. Чан не может перестать улыбаться, - спасибо, - говорит он, робким кивком указывая на еду. – Мой маленький, - ласково щебечет он, - я тобой горжусь. Ты всегда можешь позвать меня, если что-то не так или чего-то хочется. Мужчина бросает оценивающий взгляд на Чонина, что невольно сжимал в кулаках одеяло. Он по-прежнему был голый. Так и уснул ночью в горячих объятиях Чана, что стискивали его. Но комнате было прохладно без тепла чужого тела, поэтому он хватался за одеяло, желая хоть как-то согреться. Чан задумчиво хмыкает, а потом ставит тарелку с негромким звоном на стол. – Я пойду наберу тебе ванну, маленький, - Чан встаёт с кровати, которая отпускает его со скрипом, - доешь сам, ладно? Если не получится - я приду и помогу тебе. Чонин провожает Чана пристальным взглядом, пока за тем не закрывается дверь. Прикрывается. В этой комнате давно перегрелась лампочка, а окна оставались вечно заколоченными, ведь в этой комнате находился Чонин, для которого внешний мир был опасен. По мнению Чана. Из-за этого Чан всегда оставлял щель: свет из коридора освещал мрак комнаты кое-как, но этого было достаточно. Глаза Чонина более чем привыкли к этой обстановке. Он поворачивает голову к прикроватной тумбочке, на которой покоилась тарелка. Чонин раздумывает, даже тянет к ней руки, но оставаться сидеть становится невыносимым – даже мягкая кровать не компенсировала его синяков- они все равно болели. Гребанный урод. Чонин ненавидит Чана за то, что тот сделал его таким беспомощным. На одних руках парень как можно осторожнее перебирается в лежачее положение, подминая под себя подушку. Лежать было проще, чем сидеть. Теперь лишь оставалось ждать, когда за ним придёт Чан. Где-то в глубине дома послышался шум воды. Чонин пилит взглядом тумбочку. Обычно, он не лазил по вещам Чана, потому что ему попросту было незачем. Неинтересно. Даже если бы он нашёл там оружие - парню бы это дало ровное ничего. Хотя, этот исход событий был маловероятен - вряд ли мужчина стал бы хранить какие-то опасные предметы в одной комнате с Чонином Ловушка, в которой он находился, давно захлопнулась. С этим пора смириться. Но Чонин тянется рукой к ручке, выдвигая верхний ящик в тумбочке. Он приподнимается на второй своей руке, чтобы повнимательнее разглядеть содержимое. Сейчас темнота мешала, как никогда. Но ничего примечательного не проглядывалось. Чонин морщится, когда видит небольшую бутылку смазки и пустую пачку из-под презервативов. Кажется, Чан перестал их использовать уже очень давно, ибо был единственным и постоянным партнёром Чонина. А может, ему это просто дорого обходилось, учитывая, сколько они этим занимаются. Мерзость. Чонин сдерживает рвотный позыв. Он впервые поел за сутки или около того. Живот итак тянуло от того, что Чонин сразу же на него лёг. Но это неважно. Чонин закрывает выдвижной ящик, а потом тянется к следующему. В нём было еще тяжелее что-то разглядеть, потому что он был ниже, и свет практически туда не доходил. Но что-то в нём блеснуло. Чонин пытается это нащупать. Очки. Чонин узнает их. Он знает их. Чан действительно оставил их себе? Они были сломанными, потому что в день похищения Чонин сопротивлялся. Очень сопротивлялся. Он отбивался, махая руками и ногами, за что, конечно же, сразу отхватил. Он помнит, как впервые увидел на руках собственную кровь, как вкус железа отпечатывался на его языке. В тот день Чонин был почти натурально избит, и не в силах больше сопротивляться – он потерял сознание. А потом оказался привязанным к батарее. Таким и остался до сих пор. Его любимые аксессуарные очки слетели еще, наверное, на втором или же третьем ударе. Чонин очень разозлил Чана. Он сам виноват, что так спровоцировал его. Парень, кажется, припоминает, что много кричал на него, плакал, орал и грубил. Неудивительно, что ему так прилетело. Чан желает для него лучшего. Стоп, что?.. Бред! Чонин мотает головой, закидывая очки обратно. Он слышит, как к комнате приближаются шаги. К сердцу поступает паника. Парень резко захлопывает ящик, и... Тарелка с супом падает на пол, разбиваясь. Блять. Её осколки разлетаются по всему полу, а на паркете остаётся непонятная жижа с лапшой и овощами. Отвратительно. Чонин прикрывает рот ладонью, думая о том, что Чан его не простит за битьё посуды. Точно нет. Дверь открывается шире. Чонин видит это, хоть и был к порогу спиной. Света просто стало больше. Чонин нервно сглатывает, наконец, поворачивая голову и встречаясь глазами с Чаном. Он не видел его эмоций сейчас, но надеялся, что бить его никто не будет. Чонин не хотел ощутить вкус крови снова. Пусть даже и своей. Тем более своей. Чан подходит медленными шагами к кровати, осматривая беспорядок, что натворил его ангел. Когда он ближе, Чонин видит выражение его лица: задумчивое. Чан скоро что-то скажет. Точно скажет. – Я же сказал подождать меня, если не получится, - наконец трактует он, - зачем ты мучился, а? Теперь ты разбил одну из тарелок, Чонин. Чонин виновато поджимает губы. По крайней мере, Чан не в гневе. Он просто подумал, что у парня отказали руки, наверное. Ну или что-нибудь в этом духе. В общем, душу Чонина это спасло. В этот раз. Ему лучше перестать своевольничать. – Ты ведь не нарочно, да? - Чан вплетает руку в волосы Чонина, проводя по ним, наклоняясь как можно ближе. Чонин замирает, держа зрительный контакт, хотя пальцы уже начинали подрагивать от подступающего страха. – Да... - тихо отвечает он, всё же, отводя взгляд на черствую стену с дранными обоями. Улыбки Чана он не видит, но слышит смешок. – Вот видишь. Я куплю новую. Может, лучше взять целый сервиз? - размышляет мужчина, - Но это потом. Сейчас тебя ждёт ванна, Чонин. Парень кивает. Он знает, что должен делать, поэтому, сначала, через тяжесть и слабость, он приподнимает ногу, чтобы Чан расстегнул надоедливую цепь, а потом тянет руки к острой и вытянутой шее мужчины, обвивая свои худые ладони вокруг нее. Устрашающие плечи Чана опускаются, когда он в ответ тянет свои руки к Чонину, подхватывая его. Мужчина придерживает мальчишку за голую спину и больные ноги под коленями. Чонин жмётся ближе к Чану, но в груди отчего-то саднит. Тело тянется к тёплому и одетому телу, но душа хочет выть. За долгое время Чонин, наконец, видит оставшуюся часть дома: квартира снаружи его комнаты выглядела... Привлекательно. Даже практически уютно. Чонин видит ее лишь пару секунд, но может лишь мечтательно вздохнуть. Ванная – тоже хорошо. Это хоть какое-то разнообразие. Чан заносит Чонина в ванную, даже не вздрогнув. Парень исхудал, поэтому делать с ним что-либо - не составляло труда. Чонин жмурится от люминесцентных ламп, что ярко освещали маленькое пространство. К свету он точно не привык. Чан на это посмеивается, а потом самостоятельно опускает Чонина в горячую и гостеприимную воду. Чонин расслабляется раньше, чем открывает глаза. С губ слетает слабый стон. Парень с трудом привыкает к свету, разлепляя свои усталые глаза. Чан возится с моющими средствами и даже находит мочалку. Чонин, из-под полуприкрытых и дрожащих век, смотрит на него, предвкушая "сеанс процедур". Сам он не сможет ничего сделать. Конечно же Чан позаботится о нём. – Сможешь сесть? - Чан опускается на колени перед бледной ванной, но Чонин с сомнением машет головой, - Я тебе помогу. Просто расслабься. Чонин снова чувствует крепкие руки Чана на себе. Он прикрывает глаза, не в силах противостоять свету. Глаза жгло, свет лампы сильно пек их. Мужчина в это время проходится мочалкой по чувствительной коже Чонина, тщательно её намыливая и немного царапая. Парень терпит. Отчасти похоже на массаж, хоть и грубоватый. Однажды Чан действительно делал ему массаж: после второго или третьего свидания он пошутил, что плечи Чонина чересчур напряжены, и он может помочь. Тогда парень нашел плюс его накаченных рук: они хорошо сняли то небольшое напряжение, согрели, мягко разминая кожу с мышцами. Чонин тогда улыбался. Сейчас не может. Губу печёт. Наверное, Чан во время одного из поцелуев сильно её прикусил. А может Чонин и сам ее от нервов сгрыз. Он не помнит. Становится... Странно спокойно. Чан также наносит на голову шампунь в абсолютной тишине, но его пронзительный взгляд никуда не девался. Если бы Чонин был слепым, то всё равно бы мог определить, когда мужчина на него смотрит. Хотелось прикрыться, спрятаться, но было некуда. Чонин подставляется под шершавые пальцы, доверяя себя Чану. Парень почти погружается в сладкие мечтания, вспоминая всё больше и больше о его прошлой жизни с Чаном, пока не чувствует, как мужчина подставляет душ, оттягивая его за корни волос, чтобы смыть весь мыльный беспорядок. По лицу Чонина стекают пару одиноких капель, что возвращают его в реальность. В ванной стоял странноватый запах, наверное, так пахнут дезодоранты. Чан всегда пользовался каким-то неприятным. Мужчина возвращается к оттиранию какой-то несуществующей грязи на коже парня, словно там было какое-то пятно или клеймо. Чонин морщится, невольно напрягаясь. Мыло и вода с шершавой мочалкой попадали на новые и старые раны, раздражая их и заставляя парня шипеть. Чан двигал руками уверенно, но как-то... Навязчиво злобно. – Ч-чан, - не выдерживает Чонин, снова приоткрывая глаза и переводя свой жалобный взгляд на мужчину. Тот останавливает движение, смотря своими тёмными глазами исподлобья, - больно, - хрупко произносит он. Складка меж бровей Чана разглаживается. Он едва приподнимает уголки губ, но его ладони больше не кажутся такими скованными. – Да, прости, я что-то увлекся, - радушно произносит он, - Хёнджин опять с самого утра названивает мне и раздражает.. Не хотел проецировать это на тебя, - абсолютно невинно произносит он, возвращаясь к своему занятию. Чонин ему верит. Когда с ванной было покончено, Чан насухо вытирает тело Чонина, проходясь красным полотенцем по всем мокрым участкам. Парень едва стоит на пушистом ковре, но мужчина его придерживает, даже помогает одеться, а потом сажает на табуретку возле раковины. Чонин непонимающе косится на него, уже сумев разлепить глаза. – Я собираюсь подстричь тебя. Ты уже немного оброс. Своего отражения Чонин не видел крайне давно, поэтому не мог сказать, насколько это правда. Любопытство берёт вверх в его неугомонной душе, потому он робко проводит дрожащими пальцами по прядям, пытаясь определить длину тактильно. Что ж, должно быть, они и правда отрасли. Чан ловко работает ножницами, и ванная погружается в бесконечное периодичное щёлканье, почти как тиканье часов. Чонин слегка опускает взгляд вниз, замечая чёрные клочки по всей серой плитке. Они намокают от небольшого количества воды, что, видимо, выплеснулось из ванны. Всё это образует противную кучу. Чонин сводит ноги вместе, надеясь туда не наступить. Если вообще сможет встать. Чан, кажется, не брезгует. Хотя ходил он без тапок. Чонин лишний раз не шевелится, чтобы не испортить старания Чана, но на сосредоточенного мужчину всё же поглядывает. В ванной он чувствовал себя как в какой-то больнице, где его лечили и приводили в нормальный внешний вид. Но видел его таким лишь Чан. Чонин сам себя не видел. – Такой красивый, - внезапно произносит Чан, разрушая густую и холодную тишину помещения, - ты выглядишь идеально для меня, Чонин. Другие люди бы стали насмехаться над тобой, знаешь, - начинает было он, - потому что они жестоки. Люди думают лишь о себе, знаешь? А я беспокоюсь о тебе одном. Ты должен быть благодарен. – Я благодарен, - машинально возражает Чонин. Чан посмеивается. – Молодец. На этом, моменты в светлой ванной, заканчиваются. Чан берёт уже одетого и "обновленного" Чонина на руки, возвращая в комнату, прямо на широкую кровать. Цепь он надевать не спешит, оставляя кольцо на холодном полу вместе с разлитым супом и сломанной тарелкой. Чонин наделал много беспорядка. Чан скрещивает руки на груди, осматривая масштаб проблемы. – Ложись спать, я уберу, - внезапно говорит он. Чонин не знает, сколько времени, но он же совсем недавно проснулся. Разве уже наступила ночь? – Уже ночь? - тихо спрашивает он, но на подушки ложится. – Да. Так что отдыхай, - Чан наклоняется, сладко чмокая Чонина в щёку. Тот краснеет, удивлёнными глазами смотря на мужчину, - сладких снов, мой маленький. – Сладких... - заторможенно отвечает Чонин. Чан торопливым шагом покидает комнату, а Чонин нежится в теплом одеяле, намытый и подстриженный. Он чувствовал себя чище, наверное. Было приятно. Чан очень заботлив по отношению к нему. Но Чонин не может уснуть. Когда Чан возвращается и убирается, Чонин делает вид, что спит, хотя на деле прислушивается к каждому звуку. И только когда мужчина уходит, он может полностью расслабиться и погрузиться в очередной сон. *** Хёнджин был раздражён. Или зол. Или расстроен. А может, им двигало отчаяние. Он не мог выпустить телефон из рук хотя бы на секунду, постоянно пытаясь дописаться и дозвониться до Чана. Было страшно. И одновременно его охватывала сильная ярость. Хёнджин не мог сидеть на месте и бездействовать. Только не снова. Он не простит себе ни за что, если с Чонином случится что-то плохое. Даже если это значит подставить лучшего друга. Даже если это значит стать предателем в глазах Чана. Это всё не может продолжаться и однажды должно будет завершиться, но Чан не хочет слушать его. Хёнджин попытается в последний раз. Он хочет верить, что Чан не погряз в этом дерьме по уши. Как бы наивно не было так полагать. Хёнджин стискивает кулаки, а потом бросает взгляд на фото, сделанное на старую мыльницу. Тогда ещё всё было хорошо. Или это Хёнджин был так слеп? Если бы он предотвратил это всё раньше, если бы он только вмешался... Если бы он не был таким слабым трусом - всё бы сложилось по-другому. Иногда люди не заслуживают дополнительных шансов. Пора действовать, пока не стало слишком поздно. Комната казалась слишком холодной и пустой. Хёнджину казалось, что даже ветер осуждал его, а чувство вины петлёй намоталось вокруг его шеи. Ещё один проёб, и оно точно подвесит его на стене, лишив жизни. Вызов. *** Чан придерживает бёдра Чонина, крепко прижимает мальчишку к себе, желая почувствовать жар его тела. Чонин поддаётся, не оказывая абсолютно никакого сопротивления. Чан наслаждается предоставленной возможностью, покрывая серебрянную кожу глубокими поцелуями и, порой, царапинами вокруг. Страсть бурлила внутри, заставляя тело кипеть, а пальцы передвигаться по всем точкам, до которых только можно было дотянуться и- Звонок. Чан рычит. Он был так близок к своей сладкой добыче, что телефонный звон грозился свести его с ума. Мужчина точно убьёт этого пытливого самоубийцу, что решился прервать такой момент. Чонин смотрит на него пару секунд затуманенными глазами, а потом сам тянется за телефоном, худыми пальцами подхватывая его и передавая Чану. Мужчина фыркает, но перехватывает устройство. Хёнджин. Конечно! Кто же, блять, ещё? – Какого чёрта тебе нужно, изверг? - плюётся ядом Чан, даже не церемонясь, - Ты знаешь, какой момент ты сейчас прервал? – ... Чан, нам нужно поговорить, - доносится негромкий голос по ту сторону трубки. Его слышит даже Чонин, - так не может продолжаться, понимаешь? Ты- – Я не хочу ничего слышать. Нет, Хёнджин, мне насрать на твоё мнение, понятно? - бесится Чан, - Что бы ты ни выдумал – засунь себе это глубоко в задницу! На пару секунд повисает тишина. Грудь Чана тяжело вздымается. То ли от гнева, то ли от недавнего возбуждения. Его шершавые пальцы стискиваются вокруг жалкого устройства. Чонин с любопытством навостряет уши, чтобы не пропустить ни слова. Хёнджин тяжело выдыхает. – Ты хочешь, чтобы он повторил его судьбу? Чан приходит в оцепенение. Чонин хмурится раньше, чем осознаёт это. О ком идёт речь? – Не сравнивай их, - цедит мужчина, бросая попутный взгляд на Чонина. Подслушивает, гадёныш, - он был слабаком. Иначе бы так всё не закончилось. – Это ты его довёл! - возражает Хёнджин, чувствуя, как закипает уже его собственная кровь, - Ты не можешь быть таким беспечным насчёт смерти Феликса! Феликс. Кто такой Феликс? Чонин чувствует странный укол в груди. На лице Чана появляются конфликтные эмоции, но он продолжает о чём-то огрызаться. Его терпения хватает всего на пару минут, прежде чем он снова обрывает Хёнджина, высказывая ему очередную ерунду о том, что слушать его он не собирается, будет поступать по-своему и на его пути лучше не мешаться. А Чонин не может выкинуть из головы незнакомое имя. Феликс. Оно отложилось на подкорке сознания, звоном ударяясь о сердце. Чонин пилит Чана нечитаемым взглядом, пока тот не отбрасывает телефон и не тянет руки обратно к парню. – Так, на чём же мы остановились, ангел? - в его глазах появляется задор, игривость, но Чонин этого не разделяет. Чан теряется настолько безэмоциональному выражению лица парня. – Кто такой Феликс? - чересчур чётко задаёт вопрос Чонин. Он не разрывает зрительного контакта, тёмными глазами смотря на Чана. – Ерунда, забудь про него, - отмахивается Чан, - просто... Неудачник. Хёнджин постоянно по нему тоскует. Совсем чокнулся, раз о мёртвых печётся. Чан наклоняется к излюбленному хрупкому лицу, но получает толчок в грудь. В голове начинало закипать. Какое право Чонин имеет отталкивать его? Мужчина поднимает возмущённый и недовольный взгляд на Чонина, но снова сталкивается с этим пронзительным тёмным взглядом. – Тебя задели его слова, - парень склоняет голову набок, а потом упёрто повторяет, - кто такой Феликс? – Чонин, тебе лучше не злить меня прямо сейчас и просто- – Ты его любил? Чан стискивает зубы. Скрежет, кажется, был слышен даже соседям. Его глаза медленно наливались кровью, а вены на руках вздувались. Чан был не просто зол. Чан был в ярости. Зато Чонину стало ясно одно: Он у Чана не первый. Был кто-то ещё. Кто-то ценный. Кто-то, кто, возможно, был ценнее самого Чонина. Это недопустимо. Чан еле держит себя в руках. Он готов замахнуться на Чонина. Он готов ударить его, но таких эмоций у парня он не видел никогда. Мужчина скрипит зубами, переживая внутренний конфликт и размышляя над тем, как усмирить эту бурю. Чонин даже не вздрагивает под таким натиском. Чан делает глубокий вздох. Один. Второй. Нужно что-то сказать. – Маленький, - использует он привычное ласковое обращение, обманчиво нежно проводя тыльной стороной ладони по мягкой щеке, - Феликс был слабым. Он не смог выжить. Ты лучше этого. Ты сильнее, я знаю, - льстит он, - мне нужен лишь ты, понимаешь? - обещает Чан. Секунда. Чонину прилетает пощёчина. Чан снова возвращается в гневное состояние. – ...Так что не смей никогда больше вспоминать это. Тебя, блять, это не должно касаться. Его нет. Он мёртв, слышишь? - желваки на лице Чана опасно играют, - Он сдох. Спрыгнул с окна и не выжил до приезда скорой. Он был непослушным, он был идиотом. Он считал, что внешний мир будет добр к нему. Никогда не повторяй его ошибок. Слышишь? - Чан сжимает футболку Чонина в руках, притягивая его ближе, - Со мной ты в безопасности. Только со мной, - агрессивно повторяет Чан. Чонин может лишь кивнуть. Лицо Чана смягчается. – Умница. Не разочаровывай меня. Мы же оба не хотим этого, правильно? - шёпотом произносит мужчина, но его руки по-прежнему сжимали заляпанную ткань футболки Чонина в крепкой хватке, - Я люблю тебя, Чонин. А ты меня. Не так ли? – Всё так, - легко соглашается парень. – Вот видишь: это не было так тяжело, - Чан медленно опускает Чонина на кровать, а потом встаёт с неё, - мне нужно закончить одно дело. Я, пожалуй, съезжу, пока не стемнело, - Чан встаёт с кровати, что прогибалась под каждым движением, - будь паинькой и дождись меня. Когда я вернусь - мы продолжим. Всё понял? – Да, - кивает Чонин, приподнимаясь на локтях. – Молодец, маленький. Я скоро буду, не скучай, - Чан наспех натягивает футболку и покидает комнату, не до конца прикрывая за собой дверь. И всё же, он был в сильнейшей ярости. *** Следующие дни проходят напряжённо. События того дня больше не обсуждались, но Чан стал часто куда-то отъезжать. Чонин следил за ним, а в груди бурлил самый настоящий яд, созданный его подсознанием. Он не такой уж и уникальный в глазах Чана, верно? Если Чонин сломается, если даст слабину, то Чан избавится от него и быстро найдёт замену. Чонин не может оказаться хуже, просто не может! Он должен быть единственным у Чана. Единственным и идеальным, чтобы у мужчины не возникло ни одной мысли о его замене. Чонин не будет делиться. Даже с мертвецом. Он ни за что не повторит судьбу Феликса. Он станет лучше него. Чан будет нуждаться в нём и оставит с собой навсегда. Навеки. Чан будет любить только его. Только Чонина. Хёнджин – помеха. Парень должен был понять это намного-намного раньше. Хёнджин хочет испортить их счастье, хочет "исправить" мозг Чана и заставить его бросить Чонина, оставить. Чонин не может этого допустить. От Хёнджина нужно избавиться. Он не встанет на пути их общего счастья. Помеха должна быть устранена. Желательно, в кратчайшие сроки. Чонин исподлобья наблюдал за Чаном, вслушивался в каждый шорох и шаг. Он больше не ночевал на полу: Чан дал ему привилегию проводить сутки на кровати, даже без цепи. Но Чан стал меньше заниматься сексом с ним. Чонин не мог больше бездействовать. Ему нужно было вернуть интерес. Чан будет его. У него нет выбора. Мужчина уже принадлежит ему. Отрицания не может здесь быть. Когда Чан приносит еду, Чонин даже не обращает внимания на горячую тарелку. Он покорно съедает пару ложек, пока Чан сидит подозрительно молчаливо. Чонин съедает его взглядом, не спуская взгляд с его твёрдого каменного лица. Он думает о Феликсе? О Хёнджине? Или об обоих? Чонин хочет вернуть его внимание себе. – Чан, - уверенно зовёт он. Мужчина вырывается из размышлений, поднимая на парня взгляд. – Да? Чего тебе? - выходит грубовато, но парень игнорирует подобную интонацию. Его сейчас волновало совсем не это. – Мне тебя не хватает, - произносит Чонин, слегка, якобы случайно раздвигая колени, что еще немного побаливали, - мне одиноко без тебя, - повторяет Чонин. – Понимаешь, Чонин, я бы с удовольствием, но я сейчас немного- – Маленький, - прерывает парень. – Что? - Чан изгибает брови, смотря немного обозлённо и немного растерянно. – Обращайся ко мне как обычно, - это была даже не просьба, но Чан, кажется, всё равно ее принял, опуская ложку болтыхаться в остатках супа. – Хорошо, - Чан делает глубокий вздох, - понимаешь, маленький, у меня сейчас очень много важных дел. Я не могу откладывать их. Поэтому я и провожу с тобой так мало времени. Я знаю, что тебе одиноко, знаю, что тебе грустно, но ты... - Чан подбирает слова, - Можешь потерпеть для меня, не так ли? Не расстраивай меня. Я знаю, что ты меня дождёшься, - мужчина выдавливает игривую улыбку, - я обязательно наслажусь тобой при первой же возможности. – Обещаешь? – Обещаю, - кивает Чан, проводя ладонью по обнаженному и искусанному бедру Чонина, вплоть до начала коротких шорт, - и не смей играть сам с собой, - укоризненно говорит мужчина, сжимая плоть в руке, - я этого не прощу. – Я понял, - кивает Чонин, - я дождусь тебя. – Молодец, - хвалит мужчина, трепля парня по волосам, - давай вернёмся к еде. Потом мне нужно уехать. Чонин проглатывает недосказанные мысли, слушаясь Чана. Именно так он заслужит чужое одобрение и любовь. Мужчина любит послушных мальчиков, а это значит, что Чонин станет самым послушным из всех. Он обязан им стать. И никакому Феликсу он не уступит. Но плана по избавлению от Хёнджина у него пока не появилось, сколько бы он не ломал голову. Напряжение росло. *** "– Я думаю, что.. Ты мне нравишься. Ну.. Знаешь.. Не так, как... Мне нравится мой брат, а.. По-другому. Хёнджин отрывает взгляд от своей кружки чая. Коричневатая жидкость блестела от света теплых ламп, но блондинистые волосы привлекали куда больше внимания сейчас. Хенджин изучает Феликса внимательным, даже слегка растерянным взглядом. Он не совсем понимает его формулировок, да и о чувствах с ним никто никогда... Не говорил. Хёнджин всегда казался всем хладнокровным и закрытым, потому никто и не пытался подойти близко. Что-то в застенчивом взгляде Феликса завораживало, зарождало неподвластное Хёнджину любопытство. Феликс прячет взгляд за отросшей солнечной чёлкой, подавляя смущённую улыбку. Хёнджин решается заговорить. – Как это? - парень склоняет голову набок. Блондин издает неловкий смешок, уже по двадцатому кругу мешая ложку в чае. – Ну... Чан - моя единственная семья. Я люблю его потому, что он заботится обо мне, живет со мной, точнее... Пустил меня к себе. Да и мы, типо... Одной крови, но ты... - зрачки Феликса едва заметно вздрагивают, когда он сталкивается глазами с Хёнджином, но его руки дрожали. Феликс цеплялся за фарфоровую кружку с синими цветами. Она была похожа на его красивую и хрупкую душу. В глазах Хёнджина точно, - Я тебе доверяю. Правда. С тобой я... Словно сияю, ну или что-то вроде этого.. Я в безопасности с тобой. Почему-то я в этом уверен! Улыбка Феликса согревала изнутри. Хёнджин не мог отвести взгляд и не мог сказать ни слова в ответ. Что-то конфликтное забурлило в нём, но пока он думал... На пороге появилась новая фигура. Чан был зол. – Какого чёрта ты опять на моей кухне? Он обращался к Хёнджину. В этом доме именно он был лишним, а еще и нежеланным гостем. Феликс тушуется, испуганно вжимаясь в стул. Но не молчит. – Чан, - мягко произносит он, - я его позвал, - защищает брюнета Феликс, - сам. – Сам?! В глазах Чана вспыхивает новая волна ярости, но они оставались все также не человечески тёмными. Его шея напрягается. Феликс боязливо сглатывает, хватаясь за края деревянного стола. Чан шел на него грозными и тяжёлыми шагами. Хёнджин следит за ним почти опасливым взглядом, готовясь подскочить в любой момент. Брат Феликса всегда казался ему каким-то... Не таким: Хёнджин легко мог бы посчитать его маньяком на пустой улице, но Феликс всегда убеждал, что это не так, хотя всё равно искал в нём поддержку. Хёнджин видел его синяки, но Феликс молчал. Просто лез обниматься и молчал. Словно это могло залечить раны. Душевные, разве что. Хёнджин познакомился с ним еще в старшей школе: Феликс был новеньким-иностранцем. Он был скромным, милым и невероятно красивым. Но чем больше Хёнджин с ним общался, тем больше понимал, что что-то ломало такую чистую душу. А точнее - кто-то. – Я, кажется, чётко выразился, что этому парню не место в моём доме, - Чан грубо тыкает пальцем в плечо Феликса, отчего-то тот весь напрягается, - продолжаешь его водить? Думаешь, что тебе можно ослушаться меня? Думаешь, что тебе это сойдёт с рук, а!? - Чан переходит на угрожающий шёпот. Феликс едва сдерживает истерику. Он чувствует себя виноватым. Его очаровательные веснушки покрываются солёными дорожками от слёз. – Эй, прекрати! Чан щурится, бросая на Хёнджина почти зверский взгляд. Хёнджин стоял непозволительно рядом, собираясь прикрыть хрупкого парня собой и не дать его в обиду. Он не мог сидеть сложа руки в такой ситуации. – Кто дал тебе право голоса? - Чан вздёргивает подбородок. Его кулаки опасно напрягаются. – Ты напрасно полагаешь, что все находится под твоим контролем, - Хёнджин хмурится, хотя подсознательно зарождался не меньший страх, чем у его... Ам.. Друга, - Феликс – отдельная личность. Он не заслуживает к себе такого отношения. – Будешь жизни меня учить, а? - Чан злился. Очень злился. – Если потребуется, то буду, - Хёнджин настаивает, не собираясь сдаваться. Феликс ему доверяет. Феликс в него верит, - ты не смеешь и пальцем его- – Хёнджин!! Плаксивый крик Феликса раздаётся по всей кухне. Раздаётся глухой стук позвоночника о крепкий стол: Чан бьёт Хёнджина, нещадно кидая его на поверхность и набивая ему морду резкими взмахами кулаков. Слышится гортанный стон, а затем битьё фарфора: кружки разлетаются в стороны, разбиваясь вдребезги. Феликс, онемевший от ужаса, рывком бросается вперёд, хватаясь за спину Чана и пытается его оттянуть от парня, который уже плевался собственной кровью и пылью. Отвратительно. – Пожалуйста, Чан, перестань! - умоляет блондин, но Чан лишь отталкивает его локтём назад. Феликс путается в ногах, чувствуя, как его душит паника. Хёнджина же душила собственная кровь, стекающая вниз по горлу. Всё лицо и тело саднило, жгло, а горечь на языке не давала сказать и слова. Он беспомощно хватается за рубашку Чана, стараясь дать отпор, хотя бы какой-то, но это не имело смысла. Чан был непобедим. Он грубо тянет Хёнджина за воротник и с размаху впечатывает в стол ещё раз. По дереву распласталось красное пятно. Хёнджин бьёт вслепую, отвечая на кучу тумаков, но всё без толку. Он уже проиграл. Эта отчаянная борьба лишь выбивала из него больше жизненных сил. А Чан кипел от ярости. В нем сил было еще полно. И тогда он кидает его на пол. Хенджин стонет от боли: кажется, будто в его кожу впечатывается каждая из холодных кухонных плиток. Он сплёвывает собственную кровь, запястьем вытирая смесь слюны и красной жидкости. Руки не слушались, дрожали, сгибались при малейшем движении, не давая никакой опоры, как бы он не пытался встать. Мерзко. Слабо. – Если сейчас же не уйдёшь - живым отсюда не выйдешь. Ты понял меня?! Хёнджин собирается ответить что-то колкое, или, хотя бы, уверенное, чтобы отстоять свою позицию в ситуации. Что-то, что защитило бы его и Феликса, но... Чан взялся за нож. Он вытащил его из деревянной подставки для ножей, и теперь надвигался на Хёнджина. Хёнджин чувствует в горле ком, откашливаясь кровью. Его лёгкие жгло после пары неудачных ударов. Нож он точно не переживёт. Он умрёт. Прямо здесь, на глазах у Феликса, так и не ответив ему на признание. Чан был как никогда серьёзен. Металл убийственно сверкал, пока глаза мужчины были окончательно лишены какого-либо света. Это была прямая дорога в ад. Чан был самым настоящим карателем, пусть и не по заслугам. Или Хёнджин заслужил? Феликс, наконец, отмирает, когда видит, что Чан заносит острый нож для удара. На испуганный писк Чан никак не отреагировал. Блондин боязливо метает взгляд по всей квартире. Он ищет что-то, что может им помочь. А Хёнджин продолжает истекать кровью. Чёрт, он на грани потери сознания. – Думаешь, что соблазнишь моего брата и заберёшь его у меня? Серьёзно? - насмехается Чан, покрепче сжимая рукоятку ножа, - Я убью тебя и даже глазом не поведу! Никто не смеет трогать Феликса, слышишь? Никто! – Да ты же его и убьёшь, урод, - сплёвывает Хёнджин, хрипя от боли. Он привстаёт на локтях, морщась и скрипя. Феликс дрожал, прикрывая рот ладонью. Ему было страшно. Страшно увидеть, как его брат убьёт его первую настоящую любовь. В голову не приходило ничего. Он так и мялся нервно на месте, боясь спровоцировать брата сильнее. Хёнджин попадает ладонью на осколки, матерясь и одёргивая руку. Чан ни разу не свёл с него глаз. Даже не моргнул. Лишь направил нож ещё ближе. – Следи за языком, - предупреждает он. Угрожающий тон давал понять одно: это последнее предложение, которое оттягивало Хёнджина от возможной гибели, - я знаю, что лучше для Феликса. Если ты продолжишь, то максимум, что он получит – это твою голову на память, - Феликс округляет глаза. По телу прошли мурашки. Хёнджин сталкивается взглядом с ним и понимает: ему придётся отступить. Феликс был на грани панической атаки, а Хёнджин не мог продолжать провоцировать агрессора, смотря за тем, как разрушается хрупкая душа блондина из-за этой перепалки. Тогда всё точно закончится смертельной бойней. Хёнджин тяжело и прерывисто выдыхает. Как бы ни хотелось оставлять Феликса наедине с этим чудовищем - судьба решила за них. Подниматься было унизительнее, чем лежать. – Я уйду, - Хёнджин игнорирует открытые раны, опираясь руками в собственную лужу крови. В глазах потемнело. Он еле встаёт на ноги. С таким лицом в больницу, он, пожалуй, не пойдёт. Придётся самому обрабатывать всё дома. – Уходи. Вызовешь копов – я тебя найду, понял? - Чан провожал его до самого коридора, игнорируя кровяные следы по всей квартире. Хёнджин пытается перекрыть открытые раны тканью одежды, но было бесполезно: всё лишь разрывало изнутри сильнее. Хёнджин сворачивается пополам, пытаясь не задохнуться и не упасть в обморок. Он и вправду беспомощен. По вискам текла липкая жидкость, которая засыхала на его тёмных волосах. По ощущениям - было еще пару ссадин на лице, а может, сломан нос. Болевой шок не сходил, тяжело было думать. Феликс неуверенно шёл на расстоянии, провожая Хёнджина плаксивым, но искренне переживающим взглядом. Хёнджин ему в глаза посмотреть не мог. Лишь на свою окровавленную ладонь, покрытую осколками. Ему было стыдно за то, что все закончилось его личным поражением, и что настоящей защитой для Феликса в тот день он не смог стать. Уходить было тяжело, но оставаться и вовсе запрещено. Хёнджин извинится перед Феликсом сразу же, как перестанет быть похожим на боксёрскую грушу." И если бы Хёнджин знал, что это последний раз, когда он видел блондина, даже не успев подержать его за руку и поцеловать – он бы ни за что не ушёл. Или хотя бы посмотрел ему в глаза, как и хотел, но в тот день побоялся. Может, получил бы ещё по морде, может, вызвал бы полицию, но точно, блять, не ушёл! Не сбежал бы как трус, которым он себя считал. Феликс спровоцировал Чана в тот вечер. Он попросил об одобрении отношений с Хёнджином, наивно полагая, что брат отдаст его другому парню. Даже после случившегося. Ни одна надежда не оправдалась. Хёнджин не знает, сколько часов он сидел у могилы Феликса с того дня. Он знает, что не смог сказать полиции правду, что раздобыл номер Чана и месяцами высказывал ему о том, как ненавидит ему, и какой тот ублюдок. Знает, что шрамы на ладони никогда больше не заживут, оставаясь вечной памятью об одном светлом парне. Вся жизнь Хёнджина пошла под откос. Ему было бессмысленно жить. Хёнджин понял всё, когда лежал на своём новом диване после, какой-никакой, реабилитации. К медикам обратиться пришлось, ибо сам он едва передвигался. Правда была жестокой: он соучастник, потому что сохранил молчание из-за страха, потому что не встал на защиту. А потом он узнал про Чонина. Случайно. Хёнджин набирал доказательств, чтобы всё-таки засудить Чана, потому иногда и долбился к нему в квартиру, заставляя поговорить с ним. Даже если было страшно, даже если Чан мог убить его в любой момент. Первые странности пошли тогда, когда Чан стал более спокойным, словно в его жизни стало меньше стресса. А потом Хёнджин увидел его тёмную и пыльную спальню, где к батарее был привязан ни в чём не повинный юноша. "– Ты придурок?! Что он делает у тебя в квартире? - бесится Хёнджин. В голове возникает невинный и светлый образ Феликса. Нет, пожалуйста, только не снова.. – Он? Ублажает меня, - легко и просто отвечает Чан, - он мой. Отныне и навсегда. – Ты монстр! - Хёнджин теряет рассудок. Он старается держать себя в руках, пальцем теребя маленькие шрамы на левой ладони, - Опять взялся за старое? Серьёзно? – Ты слишком много знаешь, тебе так не кажется? - Чан смотрит на Хёнджина почти мёртвым взглядом, наступая ближе. Хёнджин чувствует дежавю, - Если продолжишь в том же духе – я действительно избавлюсь от тебя. И прекрати мне названивать. У меня теперь новая семья. Моя новая игрушка." Хёнджин бьётся головой об стену. Он до жути боялся Чана, но уже не так боялся умирать. Может, на том свете он встретит Феликса и искупит свою вину перед ним? А потом, как полагается, сводит на хорошее свидание, купит цветы, посмотрит с ним фильм на его родном языке. Что угодно. Лишь бы без этого чудовища. Палец опять вертится над кнопкой вызова: вызвать службу спасения всегда было тяжело. Даже звонок Чану давался проще, но тот совсем не слушал. Хёнджин медленно изнурял себя. Даже сон не давался ему без кошмаров и частых пробуждений. Пора делать выбор. Хёнджин на грани того, чтобы рвать волосы на голове в своей одинокой квартире. *** Всё перевернулось вверх дном. Чонин смотрит на собственные сложенные ладони, избегая взгляда посторонних. Этих людей он не знал, но прекрасно понимал, в чём именно дело. Хёнджин вызвал полицию. Они вломились в дом Чана, и, убедившись в реальности заявления Хёнджина, повязали мужчину, поволочив за собой в полицейскую машину. Чан сопротивлялся, злился, но успел столкнуться взглядом с Чонином, которого обеспокоенно держали за обе руки следователи. Они что-то говорили, но Чонин мог смотреть лишь в уезжающую машину, куда насильно посадили Чана. Он по-прежнему заново учился стоять на ногах, но ни на чью помощь не рассчитывал. Чонин запрещал другим касаться себя, а Хёнджина подавно игнорировал, когда тот лез к нему с чем-то. И теперь Чонин сидел на допросе. Со следователем. И с психиатром. – Ну-с, у юноши серьёзные проблемы с коммуникацией и восприятием мира. Должно быть, изоляция так сказалась на нем, - предполагает врач, потирая потный лоб своей, почти седой, головы, - на вопросы он вряд ли станет отвечать. – Серьезно? Он даже не скажет нам, правда ли Чан его пытал? - полицейский старался сдерживать возмущение в голосе. До чего абсурдной была ситуация. Психиатр жмет плечами. – Ничего не поделать. Пареньку нужно время восстановить силы. Отправьте его домой на пару дней все обдумать, отдохнуть, и он сам вам все расскажет, - мужчина переводит взгляд на Чонина, - вы так намучались, Мистер Ян. Скучали по дому? Ваши родители не находили себе места, когда не застали вас в вашей квартире. Чонин даже не шелохнулся. Он игнорировал любое обращение к себе, даже не поднимая глаз ни на одного собеседника. Плевать он хотел, что перед ним находятся представители закона. Что с Чаном? Где он? Где Хёнджин? – Ладно, видимо, ситуация куда хуже, - тяжело выдыхает врач, - позвольте мне провести с ним пару консультаций, а пока - продолжайте расследование сами. Я постараюсь привести его в норму. Из квадратно-маленькой комнаты Чонина уводят, но лучше не становится. Нормально сидеть на стуле было неудобно и больно: синяки на бёдрах давали о себе знать, но ещё хуже было ходить, особенно, когда тебя торопили охранники, которые устали возиться с "капризными школьниками". Чонин даже бровью на их высказывания не повёл. Почти. – Говорят, что этому Чану светит больше десяти, а то и пятнадцати лет, если выяснится, что и Ли Феликса он вальнул. Чонин резко поворачивает голову в сторону двух молодых следователей. Он замирает, пиля тёмными глазами обоих. Каждое слово он впитывал в себя. – Да? - говорит второй, - А что там с этим... Наркоманом? Кажется, на него тоже показания давали. – Да, было что-то такое, - первый хмурится, - тоже статья по избиениям, наверное. Правда, это доказать будет тяжелее. Этот парень мог умереть от простого передоза или подраться с кем-то на улице пьяный. – Есть такое, - соглашается второй, задумчиво кивая, - мрачная история, конечно... – Интересно? Чонин не сразу понимает, что обращаются к нему. Взгляда на психиатра он не поднимает. Ему уже надоел этот голос, который вечно пытается что-то у него узнать. Это все Хёнджин виноват. Без него Чонин бы сейчас так не мучался. – Хочешь узнать судьбу Чана? - продолжает мужчина, - тебе есть что сказать насчёт него, м? Тишина. Чонин смотрит на серый пол, испытывая к нему лишь отвращение. В доме Чана всегда были коричневые оттенки, порой тёмные, но точно не светлые, за исключением одной лишь ванной. Незнакомая обстановка вредила и угнетала. Чонин хотел домой. Не к родителям. Его дом был теперь в другом месте. – Я тебя понял, - мирится с молчанием психиатр, - отвезу тебя к родителям. *** Родители сошли с ума, кажется. Пропажа сына трепала им нервы не один месяц, и увидеть его живым ощущалось как божий дар. Они были счастливы, они переживали, они бесконечно много расспрашивали как и полицейские, но Чонин никому ничего не отвечал. Он молчал когда наступил ужин, когда мама что-то спрашивала, переживая, когда отец читал нотации, когда пришло время сна, когда ему выделили его комнату обратно, когда звонили друзья, деканат и прочие внешние раздражители. Бесило. Всё бесило. Лёжа в кровати, в которой Чонин был с самого детства, он понимал, что это не то. Она слишком узкая, холодная, мягкая, а ещё на ней можно поместиться лишь одному. Чан наверняка сейчас спал в какой-нибудь временной камере из-за шквала подозрений. Чонин же не мог уснуть вообще, даже не ворочаясь. Все его мысли вертелись вокруг Чана. А точнее - Чана, Хёнджина и Феликса. Это же Хёнджин убил Феликса, нет? Почему он сваливает это на Чана? А Джисон? Он просто погиб от дурацкого передоза. Чан лишь следил за ним, чтобы тот не натворил разных глупостей и проблем. Хёнджин накручивает и выдумывает. Чонин не был похищен, и в никакой опасности не находился. Помощь была ненужной. Чонину хотелось в объятия Чана. Тёмная комната не была похожа на ту, что была спальней Чана: окна открыты, комната проветрена, убрана, а луна светила сквозь прозрачные длинные шторы. Некомфортно.. Даже в три часа ночи Чонин не может уснуть. Скоро суд. Через неделю будут выносить приговор по показаниям Хёнджина и найденным подтверждениям. Чонин обязательно должен быть в суде, но он не знает, что говорить. Зато, он увидит Чана. Чану нужна помощь. Нужно вернуться с Чаном домой. Чан ждёт его, верит. Чан готов уберечь его от этого ужасного и опасного мира. Чонина лишили его единственной опоры и поддержки. Хёнджин поплатится за это. Чонин этого не простит. Ведь если Хёнджин будет виноватым, то Чан снова появится у Чонина. Снова. *** – Суд идёт! Раздаётся громкий и поставленный голос судьи. Все присутствующие учтиво выпрямляются, смотря прямо на мужчину, но Чонин продолжает пялиться в некуда. Начинаются первые показания. – Я начну первый, как тот, кто подал заявление. Чонин дёргается, поднимая на Хёнджина свои, полные злобы, глаза. Он пытается распилить его на части одними глазами, вырвать из него душу, язык, а потом закопать куда поглубже и, желательно, подальше. Но следом он смотрит на Чана. Чан смотрел исподлобья, не менее злобно, но уже спокойнее. Ему приходится мириться с обстоятельствами. А ещё он был за маленькой решёткой. В наручниках. – Студент Ян Чонин был похищен моим знакомым Бан Чаном - парнем двадцати четырёх лет. Он живёт холостом, и... Периодически приводит людей домой, - Хёнджин прочищает горло, стараясь не трястись от страха, - у него был брат, Бан Феликс, который также погиб после своего визита в дом Чана. Я пытался подобраться к нему ближе, как-то защитить Феликса, но не получилось. Я чувствовал себя виноватым и стал собирать материал, чтобы завести дело, а потом узнал, что Чан выбрал себе новую жертву – Ян Чонина. Это... Это то, что я не мог оставить просто так. Моей целью было спасти хотя бы его и остановить то безумие, что творил Чан, - Хёнджин прерывается на глубокий вздох, пытаясь совладать с нервами и нахлынувшими чувствами, - все доказательства предоставлены в папке по делу. Прошу, ознакомьтесь. Папка доходит до судьи. Он внимательным взглядом осматривает информацию по уголовному делу, вчитываясь в то, что ему действительно необходимо знать. – Я понял. Бан Чан, пожалуйста, скажите что-нибудь в свою защиту или же признайтесь в содеянном, и суд смягчит ваше наказание, - уклончиво говорит судья, - у вас отсутствует алиби или какое-либо доказательство, которое опровергало бы слова Хёнджина. В зале суда зарождается тишина. Адвокаты напряженно переглядываются между собой, свидетели перешептываются, а родители Чонина с замиранием сердца следят за повествованием с огромным страхом в глазах. – У подсудимого есть алиби. Он ездил на работу, присутствовал на деловых встречах, - рассуждает адвокат Чана. – Этого недостаточно. У него по-прежнему было много времени на домашнее насилие, - говорит уже адвокат Хёнджина. – Мне есть что сказать. Чонин поднимает руку. Все в суде удивленно смотрят на него. Сессии с психиатром не привели Чонина к раскрытию правды. Он знал, что Чана должен оправдать, и понял, как именно. – Прошу, Мистер Ян, - судья указывает ладонью на Чонина. Парень задумывается, а потом поднимает свой холодный взгляд на Хёнджина. – Не Бан Чан меня похитил. Это был Хван Хёнджин. По залу раздаётся массовый испуганный вдох. Хёнджин ошарашенно пялит на Чонина, пока Чан за решёткой напрягается, уже с каким-то интересом поглядывая на студента. Чонину это льстило. Подкупало. Чан будет им гордиться. – Хван Хёнджин уже погубил однажды Бан Феликса, и теперь переключился на меня, - серьёзно и уверенно заявляет Чонин, не повышая голоса, - Чан спас меня, приютил. Мне с ним хорошо и надёжно. – Он чуть не убил тебя! - возмущается Хёнджин, - Он что, промыл тебе мозги?! – Мистер Хван, я попрошу тишины, - судья стучит молотком, привлекая общее внимание, а потом смотрит на Чонина вновь, - продолжайте. – Чан — кто угодно, но не монстр! Я счастлив с ним и хочу быть только с ним. Тишина. Хёнджин не верит в услышанное. Он смотрит на Чонина потрясённым и растерянным взглядом. Он в шоке, ему страшно, и тогда ужас накатывает его огромной волной: Обвинение идёт в его сторону. Хёнджин переводит взгляд на Чана. На губах Чана играла улыбка. Этот мерзавец...! – Это правда, Чонин? - интересуется психиатр, - Ты так долго молчал.. Почему? – Хёнджин запугал меня, - спокойно отвечает Чонин. – Что?! Я не- – Мистер Хван! - прикрикивает судья. Хёнджина охватывала паника. Он хотел как лучше, хотел помочь. Почему это не работает? Адвокат Хёнджина заметно напрягается. – Продолжай, Чонин, - психиатр подходит к нему ближе, - Хёнджин запугивал тебя? – Да. Это он меня бил, - Чонин легко демонстрирует свои синяки, правда, лишь на руках. Больше видеть нельзя было, - Чан всегда заботился обо мне. Чан был лучшим для меня. Я хочу, чтобы виноватый был наказан, а невиновный вышел со мной на волю. Хенджина словно облили ведром холодной воды. Он смотрит на Чонина через весь рыжеватый зал суда и видит в нем лишь холод. Перед ним больше не стоял милый студент, очки которого разбил Чан, перед ним стояло ничто иное, как сама копия Чана. Чонин стал его отражением. Хёнджин проигрывал суд. – Это Мистер Хван довёл вас до состояния, что было указано в медэкспертизе? - интересуется уже адвокат Чана. Чонин кивает. – Да, он. – Мистер Бан вас защищал? - продолжает. – Да, верно, - легко и просто соглашается Чонин. – Пожалуйста, ваша честь, дайте мне слово! - умоляет Хёнджин, но его слова игнорируются. Судья отмахивается. – Показания жертвы являются ключевыми в деле. Мы будем действовать согласно его словам, - говорит мужчина, - как пострадавший - он имеет полное право на приоритетное мнение. – Но это же бред! - Хёнджин начинал злиться, нервничать и бояться одновременно. – Видите? Он даже сейчас пытается манипулировать нами! Хёнджин отказывается верить своим ушам. Он видел в Чонине копию Феликса, но теперь Чонин подражал Чану, маньяку. Добровольно. По своему собственному желанию. И его мнение было главенствующим. Хёнджина будет ждать тюрьма, а Чана свобода. Чонин умрёт. Хёнджин знает это. Он-.. Он просто не может допустить ещё одну смерть! – Чонин, он убьёт и тебя. Почему ты врёшь? - более спокойным тоном пробует Хёнджин, подавляя ком в горле. Чонин показушно отворачивается. – Я не буду с ним говорить. Отказываюсь. Хёнджин окончательно ломается. Психиатр, судья и следователи кивают. – Суд удаляется для принятия решения. Это точка невозврата. Чонин смотрит в глаза Чана неотрывно. Он сделал всё. И теперь ждал его на свободе. Хёнджин опоздал. Чонин уже был испорчен, когда Хёнджин хотел его спасти. От него не осталось ничего, что можно было бы восстановить. Чонин уже, можно сказать, умер. Как и Феликс. И теперь... – Мистер Хван приговаривается к пятнадцати годам лишения свободы. Это и правда конец? Хёнджин чувствует, как в глазах скапливается влага. Он хочет кричать, призывать Чонина к действиям, вразумить его, но понимает, что в глазах общества теперь выглядит обманщиком. С Чана снимают наручники. Мужчина недовольно потирает запястья, но вскоре ухмылка восседает на его губах вновь. Чан идёт напрямую к Чонину. Чонин сам вкладывает свою ладонь в его, пока Хёнджину заламывают руки и уводят прочь под десятки взглядов местных жителей и его разочарованного адвоката. Чонин поднимает глаза на Чана, игнорируя обеспокоенные родителей. Чан холодно улыбался. – Я горжусь тобой, маленький. Я знал, что ты не захочешь бросать меня. Чан наклоняется, оставляя поцелуй на шее Чонина. Парень тает, льнёт ближе. – Мои ноги болят, - жалуется Чонин. Так тихо, чтобы услышал лишь Чан. – Ах, Хёнджин совсем тебя не жалел, м? - подыгрывает мужчина. Его улыбка превращается в хищную, - Не волнуйся. Чтобы держать ноги на моих плечах – много сил не нужно, - Чан не мог подавить широкую игривую улыбку. Дьявол в его душе был удовлетворён, - ты ведь ждал этого, да? Ждал меня, чтобы я позаботился о тебе, м? Скажи это. – Я ждал. В тот день, Чонин добровольно возвращается в дом Чана. Мужчина знает, что замок ему больше не нужен. Его идеальная кукла, о которой он всегда мечтал, теперь никуда не уйдёт. Он в нужной зависимости от него. Чонин нуждается в Чане как в кислороде. И им больше никто не помешает. Они 17-24.