Голод

      Вокс чувствовал себя больным на всю голову. Хотя он, наверно, и был, но это уже совсем другой разговор.       Если бы двери в спальню сейчас открылись, то визитеры застали бы его, — ну, не только его, — в очень странном, непонятном и смущающем положении, но он скорее убил бы, чем позволил моменту закончиться. Он думал об этом, мечтал даже, видел сны, но никогда представить не мог, что одна из самых смелых его фантазий претворится в реальность.       Ебучий Господи, даже если бы Рай решил сбросить на них святую версию атомной бомбы, он бы и не пошевелился, желая встретить эпичный конец, уткнувшись экраном в волосы Аластора.       В волосы недовольного, очень злого Аластора, чье зловонное дыхание ясно давало понять, что если бы он сейчас не был связан сделкой и проводами, то все механические внутренности Вокса уже давно были бы пережеваны и сожжены в зеленом пламени Радио Демона. Пугало ли его это? Нет, скорее, только подстегивало к действию.       У Вокса не было носа, но запахи он все равно чувствовал через механические рецепторы и датчики, так что он более чем ощущал медный запашок, исходящий от своего пленника. Он тяжело осел на языке кислым, отчасти гнилым привкусом, как если облизать завалявшийся где-то начавший ржаветь гвоздь. Была кровь и самого Аластора, яркая, побуждающая к обильному слюноотделению; была и чужая, не такая заметная, но все равно присутствовавшая. Вокс невольно представил, сколько же убийств совершили эти изящные руки и сколько бедняг исчезло в распахнутой пасти Радио Демона, что кровавый шлейф стал его личным парфюмом.       Аластор молчал, вероятно, пытаясь сдерживать рвотные позывы, или какая у него там была реакция на прикосновения, а Вокс просто не видел смысла говорить. Откроет рот — и спровоцирует новый конфликт, доведет до ручки их обоих и лишит себя возможности так прикасаться к нему. Словно Аластор не просто терпел наглое вторжение в свое личное пространство, а позволял это. Давал согласие, которое заслужить было сложнее, чем построить медиа-империю в Аду.       Пальцы Вокса с острыми когтями прикоснулись к красным волосам. Они были тонкими, но чистыми и мягкими, и под ними чувствовалась нежная кожа головы. Он не стал сопротивляться внезапному желанию сделать небольшой массаж, почесывая то там, то здесь. Эдакая компенсация за все, что произошло часом ранее во время их парного выступления, за которым лениво наблюдал Валентино, развалившись на кровати. Его пришлось выгнать; Вокс не хотел показывать эту свою сторону… как и не хотел давать повод просить позволить облапать уши Аластора, которые могли бы стать отличным способом снятия стресса.       Мягкие, пушистые, очень гибкие — их бы мять и мять во время какого-нибудь особенно раздражающего совещания, когда Вельвет сучится, Валентино рисует каракули прямо на столе чьим-то карандашом для губ, а сотрудники мямлят и по полчаса тратят на пересказ информации, находящейся на его планшете.       Руки незаметно опустились к шее, и Аластор напрягся, но снова промолчал. Вокс не собирался его душить. Ему было просто… интересно. Подхватив кончиком когтя ворот, он оттянул его и обнаружил совершенно чистую, никем не тронутую шею — ни следов зубов, ни засосов, ни даже банальных шрамов. Самая обычная тонкая, изящная шея; Вокс бы ее даже назвал лебединой. Он вернул ворот на место и скользнул руками дальше.       Плечи — крепкие, обтянутые старомодной красной тканью. Вокс помнил очень похожий плащ, который Аластор носил аж семьдесят лет назад. Чего этому придурку точно хватало, так это приверженности принципам и заданному имиджу. За почти сто лет он едва ли изменился внешне, лишь обновил свой микрофон и поменял воротник. Куда уж ему до Вокса, полностью изменившего свой стиль и манеру речи… но речь не об этом.       Там, под слоями однотонной красно-черной одежды, крылась рана, которую пришлось обработать и заштопать, прежде чем вести его на парад. Воксу, конечно, очень нравилась мысль о страданиях Аластора, но он не мог позволить, чтобы красномордый урод истек кровью прямо там, во время прямой трансляции. Если бы это увидел кто-то из отеля, то точно не стал бы отсиживаться в задрипаных стенах своей дурацкой крепости и примчался спасать оленя в беде, доставляя только больше неудобств.       И да, он собирался до упора игнорировать чувство, которое подозрительно напоминало беспокойство. Он игнорировал его тогда, когда на груди Аластора растеклось влажное темное пятно, и уж тем более будет игнорировать сейчас, когда пленник был в относительной норме после прямого удара током.       От плеч до локтей, от локтей — к запястьям, привязанным к ручкам стула. Потом наверх, снова к шее, и уже вниз по груди, к животу, талии…       Весь Аластор — воплощение убогой, угловатой изящности и мрачной элегантности. У него не было красивого тела и цепляющих форм, он не одевался по последней моде и оставлял все тело прикрытым, словно какая-нибудь набожная монашка, но каким-то образом именно он пробуждал в Воксе жажду, которую не мог пробудить даже Валентино со своими блядскими танцами и шлюховскими нарядами. Блять, да даже его наркотик в половину не был так силен, как вид Аластора, благородно выгибающего широкую спину.       — Блять, — пробормотал Вокс. Аластор снова остался молчалив, хотя ему, очевидно, не нравилось расположение рук на своем теле.       У Аластора очень тонкая талия. Серьезно, она ненормально тонкая. Такая, конечно, была почти у всех в Аду, грешникам все-таки не так сильно были нужны органы, чтобы существовать, но какое-то подобие внутренностей у них все же существовало, и Вокс понятия не имел, как это подобие умещалось в теле Радио Демона. Его фигура была странной, отчасти тревожной, но от нее невозможно было отвести взгляд.       И ноги… эти.       По старой памяти Вокс знал, что у него копыта. Довелось однажды мельком глаза увидеть, когда они… когда он считал Аластора своим другом. Тогда он думал, что оказанное доверие значит что-то большее, чем желание сильнейшего грешника немного поразвлечься с щенком, подобранным на улице. Но теперь это ничего не значит. Совсем ничего. Пугающий Радио Демон теперь был никем иным, как сучкой на поводке у Вокса, его выигрышем, трофеем; доказательством, что вся та тяжело проделанная работа на протяжении многих десятилетий была не зря. Он доказал, что не слабак. Даже если ублюдок отказывался это признавать, лелея остатки растоптанной сегодня гордости.       Но если связан и унижен был Аластор, почему именно Вокс чувствовал себя пойманным на крючок? Загнанным в заранее расставленную ловушку?       Аластор был его. От кончиков оленьих ушей до кончиков дурацких копыт. Он весь был в его власти. Хочешь — избивай, глумись, мори голодом, унижай, втаптывай в грязь его имя и наследие, разбери по кусочкам и проглоти каждый, если так боишься, что он снова исчезнет. Хочешь — таскай его везде, как сраную игрушку, показывай, как приз, красуйся, как наградой.       Аластор был в его власти. Его спина была сгорбленной, уши прижатыми к макушке, но его взгляд горел.       Но он не был сломлен.       Как бы страстно Вокс этого не желал — увидеть, как гаснет свет в глазах самого ненавистного ему демона, Аластор не сдавался. Никогда не думал об этом. И тем, кто продолжал гнуть колени и спину, заискивающим взглядом заглядывая в рот, пытаясь уловить каждое слово, оставался Вокс.