Синдром старого эхо

      Иногда — примерно семьдесят раз в сутки, прерываясь на выходные — Каз думал, что убьёт Нину Зеник, как бы высокопарно её ни звали «Ваше Величество».       Письмо с просьбой прибыть во Фьерду и разобраться с кое-каким делом, которое не разрешится без вмешательства бандита с многолетним опытом, фальшивкой или обманом не оказалось. Полученная от липовой четы Гримьеров благодарственная выручка в размере целого сундука фьерданского золота — тоже.       Была только одна небольшая проблема, за которую Каз едва не придушил Нину на глазах стражи: в письме она не предупредила, что Инеж тоже окажется в Джерхольме.       И небольшая проблема становилась просто исполинской.       — Уходи! — сверлил виски собственный надрывный яростный крик, срывавшийся, когда вся канцелярия летела со стола и трюмо на пол. — Уходи! Оставь меня! Не появляйся больше в моей жизни!       Инеж исполнила его просьбу, и следующие два года в Кеттердаме её больше не видели. Она исчезла, забрав с собой добрую часть его прошлого, забрав всё, о чём он когда-то по-мальчишески бредил, и теперь… теперь Каз смотрел на неё через стекло бокала на одной из встреч в джерхольмском дворце, а она всё говорила с каким-то якобы заинтересованным её деятельностью мужчиной.       Как будто они не знакомы. Как будто никем друг другу никогда и не приходились.       Как будто не было ничего.

      Борьба с его гаптофобией проходила обманчиво-легко, но тогда того «обманчиво» не было. Зато был плед, под которым хорошо прятаться от всего мира вдвоём, зато была Инеж, которая заставляла его хоть ненадолго забыть о скольжении пальцев по холодным влажным трупам.       Сначала она осторожно подавалась к нему, осмотрительно не разрывая дистанцию слишком резко. После — крепко льнула, так, чтобы он обязательно почувствовал исходившее от неё тепло. Когда Каз почти привык к ней, к её прикосновениям, она начала целовать его: в щеку, в висок, в лоб, в переносицу (но дальше того — ни разу). Плед в какой-то день превратился в весь мир, а сам мир — в средоточие тепла, в котором хотелось задержаться и не вспоминать, какое всё на самом деле холодное.       Шампанское в бокале всё изводилось карликами-пузырями. Каз ловко делал вид, что сей процесс его интересовал больше самого праздника.       Или же кое-кого другого, маячившего на расстоянии пары метров — так ведь всё равно не поймёшь.       — Я и подумать не мог, что однажды буду так близко к тебе. Без перчаток.       Что был за дурман такой, что он сказал это, что сошёл с привычного образа, Каз не знал, но в тот миг ему и думать об этом не хотелось. Была Инеж, был плед, была надежда — так зачем ему нужны были эти непрошеные своевременные раздумья?       Он помнил: она тоже была счастлива. Её глаза тоже по-детски радостно сверкали, когда они прятались под тем пледом от всех невзгод внешнего мироздания. Сколько ночей они провели в его квартире, уютно укутавшись в одеяло и созерцая звёзды. Сколько рассветов встретили вдвоём, просыпаясь с неловкими полуулыбками, потому что снова умудрились заснуть на полу (и Каз, как правило, засыпал, уткнувшись щекой ей в плечо).       Но это было давно. Так давно, что Каз порой сомневался в том, что всё случилось взаправду.       — Вот так… нормально?       Инеж спросила об этом в один из тех вечеров, что они посвятили друг другу. Спросила, бережно выводя кончиком пальца незримые узоры по его коже, следя за ним, улавливая любой намёк на дискомфорт.       Прошли времена, когда любое прикосновение сносило его плотину и возводило стены из воды, что секунда — и рушилась, уносила его в смертоносном потоке, предварительно облепив со всех сторон почившими от чумы. Прошли времена, когда вместо неё Каз видел изуродованную хворью тварь, позеленевшую, испещрённую бубонами.       — Нормально, — ответил он менее дёргано, чем сделал бы полгода назад.       Палец Инеж слегка надавил на кожу запястья, прошелестел по ней движениями уверенными, но всё равно крайне бережными.       — А так? — всё не унималась она, погладив большим пальцем внутреннюю сторону его ладони.       — Так тоже, — как в забытье хрипло выдавил Каз, всё не отрывая взгляда от её руки, той самой, что прикасалась к нему, проверяла на пробу весь его стоицизм.       Инеж протянула задумчивое «мм», не прерывая тактильного контакта. Её пальцы мягкие, совсем не скользкие от воды и болезни, и Казу потребовалось чуть больше года, чтобы осознать, что к ним приятно прикасаться. К ним хотелось прикасаться, даже если по телу пустыней мурашек сновал мелкий тремор, даже если невидимые волны хлестали и лизали пятки.       Она сжала его руку в кулак и поднесла к себе, и нечто замерло в Казе, стиснулось до размеров зародыша, когда костяшки его ладони ощутили невесомый поцелуй.       — А вот так? — шёпотом поинтересовалась Инеж, и тихий выдох коснулся его кожи огнём, совсем как тем, что горел в его естестве.       Каз сглотнул, сгоняя слонявшееся рядом наваждение, отмахиваясь от всего, что вернуло бы на Баржу Жнеца. И что ответить ей ему невдомёк, потому что настолько плохо-хорошо — да и могло ли так вообще быть? — Казу давно не было.       Он подвинулся чуть ближе, резче, чем хотелось, чем надо было, и встретил напряжённый взгляд Инеж. Приняв его движение за зачаток панической атаки, она слегка отодвинулась, явственно уже желая встать и создать между ними дистанцию, но Каз не позволил тому произойти. Он коснулся её щеки голой ладонью, стараясь не думать ни о чём, кроме тепла чужой кожи, кроме неё. Тогда же судорожно, совсем-совсем неумело, он поцеловал её в висок.       И улыбнулся краешком рта, вырывая из разомкнутых уст надтреснутый смешок.       — И так, — рассёк он скрежетом блаженное молчание, где затерялись все слова, для которых Каз Бреккер был эмоционально алчен, — нормально.       Одно из воспоминаний, доказывающих, что ничего не было ни сном, ни пережитком комы, согрели его. Наверное, не вспомни Каз о том вечере, и он бы не осознал, как холодно во Фьерде.       Как холодно сейчас, когда Инеж не с ним, а в белизне зала и разноцветье гостей.       Сейчас бы зарыться в плед, который он когда-то сжёг в вихре жгучего неистовства. Можно ведь купить новый, можно забыть о смраде пепла и жжённой ткани, но Каз не забудет, что рядом должен быть кто-то ещё.       Кто-то, кого он сам вычеркнул из своей жизни. Кто-то, кого он насильно пытался забыть.       Кто-то, о чьём отсутствии теперь он сожалел.       Прибывая в Кеттердам, Инеж пару раз участвовала в разборках банд, оставалась в тенях трущоб и следила за всем издалека, пока не придёт время выйти из мрака на свет. Позже перестала: Каз почему-то решил, что это больше не её войны.       Инеж шутливо ревновала, что новые пауки заняли её место и сделали ненужной.       — Призрак не может быть ненужной, — назидательно поправил её Каз, уповая на то, что она правильно поймёт смысл его слов, уловит, что речь шла вовсе не о шпионаже.       — И всё-таки, — попыталась Инеж парировать, улегшись на его подоконнике, — ты не хочешь, чтобы я присутствовала.       Собирающийся на очередные разборки Каз беззаботно пожал плечами.       — Ты же не берёшь меня с собой на охоту за работорговцами, хотя с моими талантами ты справлялась бы намного эффективнее и быстрее.       — Позёр и хвастун.       — Чего? — якобы возмутился Каз, стукнув кончиком трости по полу. — Я говорю самую примитивную правду. В следующий раз, когда я скажу, что море солёное, а небо голубое, ты меня тоже в хвастовстве обвинишь?       Инеж закатила глаза, хоть и оказалась не в силах скрыть улыбки от его покоряющих аргументов. Усмехнувшись и с липовой едкостью прозвав её занозой, как сделали бы с маленькой несмышленой девчонкой, Каз неровным ходом двинулся к выходу.       Прервал шаг он только потому, что его окликнула Инеж.       — Каз, перчатки, — напомнила она, не скрывая удивления оттого, что он мог забыть о них.       Каз покачал головой.       Все звуки потерялись в ветре, что играл с её волосами. Даже на таком расстоянии он видел, что её глаза блестели невозможной, нездешней чернотой.       Он не забыл. В этом и заключалась суть.       — Я справляюсь и без них, — буднично оповестил Каз, мазнув взглядом по чёрной коже забыто валявшихся на столе перчаток. — Пусть останутся. Я давно перестал чувствовать отвращение.       Он ждал, что Инеж порадуется за него, возликует, что их попытки дали такие результаты, и пообещает перед переговорами помолиться за него своим Святым (он привычно буркнет что-то в своём духе, не показав, что относился к её жесту с почтением). Инеж, напротив, деловито нахмурила брови, отчего знакомая тонкая складка, что так нравилась ему, вновь исчеркала её лоб.       И Каза едва не задела её реакция.       — Ты перестал чувствовать отвращение только когда тебя касаюсь я, — напомнила она, и горечь ещё не высказанных протестов скользнула по языку Каза к самому горлу. — Лучше не рискуй.       Он испустил тяжёлый выдох, едва заметно сжав пальцы на рукояти трости.       — Инеж, — произнёс тише, чем собирался, с ноткой некоего отчаяния, — я знаю свои пределы. Теперь я их точно знаю.       Каз зажмурился, якобы льдистые своды джерхольмского дворца ослепили его на мгновение.       Он не знал. Нет, он не знал. Даже тогда, свершив долгожданную месть за брата и стиснув в своей железной руке всю Бочку, он оставался глупым нахрапистым мальчишкой, который шёл на поводу всего прозаического и загонял себя в пекло.       А потом горел заживо, не позволяя спасти себя.       — Я знаю, что вызывает у меня триггер. Эти люди меня не тронут. У нас будут переговоры, а не драка, но даже если всё перетечёт в бойню, я справлюсь. Ты же знаешь, что я не рискую просто так. Не там, где это может ударить по тебе.       — Кхм, — кашлянула Инеж, демонстративно повернувшись лицом к улочке под окном чердака, не скрывая, что была настроена скептично к его заявлению.       — И впрямь заноза, — брякнул Каз вполголоса, но тогда же, отбросив всю несерьёзность, продолжил: — Я не хочу снова прятаться за чужой кожей, когда уже знаю, что могу проконтролировать себя. Если я каждый раз буду тянуться за перчатками, то так и останусь тем, кем был. Я уже столько раз проверял себя, что должен, просто обязан справиться на переговорах, будучи с голыми руками.       Он и правда неоднократно испытывал себя на прочность: ходил в толпе без перчаток, засыпал, держа руку Инеж в своей, не отступал и не дёргался, когда кто-то случайно задевал его локтем по голой коже.       Но в её глазах — всё ещё — сквозила тень сомнения, жила в ней, слилась, став одним целым.       И всё же, пересчитав что-то внутри себя, одумавшись, Инеж вздохнула.       — Будь осторожен, — попросила, взмолилась она, будто всё терзаемая желанием накинуться на него и силком надеть перчатки ему на руки. — Но если ты придёшь и я увижу хоть намёк на то, что тебе плохо, ты сразу наденешь их.       Каз облегчённо кивнул, немо соглашаясь с ней, и напоследок послал невесомую улыбку.       В настоящем времени он, усмехнувшись, пригубил шампанское.       Каз помнил: уходя, он не думал о том, что улыбка та была последней из всех, которые Инеж увидит на нём. Последней из тех, что он посылал, посвящал ей из целой ватаги безликих судеб. До боли удивительно: он сумел спасти целый мир от угрозы распространения юрды-парема, спасти гришей от риска вечного рабства, но не смог удержать то, что было между ним и Инеж.       Какая умопомрачительная ирония.       — Пст, — прозвучало рядом, едва ли не у самого уха. — Бреккер, ты в порядке?       На периферии зрения Нина с абсолютно чужим лицом внимательно, практически изучающе глядела на него по-своему озадаченно и взволнованно. Каз же не мог не задуматься о том, как паршиво, должно быть, он выглядел со стороны, раз Нина-мать-её-Зеник всерьёз начала за него волноваться.       С другой стороны, что ещё ждать от сердцебита, которому ничего не стоило издалека почувствовать, как заходилось в треморе его сердце при одном взгляде на человека, которого он прогнал от себя?       — В полном, — фыркнул Каз, намеренно отведя взгляд и посмотрев на высоко возвысившуюся над зеваками хрустальную люстру. Хотелось — до скрежета — посмотреть на Инеж, старательно делая вид, что разглядывал он, вообще-то, именно шампанское и пытался узнать сорт, но что-то подсказывало, что Нина в такую бездарную актёрскую игру не поверит.       — Мхм, — только и выдала она, притворившись, что поверила, и метнула взглядом пронзительно-аквамариновых глаз в сторону. — Что-то Инеж заболталась с тем мужчиной.       — Н… может быть, — буднично выдал Каз, вовремя посчитав, что равнодушное «не уделил этому внимания» будет звучать чересчур противоречиво.       — Она сегодня очень красивая.       Каз стиснул челюсть, метясь между возмущённым «она всегда красивая» и глухо-недовольным «ну и зачем ты мне это говоришь?».       Инеж и правда была сегодня по-особенному красивой. Как будто специально, чтобы напомнить, как сильно он тосковал.       — Серьёзно, Бреккер, — устало вздохнула Нина, изящно взмахнув не свойственно ей тонкой ручкой, — ты остался во Фьерде не просто так, а потому, что Инеж тоже здесь. Иначе почему бы ещё ты присутствовал на этой встрече, если так не любишь все эти светские мероприятия?       — Почему? — переспросил Каз, послав ей хищную улыбку и с трудом воздержавшись от желания глумливо поклониться. — Ваше Величество, здесь столько богатых простофиль, все собраны в одном месте, и их карманы так и просятся, чтобы мои воровские ручки залезли в них и собрали пару звонких монет или прочей дорогостоящей дребедени. Обязан быть вам благодарен за такую возможность.       Нина закатила глаза и приподняла края ужасно неудобного снежно-белого платья.       — Я сделаю вид, что поверила, — обречённо пообещала она, тряхнув наполовину собранными в причёску ванильными завитками. — Оставайся столько, сколько хочешь, но если вдруг мне пожалуются на пропажу даже самой мелкой вещицы, я ткну на тебя.       — Не беспокойся. К тому моменту я буду на полпути в Кеттердам, — апатично заверил её Каз.       Когда след Нины исчез из вида, он обратился к своему старому занятию. Не к подспудному лицезрению Инеж, не слежкой за тем, как переливался льдистый свет на её полураспущенных чёрных волосах.       Помимо этого были ещё и воспоминания.       Воспоминания о том, как два года назад он сглупил. О том, как это стало концом всего.       Переговоры превратились в бойню. Отчасти предсказуемо, а отчасти Каз надеялся на небольшую безобидную перестрелку с пулей в боку, не более.       Желаемому так и не удалось свершиться, и потому скоро, оказавшись далеко от своей свиты, он сошёлся в драке с лейтенантом Портовых Лезвий. Убив оппонента, Каз мог уязвить вражескую банду, но если убьют его, Отбросы окажутся в более невыгодном положении: как генералу, не лейтенанту отныне, Казу разрешалось не появляться на переговорах и сваливать все бразды на Анику, но он так этого не сделал. Дань прошлого, нежелание уподобляться Хаскелю — вариантов слишком много, но все они утеряли смысл в один момент.       Мимолётные, но сильные удары кулаками — от него и ему разницы не имело — Каз переносил стоически, не чувствуя дискомфорта из-за отсутствия перчаток.       А потом к лейтенанту подключился кто-то второй, напавший со спины. Кто-то, на кого сознание Каза среагировало с чуждой ему запоздалостью, что и обернулось против него, потому что противник ловко сомкнул руку на его шее.       И тогда всё самообладание потерпело громоздкую трещину.       Каз закряхтел, хоть его держали и не крепко. Моросившие волны Баржи Жнеца хлынули из пустоты, глумливо опутав ноги простынёй, и повалившие его руки вдруг позеленели, стали одутлыми, склизкими. Как у Джорди много лет назад, когда он переплывал на его трупе море.       Худшим оказалась не присущая остальным бандитам проницательность лейтенанта.       — Глянь-ка, Крамп, — боднул он помощника локтем, пока тот удерживал Каза. — Что-то он совсем задрожал. Как ты думаешь, может быть такое…       Пальцы лейтенанта стиснули его горло, срывая с поверженного сдавленный хрип. Предательский — его держали не так, чтобы задушить.       — …что Грязные Руки боится, когда его касаются?       Казу прилетела пощёчина. Не успел он оправиться, — от удара или прикосновений? — как грязная ладонь противника обхватила его лицо, повернула так, чтобы смотреть ему в затравленные глаза. Так, что шея в тотчас пронзительно хрустнула от резкости поворота.       Он тонул. Тонул, когда думал, что окончательно выплыл и больше не окажется в тех водах.       Его знобило и вместе с тем бросало в сильнейший жар, самый сильный из всех, что Каз только испытывал. И всё из-за пальцев, вероломно снующих по его лицу, касающихся кожи.       Всё из-за пронырливого лейтенанта.       Всё из-за его идиотизма — это Каз принял одновременно с тем, как удар пришёлся теперь в ребро и как хватка на его лице усилилась.       — А как будет интересно всей Бочке узнать об этом. Трепещите, великий и страшный Каз Бреккер боится чьих-то пальцев! — намеренно громко провозгласил лейтенант Портовых Лезвий, ощерившись в мстительной одичавшей ухмылке.       Дыхание Каза спёрло.       Его гибель запечатана здесь, в пыльном закутке Бочки. На что ещё, впрочем, мог рассчитывать бандит вроде него? Что ещё заслуживал босс этих трущоб, если не того, чтобы погибнуть в самой грязной её части?       Разве что того, чтобы побороться за участь иную, восстать из пепла чем-то новым, более изуродованным чем прежде, собранным из мозаики в совсем другую картину: гротескную, страшную, такую, которую мир уже видел, но забыл. Ту, которую Каз сам, сглупив, стёр с лица Земли и воссоздал новую, за что и жестоко поплатился.       Кулак прилетел на этот раз в лицо лейтенанта. Его помощник, спохватившись, попытался напасть, но Каз в дикарском порыве, взъерошенный и распалённый ожесточением, вовремя ухватился за трость и превратил череп оппонента в хрючево из костей и раздавленных мозгов. Тот получил незаслуженно-быструю смерть, которой Каз не удостоил лейтенанта Портовых Лезвий. Со всей дури ткнув сапогом по его рёбрам, он перевернул на спину наглеца, хрипящего сквозь кровь в сломанном носу. Тот заголосил, яростно протестуя, не то моля, не то проклиная, но что бы он ни сказал, его это не спасло.       Кончик трости, сверкнув тёмным свинцом в чахлом свете солнца, совершил изящную дугу в воздухе и проломил шею несчастного, сорвав с него ломаный надрывный крик. Следующий удар пришёлся по щеке, раздробленным хрящам и проломанным скулам. Ещё один — по виску.       И так до тех пор, пока в том закоулке не остался босс Бочки в окружении двух истерзанных трупов.       И так до тех пор, пока на поле боя живым не остался только Каз Бреккер, дышавший тяжело, неровно и громко, как будто задыхаясь. Каз, смотревший в пустоту как в той полузабытой пелене, остервенелый и вспомнивший что-то, о чём он пытался забыть.       Сейчас он лживо-спокоен, как удав, сыто распластавшийся на древесине.       Порой Каз искренне удивлялся своей выдержке: Инеж в паре метров от него, они не заговорили ни разу за то время, проведённое во Фьерде, а он всё делал вид, что его даже микротрещина на стене интересовала куда больше, чем она.       Он знал, что это целиком и полностью его вина, но знание не заглушало другую истину: Каз до ужаса скучал.       На чердаке всё, что попадалось под руку, падало на пол. С грохотом, шелестом, дребезгом — беззвучно не припадало к земле ничего. Даже когда он хватался за волосы и норовил вырвать их со скальпом комнату, казалось, сотрясал характерный звук рвущейся кожи.       Остатки здравого смысла хрустнули не хуже жухлой листвы под сапогами.       Разбитый и в очередной раз сломанный, вывернутый наизнанку, Каз чуть было не перевернул стол.       Глупо, донельзя глупо. Он ведь знал уже, он пережил то же самое много лет назад. Он потерпел крах, когда попытался воспротивиться своей природе ради Имоджен и отрёкся от этого, получив в ответ от жизни целую серию жестоких ударов. Он сглупил как идиот, вздумав, что с Инеж будет иначе, принял их мизерную удачу за исцеление, вздумал, что она спасёт его.       Напоминание о том, что нормальным ему не быть никогда и ни за что, было не менее сокрушительным, чем в первый раз.       — Каз! — донёсся за завесой собственного горько режущего отчаяния голос.       Каз отпил, намеренно опустошая бокал так медленно. Когда иссякнет последняя капля, он скроется из виду. Возможно, примется собираться, чтобы сесть на специально посланный за ним корабль, который услужливо отправит его обратно в Керчию.       Он не пьян, но что-то перед глазами зашаталось, превращаясь в марево.       И, кажется, к Инеж кто-то подходил.       — Тш-ш-ш. Каз, успокойся, — попросила она тогда, и дребезг вещиц терялся в тишине её плавных шагов. Каз клялся себе больше не находить в том ничего. — Смотри, я здесь.       — Не подходи ко мне, — предостерегающе произнёс он, отойдя на шаг. — Не подходи. Стой там.       — Всё хорошо, — заверила Инеж, предусмотрительно больше не подходя, стоя так и пытаясь не выдать, как сломал её открывшийся ей вид. — Ты больше не в опасности.       Рука Каза инстинктивно завелась назад в поисках перчаток.       Он в опасности. Он всегда будет в опасности. Всегда, когда рядом кто-то, из-за кого он будет рисковать и играть со своими страхами как с огнём.       В четырнадцать его избили и отшвырнули, когда ему вздумалось перейти Рубикон. Теперь на кону могло быть намного больше.       — Оставь меня, — полушёпотом, загнанно, как будто вот-вот сорвётся на деспотичный крик, как будто недопросьба обратится в угрожающий приказ. — Уходи, Инеж.       Его обхватила дрожь. Воспоминания об окольцевавших горло пальцах змеились в сознании как гнойные нарывы по телу, возрождались, сжигая всё то, что было раньше. Всю уверенность, всю веру, всю надежду в лучшее будущее, которого у него изначально не могло быть.       Каз прищурился, следя за тем мужчиной, что внезапно объявился за Инеж. Роскошные по-фьердански золотые локоны, льдисто-голубые глаза — наверняка он был дрюскелем, пока власть Фьерды не потерпела изменений.       «Похож на Хельвара», — мысленно хмыкнул Каз.       Может, если подумать о нём, то станет легче? Да и Нине бы напомнить о её предыдущем возлюбленном, сказав, что если она не прекратит теребить его понапрасну своими псевдофилософскими беседами, то он начнёт вспоминать о Матиасе.       Инеж оставила его, как он и просил требовал. Ушла, чтобы вновь явиться на рассвете следующего дня. Тогда небосвод укрыло кровавым заревом, которое должно было обещать им новых перемен, но и оно не принесло никаких надежд и облегчения.       Потому что легче Казу не стало.       Незнакомец схватил Инеж за локоть. Резко, непристойно.       — Уходи! — крикнул он, когда её присутствие принялось изводить. — Оставь меня! Исчезни!       Мужчина о чём-то заговорил. О чём — Каз не слышал.       — Иди живи свою жизнь, с кем и где хочешь, но забудь про меня! — обречённо восклицал он в тот день, показывая рукой на окно, из которого Инеж и взобралась к нему на чердак. — Забудь! Сделай вид, что меня в ней не было. Представь, что не было ничего.       Инеж вздрогнула, храня молчание донельзя долго, не зная, какие слова отыскать.       Каз знал, что требовал многого, знал, что требовал почти невозможное.       «Она справится», — заверил он себя, неотрывно смотря на то, как Инеж о чём-то предостерегла нахала.       — Я могу уйти, — после осевшего меж ними безмолвия как можно спокойнее заверила она, пусть он и догадывался, какая буря бушевала в ней в те минуты. — Я могу уйти, Каз. Я могу больше не появляться в твоей жизни, лишь хранить воспоминания о тебе. Но ответь себе сам: это говоришь сейчас ты или твоя боль? Ведь если это говоришь ты, то я правда больше никогда не вернусь.       — Этого хочу я, — проскрежетал Каз сквозь зубы в рёве притупленной ярости. — Почему ты не хочешь этого принимать?       «Она справится», — повторил он про себя, продолжая следить за происходящим.       — Потому что ты бы меня не бросил в такой ситуации, — Инеж явно хотела сказать это невозмутимо и мягко, но голос её всё равно, дрогнув, выдавал. — Потому что ты бы не стал искать мне замены, упади я. Ты бы пришёл, чтобы спасти меня.       Казу почудилось, что зал потерпел какое-то искажение. Всё сместилось, и Инеж с тем незнакомцем будто становились ближе.       Каз покачал головой, проронив тяжёлый выдох.       «Она спра…»       — Я Грязные Руки, Инеж. Я бы с лёгкостью нашёл тебе замену.       Зеваки вокруг обернулись только услышав болезненный вскрик.       Каз заехал тростью по спине наглеца, ровно за секунду до того, как Инеж выудила бы один из кинжалов. Позвоночник не сломается, но бедолаге придётся провести какое-то время в постели.       И всё замерло, погрузилось в молчание. На сей раз обоюдное.       Каз так и застыл с тростью в руке, поднятой специально для следующего удара, если противник примется брыкаться и лезть на рожон.       Выпрямившись и оглянувшись, обнаружив, что все взгляды пали на него, он хмыкнул. Ему не привыкать находиться в центре внимания, — чего стоила вылазка в Ледовый Двор, а эти простофили его и не узнавали! — но оно впервые настолько угнетало и повергало в неудобство.       — Отвернитесь, — нахально провозгласил Каз, бесцеремонно взяв ахнувшую Инеж за руку и потащив за собой. — Не на что глазеть. Мужика в лазарет отведите, если не сложно.       — Куда ты меня тащишь? — прошипела она, не горевшая желанием устраивать сцену прилюдно.       Это дало Казу фору. Она не дёргалась и не норовила вырвать руку из его хватки даже тогда, когда они скрылись в тенях коридора, когда спрятались от вереницы хищных глаз. Нина выделила ему — как и Инеж — отдельную комнату во дворце, чтобы он не тратил время и сбережения на поиски ночлежки, поэтому Каз знал, куда затолкать свою спутницу.       Он торопливо запер за собой дверь, и взор тут же пал на Инеж, одетую в этот восхитительный пиратский наряд.       Каз шагнул ближе, срывая с уст громкий выдох вместо всего, что он не смог сказать вслух за последние два года. Те два года, что её не было рядом. Из-за него.       «Я так скуча…»       Щека внезапно загорелась.       — Ты что творишь?! — выпалила Инеж, взбешённая его аферой, и чернота её глаз загорелась тёмно-агатовым огнём.       Каз молча стоял перед ней.       Обычно все, кому хватило духу хотя бы попытаться отвесить ему пощёчину, тут же умирали трагичной страшной смертью. Если ему… им повезёт, Каз обязательно расскажет, какая она особенная, раз ей и руку не сломают за такое.       — Спасал тебя, если ты не заметила, — как ни в чём не бывало ответил он, потирая место удара.       — У меня всё было под контролем, — нервно заверила Инеж, потянувшись к месту, откуда выглядывал черенок кинжала. Как напоминание, что спасать лучше было бы не её, а того наглеца, который осмелился приставать к ней. — А теперь, раз ты закончил свою спасательную операцию, я вернусь обратно и сделаю вид, что ничего не произошло.       «Отпусти её, — вещал голос в голове, пока Каз смотрел, как она неспешно шла к двери. — Отпусти, ты ведь уже ранил её. Ты уже сделал ей больно».       «Не смей», — пригрозил голос совсем иной, рокочущий, злостный.       И Каз прислушался к нему. Он уже отпустил Инеж, уже прогнал её от себя, веля больше не возвращаться, и страдал два года от бессилия перед своими демонами, что повелели это сделать.       Он не мог отпустить её снова. Больше нет.       И потому, двинувшись в сторону, преградил ей путь собой.       — Не уходи, — придушенно сорвалось с Каза обессиленной мольбой, и он приник спиной к двери. — Не уходи, Инеж. Останься.       — Какой в этом смысл? — задала она до боли знакомый древний вопрос, в упор взирая на него исподлобья.       — Нам надо поговорить.       — Не надо.       — Пожалуйста, — сквозь зубы процедил Каз, не веря, что она довела его до состояния такого упадничества, что ему приходилось просить в самом прямом смысле того слова.       Инеж остановилась, прерывая свои попытки высмотреть, откуда ещё можно улизнуть, и вздохнула.       — По-моему, два года назад ты вполне ясно заявил другое, — намеренно равнодушно припомнила она ему, и теперь в тоне её ни злости, ни негодования, а самое обыкновенное холодное безразличие. Каз до сих пор не знал, что хуже.       — Прости.       — Ты не можешь просто прийти, сказать «прости» и надеяться, что всё будет как раньше, — резонно заключила Инеж. — Это не сработает. Так не бывает. Мы оба знаем это.       — Я могу упасть перед тобой на колени и простоять так час, если хочешь. И даже не скривлюсь.       — Каз.       Его передёрнуло. Никто не произносил его имя так, как Инеж те годы, что они были беззаботно-счастливы. Никто не шептал его так мягко, как она, никто его так не ворковал.       Но отныне с неё слетел вовсе не нежный шёпот, а хруст льдистой глыбы.       Она сомкнула руки на груди, уже хотела было поёжиться, но вовремя отвадила себя, стараясь не терять лица. Выпрямившись на манер тетивы, Инеж строго взглянула на него, словно устав от этой недолгой перебранки.       — Что бы с тобой ни случилось в тот день, я сожалею. Я бы хотела, чтобы ты ничего подобного не переживал, хотела, чтобы с тобой всё было хорошо, — без фальши призналась она, — но я не позволю тебе играть со мной, не позволю пренебрегать моими чувствами. Ты прогнал меня с криками, велел никогда больше не появляться в твоей жизни, а теперь хочешь о чём-то поговорить и вернуться к тому, что ты забрал у нас. Моё сердце тебе не игрушка.       Инеж осмотрелась, как бы рыская взором в поисках чего-то, а, не найдя, снова посмотрела на Каза.       — И где твоя… — она ненадолго помолчала, обдумывая более подходящее слово, а, отыскав его, произнесла вслух: — спутница?       — Кто? — тут же недоуменно уточнил Каз, нахмурив тонкие брови. — Инеж, ты же знаешь, я бы не смог быть с кем-то, кто не ты.       — «Я Грязные Руки. Я бы с лёгкостью нашёл тебе замену». Я знаю только это.       — Я хотел как лучше…       — Как лучше для кого? Ты мне сказал, что я тебе не нужна, что ты меня отпускаешь. Сказал искать себе кого-то другого, жить дальше с ним, будто тебя никогда и не было. А теперь ты хочешь вернуться? Снова хочешь что-то?       — А у тебя есть кто-то?       — А если и да? — спокойно спросила Инеж, возмущённая, что он смел лезть не в своё дело.       Она имела право на злость. Когда-то именно он попросил её возвращаться, он начал их отношения, он заявил, что из всего существующего на всём свете хотел именно её. Она была так идеальна для его огрубевшей души: на неё невозможно не смотреть, невозможно не искать взглядом в толпе, невозможно не хотеть. Словно то, что он утерял много лет назад на Барже Жнеца, словно частичка его-старого, умершего среди чумных трупов.       А потом Каз прогнал её, растоптал все обещания, всё то хорошее, что они с таким трудом выстроили между собой. Растоптал потому, что сам сглупил, пошёл на поводу своей самонадеянности.       И теперь, спустя два года, он объявлялся в её жизни, хотя велел ей исчезнуть, и просился вернуть всё как было.       — Отпусти меня, — безэмоционально изрекла Инеж, — иначе я вырублю тебя и оставлю тут, а потом уплыву.       — А ты сможешь… вырубить? — с вызовом уточнил Каз.       — Смогу. Я знаю все твои слабые места.       — Но сам я не слаб, если ты не забыла. Именно я тебя научил драться.       — Против ножа в ноге ты вряд ли что-то сможешь сделать.       — Какая ты жестокая, оказывается.       — У меня не было мотива нежничать с тобой.       — Позволь дотронуться до тебя.       Каз произнёс это прежде, чем обдумал бы сам запрос, чем Грязные Руки, оскалившись от праведной ярости, исступлённо отдёрнул бы его за эту заурядную сентиментальность.       Инеж разомкнула губы, уже желая ответить, но возражения так и не нашли выход из её сознания в явь.       — Что?       — Я смотрел на тебя весь этот вечер, — слова дались ему, привыкшему источать образцовый холод, с трудом, но Каз согнал их из тишины, заставил прозвучать, обрести звук. — Я смотрел, не в силах забыть тот день, когда разрушил всё. Ты не представляешь, как часто я думал об этом, как хотел вернуть время вспять и не говорить тебе ничего из того, что я уже сказал. Позволь просто… дотронуться до тебя. Напоследок. Позволь на пару минут снова вернуться в то время, когда я… мы были счастливы. А потом я исчезну, если ты того захочешь.       Инеж вскинула бровь, недоверчиво оглядывая его с ног до головы.       Каз омрачился. Его так оглядывали и офицеры, и судьи, и множество простофиль из высших слоёв общества, но когда так делала она, в нём что-то болезненно рушилось.       — Пару минут… это сколько примерно? — осторожно уточнила Инеж, всё ещё относившаяся к услышанному с недоверием.       — Три, пять…       — Четыре, допустим.       — Четыре, — согласно кивнул он, ощутив невесомую надежду, что она выбрала не три.       — И что ты будешь делать эти четыре минуты?       — Возьму тебя за руку.       — Как в зале?       — Как на чердаке Клёпки, — поправил её Каз, нисколько не разозлившись на этот выпад. — Ещё коснусь твоих волос и, может, чуть больше.       — Чуть больше? — с прищуром осведомилась Инеж.       — Я был бы не против тебя обнять, — осмелился рассказать всю правду Каз, уповая на то, что она не решит скинуть его с окна за излишнюю наглость.       — А потом? Что будешь делать, когда время пройдёт?       — Уйду из этой комнаты… или ты уйдёшь. Эту Нина выдала мне, — попытался он сострить, что вышло весьма меланхолично. — И потом… если ты захочешь, я сделаю всё, чтобы мы больше не сталкивались. Я дам тебе прожить спокойную жизнь, вдали от меня, и пожелаю найти кого-то, кто будет достоин тебя больше, чем я.       Инеж должна была знать: он не лгал о чувствах. Он скорее скроет всё за маской равнодушия, когда на душе так много-много, чем примется затуманивать разум сладкозвучными велеречиями. Вряд ли его это спасло: она скорее примет его за несмышлёного мальчика, что не мог разобраться в себе, не мог понять, чего хотел, и этим незнанием беспрестанно вскрывал ей едва зажившие раны.       Она посмотрела на часы, проследила за тем, как передвигались стрелы, и изнуренно выдохнула. После — протянула руку к нему.       — Четыре минуты, Каз, — как можно чётче отчеканила Инеж, — а потом ты уйдёшь. Оставишь меня. Больше не появишься в моей жизни.       Отсчёт прозвучал в голове выстрелом. Дрогнув, рука Каза потянулась, чтобы судорожно, сгребая остатки мужества перед древними страхами, обхватить её ладонь, ощутить мягкость бронзовой кожи, худобу её тонких пальцев.       И мир сжался до этого прикосновения.       Инеж была такой же тёплой, такой же приятной и нежной на ощупь, как два года назад. Её пальцы дёрнулись, будто она хотела по привычке стиснуть его ладонь, почувствовать, как собиралось воедино то, что они так долго строили, но вовремя вспомнив — осеклась, отдёрнула себя. Казу вопреки жадности хватило и того мимолётного мгновения, чтобы упиваться им, чтобы испить его с тем же вожделением, что и засохший цветок, простирающийся навстречу долгожданному дождю.       Он так тосковал по ней. Так ругал себя за то, что отпустил её, прогнал прочь.       Прикосновения к ней не отторгали, не напоминали ни о Барже Жнеца, ни о трупе Джорди. Только о том, как хорошо было прятаться от всех и вся на чердаке, укрывшись пледом, как хорошо было засыпать на неудобном полу рядом с ней, уткнувшись лицом Инеж в плечо. Осознание это побудило Каза буквально впечататься в неё, обхватить и сгрести в охапку, обнять так, как раньше он себе ни разу не позволял, а позже возликовать: поначалу засучив ногами по воздуху, не ожидая того, она стиснула его в ответных объятиях.       Уткнувшись лицом ей в шею, во впадинку у предплечья, он погрузился алчной изуверской рукой ей в волосы. На затылке Инеж элегантный пучок, под которым разметались ровным водопадом чёрные пряди, но пара выверенных движений — и пучок исчез, а пальцы Каза, боявшегося смотреть на часы, погрузились в густой вороной вихрь.       Грязные Руки не был бы собой, не позволь он себе небольшое нахальство: повернув лицо, Каз скользнул губами по соблазнительно открывшейся ему шее.       У уха раздался полувыдох-полухрип.       — П-по-моему мы так не договарив-вались, — как-то слабо, как будто для вида, запротестовала Инеж.       — Прости, — выпалил Каз и отдёрнулся, продолжая прижимать её к себе и боясь, что за такое своевольство она сократит и без того короткие четыре минуты. — Если ты не хочешь, я тогда…       Он не договорил, не смог. Инеж подалась к нему, поцеловав, прервав бессмысленный поток ненужных слов. Поцеловав не в висок и не в щеку, как раньше, а так, как они ещё не успели попытаться — пылко, разгоряченно, с жаром, что возгорался на губах. С трепетом, что оседал за рёбрами, в самом сердце.       Каз столько всего хотел сказать ей, в стольких вещах хотел признаться, за столько необдуманных реплик хотел попросить прощения. Вряд ли Инеж алкала слушать его исповедь, смотреть, как из хладнокровного бандита он превращался в нечто настолько ничтожное, но было столько всего, что Каз хранил в себе, хранил для неё и страдал оттого, что никогда не сможет произнести вслух, а теперь она рядом.       Но вместо этого Каз, прервав поцелуй, опустил её на пол.       Всё прервалось так, будто ничего и не случилось.       Он прикрыл ладонью рот, прикрыл покрасневшие горячие губы и отвёл взгляд, пытаясь не замечать, как на Инеж отобразилось чистейшее изумление.       — Четыре минуты прошли, — озвучил Каз. Вместо всего, что он бережно хранил в душе, вместо всего того, что он так желал ей рассказать. Видимо, он и правда не изменился с тех пор, не нашёл в себе силы стать кем-то, кто будет достоин её.       — Ты… — она прервалась, чтобы сглотнуть ком в горле, когда он поправил воротник и отвернулся, чтобы взяться за ручку двери, — собираешься уходить?       Каз кивнул, всё ещё не глядя на неё.       — Я обещал, что уйду и исчезну, если ты позволишь мне эти четыре минуты, — он попытался сказать это обыденно, закупорить безрадостный смешок. — Пришло время исполнить обещание. Я… прощай, Инеж. Переживи весь этот мир, построй что-то, что не сожжёшь ни ты, ни кто-то другой, кого ты повстречаешь на своём пути. Большего я тебе ничего пожелать не могу.       Напоследок Каз всё же посмотрел на неё. Чтобы запомнить — не больше.       Попроси Инеж остаться, он останется, он сделает всё, чтобы снова заслужить её, снова очутиться с ней под одним пледом, чтобы засыпать, держась за её руку.       Но Инеж ничего не сказала, и потому он вышел из комнаты.       Каз оставил её за гранью своей жизни. В последний раз.       Потому что в ней она никогда не обретёт ни счастья, ни покоя.

Если вы хотите, чтобы главные герои разошлись на этом и считаете,

что они не должны мириться после подобного, то можете остановиться

здесь и сделать вид, как будто текста в этой работе больше нет.

Но так как я прекрасно понимаю, что вы этого не хотите, то бегом читать,

как эти придурки милуются, целуются и бла-бла-бла.

      Она всё стояла на том месте, отрешенно глядя на закрытую дверь. Как давно ушёл Каз? Пять минут назад? Десять? Час? Где его носило, если вспомнить, что это была его комната?       Плечи Инеж задрожали, ссутулившись, и сама она поёжилась, будто замёрзнув. Он забрал всё тепло, забрал огонь, который они возводили вдвоём те два года. Каз вернулся, снова зажёг его, напомнил, как ярко он горел, как согревал, а через четыре минуты снова издевательски потушил, оставив её в этом холоде.       «Идиот», — на полувсхлипе.       Идиот. Чёртов шеврати, в которого её угораздило влюбиться в подростковые годы (и автоматически найти себе целую мириаду проблем, которых она не просила). Поплакав в шёлк любимой двоюродной сестры и мамы пару недель, а после месяцами обнимая запасную подушку и представляя вместо неё руку Каза, Инеж заверяла всех и себя в первую очередь, что она уже всё пережила. Она забыла, отбросила случившееся, и теперь могла жить дальше, просто пока не готова открыть сердце для кого-то ещё.       Не могла, оказывается, потому, что оно оставалось занято. Каз сегодня напомнил, что право на это место только за ним.       «Как же я тебя ненавижу», — мысленно послала Инеж ему самое искреннее признание из всех и понеслась из комнаты.       Дурацкий праздник.       Дурацкий приставший к ней наглец.       Дурацкие четыре минуты.       Дурацкий Каз, раскатавший её на эмоциональных качелях, потому что после обещания себе никогда больше на них не садиться Инеж неслась на его поиски.       Нина в зале развела руками. Выглядела она при этом явственно разочарованной.       — Бреккер ушёл из дворца, — оповестила она её не без сочувствия. — Сказал, что уплывает обратно в Кеттердам.       — Как давно он ушёл? — резче ожидаемого выпалила Инеж, боясь, что если у неё и остались считанные минуты в запасе, то она попусту теряла их.       Услышать ответ она боялась.       Однако Нина обнадёжила её:       — Думаю, у тебя ещё есть время, чтобы догнать его.

* * *

      Инеж ринулась в такой спешке, что не потрудилась вернуться в комнату и прихватить тёплое пальто: вышла на жалящий мороз в брюках, тёплой — но недостаточно тёплой для Фьерды — рубашке и жакете поверх. Если она всё-таки словит Каза прежде, чем его корабль отплывёт от джерхольмского порта, то не особо расстроится из-за воспаления лёгких.       Снег под сапогами вздымался комьями, люди на ярмарке возмущённо ворчали из-за нагло распихивающей их сулийки.       Тем не менее, среди пестроты ларьков и флажков и в ватаге светловолосых фьерданцев Инеж уловила до боли знакомую тёмную фигуру, бредущую к порту.       — Каз! — воскликнула она на бегу. — Каз!       Что именно сработало, что он обернулся, Инеж никогда не узнает: её крики или умение Каза чувствовать её присутствие. В любом случае, она нашла его, поймала, врезалась в него, едва не повалив спиной на снежные сугробы.       Каз инстинктивно сомкнул руки на её талии и прижал к себе. Пока она переводила дыхание, уткнувшись лицом ему в грудную клетку, он… он ворчал:       — Ты что, на курорте в Южных Колониях, раз в таком виде вышла? — в своей манере буркнул, торопливо схватив лежавшую на ближайшем ларьке шубу. Продавец тут же возмущенно загалдел на фьерданском, на что Каз с небрежным «та на, только заткнись» положил перед ним несколько купюр крюдд и отвернулся, чтобы закутать её в мех.       Инеж молча следила за ловкостью родных рук. Тех, которые напомнили, что мужчины могли причинять не только боль, которые нуждались в ней, которые прикасались к ней тогда, когда она разрешала.       Как же она скучала по ним.       — Пошли отсюда, — шепнул он, уводя её подальше от растянувшейся серпантином ярмарки по захрустевшей снежной тропе. — Что-то случилось? Если я у тебя забрал какую-то вещицу, знай: это была случайность.       Каз забрал: душу и сердце. И это вряд ли случайность, Инеж не поверит. Он в любом случае не сможет ей вернуть ничего из украденного.       — Я пошла за тобой, — вымолвила она, задрожав от холода.       — Это я понял, — кивнул Каз, приобняв её за плечо, делая вид, что он придерживал её, как будто она ничего не поймёт. — Поэтому и спрашиваю, что случилось. Я не могу поверить, что ты вышла за мной на мороз в таком прикиде из-за мелочи.       — А я не могу поверить, что ты хочешь снова бросить меня.       Каз мигом обернул к ней взгляд, потрясённый, не верящий. Он так и застыл там, прервал ход, не в силах осознать то, что скрывалось за её обиженной репликой.       — Но ты же сама… — впервые настолько беспомощно заговорил Каз. — Ты же хотела…       — Каз Бреккер.       Он в тотчас замолк, внимательно смотря на неё, всем видом показывая, что слушал.       Инеж вздохнула, готовясь к, пожалуй, самой откровенной речи, которую приходилось вести.       — Скажи мне честно: ты хочешь вернуть всё как было? — прямо спросила она, не обращая внимания на то, что они стояли посреди ярмарки, на пути фьерданцев, шикающих и раздражённо обходивших их стороной. Инеж стало всё равно абсолютно всё, кроме ошеломления, нарисовавшемся на лице Каза. — Хочешь, чтобы я вернулась в твою жизнь? Да или нет?       — Да, — на одном дыхании произнёс он, точно не веря в явь.       — Тогда слушай меня внимательно: если ты ещё раз скажешь, что найдёшь мне замену, если ещё раз прогонишь меня, скажешь мне уйти, я уйду. Я правда уйду и больше никогда не подпущу тебя к себе, — клятвенно заверила Инеж, ткнув его пальцем в грудь. — Я знала, что ничего из того, что ты сказал, не было правдой. Знала, что ты будешь жалеть о своих словах, но это не значит, что ты не причинил мне боль или что мне не было плохо эти два года. Я не позволю тебе снова поступить так со мной, чтобы после вернуться и заявлять, что ты хочешь жить как раньше.       — Инеж… — вырвалось из него с благоговением.       — Поэтому сейчас же ты обещаешь мне, что больше никогда такого не сделаешь, — прервала его Инеж. — Если тебе будет плохо, ты всегда сможешь прийти ко мне. Можешь побыть один, если хочешь — я оставлю тебя наедине с собой, позволю пережить эту боль самому. Но больше никогда не отталкивай меня, не смей заявлять, что я была пустотой в твоей жизни.       Завороженно взирая на неё, не в силах вымолвить ни слова, Каз сглотнул ком в горле. Потянувшись, он взял её маленькую ладонь в свою, медленно поднёс озябшие пальцы к своим губам и бережно поцеловал.       — Обещаю, — выдал Каз, и выдох коснулся её замёрзшей кожи, согрел. — Обещаю, Инеж, я больше не отпущу тебя.       — Хорошо, — кивнула она, убедив себя, что могла верить его обещанию. — Теперь…       — Теперь… — протянул он за ней, явно не зная, что же подразумевалось за этим «теперь».       Инеж протянула к нему вторую руку. На её лице наконец-то проступила улыбка — та, которая последние два года ему ни разу не предназначалась, но которую она вернёт ему так же, как и всё то, что забрала своим уходом.       — Теперь можем продолжить то, что прервали во дворце. Правда… — Инеж усмехнулась, пока Каз подвигался к ней ближе, пока его руки обвивали ей плечи. — Я была бы не против, чтобы в этот раз всё продлилось чуть больше, чем на четыре минуты.       — Четыре с половиной?       — Ах, невежда.       Каз тихо засмеялся, обняв её едва ли не так же крепко, как в той всё решившей комнате, и поцеловал в макушку.       — Десять минут, двадцать, девяносто часов — столько, сколько ты захочешь, уже не глядя на часы. Но всё же лучше для начала вернёмся во дворец, — проворковал он, погрузившись пальцами в им же распутанные волосы Инеж. — Ты совсем замёрзла, пока искала меня среди этой кучи снега.       — Ты тёплый, — попыталась она убедить его, хотя мысль о том, чтобы пойти во дворец, таки казалась соблазнительной. — Но хорошо, давай вернёмся.       — Тем более, — и в глазах Каза, который уже развернулся, который повёл её обратно, загорелся тот огонь, что всегда вспыхивал во взгляде Грязных Рук, когда тот придумывал очередную аферу. — Я в хорошем настроении, а когда я в таком расположении духа, то самое время выбесить Нину Зеник.

* * *

      Нина тем временем сидела на троне и качала головой, жалея, что за столько лет забыла, как сложно с кем-то вроде Каза Бреккера.       Тому мужчине она уже заплатила немало, чтобы он поприставал к Инеж (в пределах разумного, ясное дело) и вызвал жажду защищать своё у Босса Бочки, только теперь к вознаграждению прилагался ещё и счёт за лечение его пострадавшей спины.