Дно

      Первое, что он увидел, войдя в зал для пиршеств — тело. Тело, что лежало неподвижно, словно человек со стрелой в горле не умер — просто уснул. Темная лужа под ним, однако, говорила об обратном.       Над ухом пронесся звук рассекающего воздух меча. Телемаху чудом удалось увернуться и отразить атаку. Нет времени на раздумья. Сейчас идёт бой, и каждая оплошность может стоить жизни.       Из всего, что произошло после, он помнил лишь железный запах крови, мокрые брызги, летевшие на лицо всякий раз, как он попадал мечом по противнику, и бешено колотящееся сердце, что заглушало предсмертные крики женихов, бьющихся в агонии.       Все закончилось.       Это конец.       Они победили…       Объятия отца были тёплыми, он так давно мечтал об этом — всю жизнь. Не верилось, что он наконец здесь, рядом, с ним. Наконец его кошмар закончился. Больше ему не придется страдать, не придется терпеть вечные издёвки от неотесанных мужланов, разворовывающих его дом. Не придется видеть эти страшные рожи, что днями и ночами литрами вливали в себя вино, не ощущая границ. Больше не нужно бояться за мать, ведь ее законный муж, его отец, наконец дома. Они защитили ее. Теперь не нужно тянуть время, не нужно бороться за власть. Нет необходимости взаимодействовать со всеми этими дикарями, потому что их больше нет. Они все мертвы. Нет Агелая, что вечно поджидал его в темных углах, дабы самоутвердиться в неравной битве. Нет Эвримаха, что поначалу пытался строить с ним дружбу, но быстро выдал свое гнилое нутро. Нет Антиноя, которого он всем сердцем ненавидел за то, как он обращался с его матерью… Всем сердцем.       Размытый взгляд скользнул вниз: по темной стене, окроплённой алыми брызгами, по грязному полу, что пропитался вином и блевотиной, по десяткам тел, разрезанным на части, простреленным насквозь…       Одиссей что-то шептал ему на ухо. Что-то о том, как он скучал все эти 20 лет, как он не мог дождаться этой встречи, как он жил все эти годы лишь бы увидеть его и жену…       Он что-то спрашивал о том, как ему жилось, как он рос, что происходило в его жизни.       Телемах отвечал автоматически, не задумываясь. Его мысли блуждали повсюду, ни одна не могла задержаться дольше секунды. Взгляд был прикован к темной фигуре, что мирно лежала в луже собственной крови, не издавая ни звука. Слова отца доносились до него, словно из-под толщи воды, а крепкие руки, что держали в объятиях, будто душили.       Он не помнил, как оказался в покоях. Сейчас он просто безмолвно лежал на мягких простынях, ни о чем не думая. Белый потолок, покрытый мелкими трещинами напоминал его самого: вроде такой же чистый и светлый, но с сеткой из шрамов, перекрывающих друг друга, с пятном боли в душе. В голове стоял шум, в разуме мыслей не находилось, а в душе была одна пустота. Тянущая, бездонная. Словно черная дыра высосала все то, что было в нем раньше. Все эмоции, все живое в нем было поглощено этой дырой, что разрасталась с невиданной скоростью.       В один момент он словно очнулся от забвения. Он не знал, сколько пролежал так — минуту, час или вечность. Звуки вновь стали пробиваться сквозь густой туман в голове, становясь громче с каждой секундой. Расфокусированный взгляд сосредоточился на картине перед ним, а шершавая ткань простыней начала ощущаться наждачкой, режущей мягкую кожу от каждого шороха. За дверью уже начали приводить дворец в порядок.       Тихие всплески воды, влажное шуршание тряпки о стену, грузные шаги рабочих, выносящих тела из зала для пиршеств. В этот момент Телемах услышал каждый звук так чётко, словно их не отделяла дверь и значительное расстояние, словно он стоял рядом и сам оттирал кровь от поверхности, сам брал каждый труп и шагал по направлению к выходу.       В глазах зарябило. Картинка стала слишком острой, в нос снова ударил тошнотворный запах крови. Во рту вязало, словно он эту самую кровь только что выпил.       Нехорошо. Голова раскалывалась от переизбытка ощущений, мысли путались, а все стимулы смешались в одну непонятную какофонию, что давила на него, давила с напором, словно пыталась сплющить все его тело в одну маленькую точку, что тут же просто исчезнет.       Руки сжали голову в попытке сдержать боль. Остановить все эти ощущения казалось невозможным. Звуки только усиливались, зрение становилось более резким, запах стоял такой, словно он занырнул в море крови с головой. Такой же был и вкус.       На мгновение он словно потерял связь с реальностью, а затем обнаружил себя лежащим на полу перед склизкой лужей чего-то мерзкого — того, что ещё утром называлось завтраком.       Глаза слезились, картинка двоилась, тело не слушалось. Он едва мог удержать себя на вытянутых руках, не позволяя упасть лицом в то безобразие, что он оставил на полу. То, что это именно его рук дело, доказывала тонкая паутинка слюны, что невидимой нитью протягивалась от пола к его губам.       Немного придя в себя, Телемах попытался встать, но слабость в теле не позволила ему это сделать. Все, что он смог, — лишь слегка пошатнуться, в попытке не свалиться окончательно на пол.       Вспышка.       Глубокий гортанный смех у самого уха.       «…Телемах…»       Пронзительный взгляд темных глаз.       «И что же ты делаешь?»       Сильные руки, сжимающие плечи.       «Я люблю тебя»       Пронесшиеся воспоминания словно обухом ударили по голове, глаза непроизвольно зажмурились.       Тошнота вновь подступила к горлу, сдержать ее было нечем: руки продолжали стоически держать его над землёй, не давая упасть. Телемах содрогнулся в рвотном позыве, выплевывая на пол остатки того, что ещё было у него в желудке. Облегчение, что он почувствовал после, не казалось ему чем-то правильным. Оно было противным, вязким, и совсем не тем, что он должен был чувствовать после всего. Тем не менее, оно дало ему силы подняться.       Звуки пришли в норму. Теперь всплески воды и грузный топот были едва слышны, как и должны были с самого начала. Свет больше не резал глаза, тело вновь наполнилось силой. Телемах медленно провел ладонями по лицу, сбрасывая ненужные ощущения. Голову все еще обволакивал туман, хоть и не с той силой, что была раньше. Этого было достаточно, чтобы остановить мысли.       Он подошел к стойке с кувшином в углу тускло освещенной комнаты, чтобы умыться. Руки дрожали, пока он наливал воду. Дрожали и тогда, когда он опустил их в глиняную миску. Прохладная вода мягко окропила лицо, нежно убирая остатки грязи. От нее пахло чем-то затхлым, неживым.       Ополоснув лицо, Телемах принялся отмывать руки. Он тщательно тер их друг о друга, усиленно стараясь убрать любой намек на кровь. Кровь, которую уже никогда не удастся смыть…       Шли минуты. Неизвестно, сколько прошло времени, Телемах не остановился. Он продолжал с силой давить на кожу, словно завороженный смотря вниз. Пальцы обвивали друг друга, ногти больно впивались в попытке отодрать грязную кровь, что почему-то никак не хотела уходить. Спустя мгновение пришло осознание: эта кровь была его. Он так сильно царапал кожу, что не заметил, как чужие следы превратились в его собственные. Руки остановились. Судорожный вздох прокатился по комнате, разбивая звенящую тишину.       Мыльный взгляд медленно сосредоточился: сначала на застывших руках, затем — на мутном отражении. Мелкая рябь на воде создавала искусный узор, словно кривое зеркало искажая его образ. Полумрак прибавлял мутной жидкости глубину.       «Принц», — тихий шепот разорвал тишину так резко, что тело дернулось само.       Миска зацепилась за край стола, полетела на пол и с грохотом разбилась, расплескав грязную воду. Спустя секунду, все снова стало тихо, как и было прежде. Он был в комнате один.       — Чёрт… — Телемах изможденно провел влажной рукой по лицу, сбивая наваждение. Вторая легла на столешницу; пальцы с силой вдавились в темное дерево, будто пытаясь удержаться за остатки реальности.       На краю зрения что-то шевельнулось. Взгляд сам скользнул туда — к зеркалу. Из глубины на него смотрело нечто… безобразное. Темные уставшие глаза, без единого проблеска жизни, бледная тонкая кожа, изнуренное лицо, вытянутый силуэт. Осознавать, что это он сам, было неприятно. Взгляд метался от одной детали к другой, задерживаясь на несколько секунд на каждой. Темные круги под глазами, серый цвет лица, и это… До отвратительного безразличное выражение.       Мерзко. Как же мерзко.       Пронзительный взгляд этого существа словно проникал в самую душу — или в то, что от нее осталось. С каждой секундой этого противостояния что-то внутри него поднималось, бурлило, рвалось наружу. Миг — и Телемах тяжело дышит, рассматривая глубокую вмятину, оставленную на тонком листе меди.       Боль в руке отрезвляет, но недостаточно, чтобы разум прояснился.       В искаженном отражении он видит его.       Он смотрит прямо и строго, без тени испуга.       Он молчит.       Не двигается.       — На что уставился? — гортанный рык разрезал тишину, эхом растворяясь в пустоте. Острый взгляд прикован к чужим глазам, что просто тихо наблюдают. Холодные мурашки волной прошлись по спине, от нее разливаясь мелкой дрожью по шее, рукам, тонким пальцам. Это спокойное равнодушие, застывшее выражение лица казалось вобрало в себя все презрение мира. Пламя, зародившееся в груди, все сильнее обжигало, постепенно разрастаясь в бушующий ураган с каждой секундой молчаливого созерцания.       — Блядь! — юное лицо исказилось в гневе, проклятое зеркало с грохотом полетело на пол. Руки, что мгновение назад остервенело врезались в овальную раму, теперь больно впивались в голову, со всей силы оттягивая грязные волосы, словно желали их вырвать, разодрать макушку, выдавить мозг.       Телемах зажмурился. Невыносимая боль густой чернью разлилась внутри, обволакивая внутренности словно яд, отравляя сознание и тело. Живот крутило, челюсть плотно сжалась до треска в зубах. Покачнувшись, он опустился на пол — ватные ноги больше не держали. Он сидел там, посреди разрухи и хаоса, пытаясь не сойти с ума окончательно, не поддаться власти боли. Собственное тело казалось чужим — он его не чувствовал. Лишь гулкая дрожь, стучащая в костях.       И тишина. Абсолютная.       В этой тишине память всегда находила его первой.       Утро. Теплые лучи солнца ласково играли на коже, даря мягкое уютное тепло спящему принцу. Что-то большое и тяжелое придавливало сверху, не давая возможности и шелохнуться, но не душило — согревало. Это что-то на секунду приподнялось, заставляя юношу мило нахмуриться, но быстро вернулось обратно, утягивая в крепкие объятия.       — Просыпайся, принц… — теплое дыхание весело щекотнуло нос, скользя дальше по щеке, передавая нежный шепот прямо в ухо, — Пропустишь завтрак — мама будет ругаться.       Телемах медленно разлепил тяжелые веки, с немым укором посмотрев на хохотнувшего мужчину. В свете утренней зари его вид был прекрасен: темная кожа ярко переливалась разнообразными красками, кудрявые волосы, аккуратно собранные в гладкие косички, отливали золотом, а в глубоких карих глазах тихо затаилась озорная смешинка. Их лица почти соприкасались, тела были прижаты друг к другу.       Ничего не ответив, он лишь придвинулся ближе, зарываясь носом куда-то между плечом и шеей, глубоко вдыхая. Терпкий запах красного вина и чуть сладковатые нотки сандала разлились по легким. Так пах Антиной. Так пах уют. Это был его личный наркотик.       Телемах обожал эти сладкие мгновения совместного утра. Они были редкими, но от того еще более особенными. А еще они никогда не длились долго.       — Тебе нужно уходить, — пробурчал Телемах куда-то в плечо, прижимаясь вплотную. Хотелось остаться в этом моменте, где ему не нужно быть благородным принцем, держать лицо, быть гордым защитником чести, но время пришло. Нельзя, чтобы кто-либо увидел Антиноя, выходящего из его покоев. Нельзя, чтобы их видели вместе. Их странные отношения никогда не должны стать достоянием общественности.       — Да… — лишь тихий ответ и мягко отталкивающие руки.       Антиной ушел, как и каждый раз до этого. И лишь горящий след его губ на щеке, да сладкий запах исходящий от подушки, говорили о том, что он действительно недавно был здесь.       Тихие всхлипы разошлись по комнате, мягко отскакивая от стен. Хрупкая фигура, освещенная лишь холодным лунным светом, казалась совсем крошечной и беззащитной. Телемах почти не дышал, пока соленые слезы крупными каплями спадали по его щекам, стекая по подбородку, попадая на израненные руки. Царапины жгло, но он не замечал. Сейчас он ничего не чувствовал.       Громкое воспоминание хищным ястребом прорвалось сквозь пелену, охватившую разум, и заполнило все пространство, будто погрузив его на самое дно океана. Хотя там он и был. На дне.       Взгляд ненароком упал на постель. Вид одиноко лежащей подушки что-то надломил внутри него — и плотина прорвалась.       Он рыдал, кричал, бился в истерике. Пальцы царапали кожу, ногти до боли впивались в ладони. Раздался глухой повторяющийся стук — лоб раз за разом встречался с полом, кулаки повторяли эти движения. Телемаха выворачивало наизнанку, душило изнутри, сдавливало снаружи. Словно ад опустился на землю. Или он опустился в ад.       Вечность спустя все прекратилось. Сил не осталось — на полу лежало тело, выжатое и изнуренное. Он смотрел в потолок невидящим взглядом, тяжело дышал. Лишь мелкая дрожь в пальцах от недавнего напряжения намекала на произошедшее. Медленно прикрыв глаза, Телемах провалился в сон.

***

      Ему показалось, что он наконец проснулся. Свет яркого солнца был мягким, как и всегда тепло согревал подставленные под него румяные щеки. Легкий морской бриз пробивался сквозь шторы, занося в комнату ту самую приятную свежесть летнего вечера. Все было хорошо.       Антиной сидел на низком табурете, прислонившись к стене. Он как обычно держал на коленях небольшую дощечку с папирусом, выводя аккуратные линии маленьким кусочком угля. Вообще, это все предназначалось для учебы и принадлежало Телемаху, но как будто Антиноя волновала подобная мелочь. То, что папирус — вещь дорогая, нисколько его не смущала.       «Ты же богач, еще купишь».       Поэтому и сейчас он спокойно сидел и сосредоточенно наносил штрих за штрихом.       — Не двигайся, картину испортишь, — не отрываясь от рисунка, пробасил Антиной куда-то в сторону окна.       — А меньше бы чужое брать, — ответил Телемах, назло отходя от рамы и продвигаясь вглубь комнаты. На это Антиной лишь раздосадовано цыкнул.       Легкий мороз пробежался по коже, когда ей пришлось расстаться с теплыми лучами. Телемах подошел к сидящему мужчине и заинтересованно взглянул на папирус.       — Ого, в этот раз ты постарался.       И это было так. Обычно грубые, слегка шероховатые линии сейчас приобрели плавный аккуратный вид. Изображение Телемаха, нежащегося на вечернем солнце излучало теплоту и умиротворенность. До этого Антиной делал лишь мыльные спонтанные наброски, поэтому сейчас такая смена вызывала интерес.       — Есть повод, — коротко отрезал мужчина, продолжая совершенствовать рисунок.       — И какой же?       Антиной остановился. Шорох угля о папирус больше не раздавался, тишина заполнила пространство. Он перевел взгляд на Телемаха, встречаясь с ним глазами. Такая внезапная серьезность слегка сбивала с толку, но принц продолжал стоически смотреть, не выдавая смятения.       Мужчина по-прежнему молчал, задумчиво перекатывая обугленную деревяшку между испачкавшимися пальцами. Пристальный взгляд продолжал со всей серьезностью изучать лицо юноши, словно пытаясь в нем что-то прочесть. Напряженная челюсть и строгие черты лица придавали суровости моменту, будто сейчас решится его судьба. Глаза наполнились спокойной решимостью, когда он наконец сказал:       — Я люблю тебя.       Свет дрогнул. Солнечное тепло вдруг обернулось холодным мраком, заставляя тело неприятно дрожать. Тени стали гуще, длиннее, заполняя пространство, меняя когда-то уютную комнату до неузнаваемости. Вокруг все начало неизбежно сужаться, сердце бешено колотилось.       Теперь Телемах не был участником сцены, он словно наблюдал издалека.       Он помнил этот момент.       Он смотрел на себя со стороны и уже знал, что случится. Он видел себя прежнего, видел, как тот поднял брови, как нервная усмешка тронула его губы. Видел, как глаза наполнились шоком и пугливым недоумением.       И он точно знал, что будет дальше.       Он бросился вперед, в надежде заткнуть себя, схватить за плечи и вытрясти всю дурь из его головы, заставить замолчать, остановить — но чем быстрее он бежал, тем дальше он был от цели. Словно прозрачная стена отодвигала его, не давая исполнить желаемое.       Телемах в комнате нервно рассмеялся. Его голос дрожал, а глаза наполнились безумным недоверием.       — Что? Это шутка такая? — холодный голос эхом отозвался в ушах.       Нет…       В глазах Антиноя промелькнула рваная боль, когда выражение его лица приобрело нечитаемый вид. Он сразу все понял.       — Черт, ты не шутишь, — парень глубоко вздохнул, напряженно проводя руками по лицу.       Пожалуйста, замолчи.       — Ты… Ты правда решил, что все это что-то значит? — голос надломился. Гримаса боли застыла на лице. — Боги, Антиной, неужели ты настолько наивен?       Прошу тебя…       Смотрящий на себя в прошлом, Телемах не смог сдержать рыданий. Он не хотел этого. Правда не хотел. Он мечтал ворваться в этот момент и заткнуть себе рот, ударить себя по лицу и накричать, чтобы не дать ему все испортить. Но все, что он мог, — лишь тихо плакать и бить кулаками по невидимой стене, что отделяла его от видения.       Он должен был сказать тогда. Должен был ответить на признание, а не как последний идиот обрывать их теплую связь лишь потому, что испугался. Испугался своих чувств, последствий… Правды. Испугался, что все это закончится, как только он признает отношения между ними.       Телемах вздрогнул, когда он-в-прошлом снова заговорил:       — Это… Мы просто развлекались, — взгляд предательски метнулся в сторону, голос стал тише — Ты придумал лишнее.       В глазах задвоилось, слова доносились до него словно из-под толщи воды. Горло сжалось. Эхо голоса отступило куда-то за спину, растворилось в пространстве; тьма вокруг дрогнула, крепкими путами утягивая его во мрак.       — НЕТ! — юноша подрывается с места в холодном поту. Подрагивающая рука вытянута вперед, словно в попытке ухватить нечто невидимое, вторая с силой сжимает ткань у тяжко вздымающейся груди. Гул крови стоит в ушах столь громкий, словно вот-вот разорвет барабанные перепонки своей мощью. Глаза затянуты пеленой, ни единого намека на свет.       Пространство вокруг потерялось, все казалось нереальным, туманным. Словно он парил в бездне. Или бездна пребывала в нем. Грудь давило изнутри, будто что-то пыталось вырваться из клетки ребер, разодрать его в клочья, превратить в бесформенное ничто. Поверхностное дыхание не давало того объема кислорода, что ему на самом деле был нужен, голова кружилась, конечности немели. Пальцы искали, за что ухватиться, лишь бы почувствовать хоть что-то живое… Но могли дотянуться только до него самого. Челюсть напряженно дрожала в немой попытке набрать воздух, но тот не шел дальше горла. Словно узел из вины и страдания забился в тонкие стенки, не позволяя ему ни войти, ни выйти. Лишь глухие хрипы доносились оттуда.       Давление разрасталось с неимоверной скоростью, голова готова была вот-вот взорваться, а тело не слушалось. Оно крупно дрожало, бешено сокращая мышцы в беззвучной агонии, разрывалось изнутри, а затем сшивалось обратно, чтобы тут же повторить сначала. Секунды казались часами, минуты тянулись вечностью, беспрерывно заставляя его вариться в собственной панике, не давая и мига на передышку.       Спустя километры невыносимой боли, вызванной истощающей пыткой, тело начало постепенно отпускать. Напряжение потихоньку спадало, руки и ноги безвольной массой распластались по полу. Усталость тяжким грузом свалилась на его плечи, с огромной силой придавливая своей массой к земле. Неровное дыхание стало глубже, наконец позволяя первым глоткам воздуха прорваться внутрь. Горло першило. Сухой кашель прокатился по комнате, отдаваясь режущей болью в глубине. Пелена начала понемногу спадать, темными пятнами возвращая зрение. Звон в ушах утихал, а пространство вокруг вновь начало приобретать форму. Он снова был здесь: на полу холодной, бездушной комнаты.       Проснулась жажда. Пересохшие от долгого прерывистого дыхания стенки требовали немедленного увлажнения, но бессильное тело не способно было подняться. Однако сопротивляться жажде было еще труднее. Поэтому используя весь тот небольшой запас энергии, что ему удалось накопить за несколько минут бездействия, он перекатился на живот и пополз вперед, еле-еле передвигая вялые руки и ноги. Вечность спустя ему удалось добраться до стойки с кувшином. Из последних сил он подтянулся, используя стол как опору, и попытался схватить глиняную емкость. Рука дрогнула, кувшин полетел вниз, чудом не разбившись. Тухлая жидкость, что находилась внутри, выплеснулась наружу, обдавая Телемаха мокрой прохладой. Отпустив твердую деревяшку, что держала его в нескольких сантиметрах над землей, он с глухим стуком опустился на пол вслед за кувшином. Отсюда дотянуться было проще. К счастью, еще немного воды оставалось внутри и ее оказалось достаточно, чтобы смочить горло.       Просидев так еще несколько десятков минут, а может час, опустошенное тело сумело встать на ноги и добраться до кровати. Он сел на нее, прислоняясь спиной к холодной стене. Мокрая одежда противно прилипала, вызывая дрожь по телу. Влажные волосы спутались, безжизненный взгляд медленно рассматривал комнату от одного угла к другому, хаотично останавливаясь на разных деталях. Ровная белая стена. Крупные осколки миски. Пустой папирус и мелкий кусочек угля. Подушка.       Рука неторопливо протянулась к ней, перетаскивая тяжелую ношу на колени. Лицо само уткнулось вниз, вдыхая едва слышную терпкость вина и сладость сандала.       Наступил рассвет.