Шепот в золотой оправе

      Рассказ Мендла оборвался так же внезапно, как и начался, оставив в комнате густую, почти осязаемую тишину, наполненную призраками только что произнесенных слов — пеплом крематориев, гарью взорванных эшелонов, холодом варшавских развалин и мелодией старого рояля, звучавшей теперь как вечное прощание. За окном бразильская ночь была теплой и бархатистой, шумела жизнью, совершенно непостижимой для того мира, что только что ожил в этом скромном доме в Эмбе. Мендл сидел, откинувшись на спинку кресла, его взгляд был устремлен куда-то далеко, вглубь себя, будто он и сам переживал каждый шаг своего прошлого.       Эдвалду не шевелился, боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Он смотрел на своего друга, этого спокойного, немного замкнутого ювелира, за чьей обыденностью скрывалась бездна боли и потерь, которую даже представить было трудно. Перед ним на столе лежали вещественное доказательство той жизни — пробитый пулей медальон.        — Значит, она сама… — начал Эдвалду и запнулся.       — Да, — глухо ответил Мендл. — Она устала. Восстание заканчивалось, город  обречен, а мы — в ловушке. Она совершила то, что явно намеревался сделать отец. Она сражалась с ним до конца, а потом поняла, что сражается с частью себя самой.       Он замолк, прислушиваясь к отдаленному лаю собаки за окном.       —А после Варшавы? — тихо спросил Эдвалду. — Как ты выбрался?       — Я нашел знакомого из Хелма, одного из немногих выживших, и проработал в Варшаве связистом до конца войны. То есть, сам понимаешь – ни в кого не стрелял, и сам под пули не кидался. Ну а как я сюда перебрался, ты сам знаешь. Я поставил точку и уехал, думая, что расстояние и время смогут если не залечить, то хотя бы приглушить боль.        Он замолчал, вновь глядя в окно на огни своего тихого, мирного города.       — Но они не смогли, — констатировал Эдвалду не вопросом, а утверждением.       — Нет, — Мендл покачал головой. — Они не смогли. Они лишь присыпали ее пеплом, как присыпают пеплом тлеющие угли, чтобы они не разгорелись. Но достаточно одного дуновения, одной знакомой мелодии, одного случайного взгляда на старую вещь — и пожар вспыхивает с новой силой. Я жил здесь, работал, строил новую жизнь. Но это была не жизнь, а ее имитация. Я был свидетелем, хранителем памяти о тех, кто остался там, в той яме. О Славе, о Берле, о Яне, обо всех. И долг свидетеля — помнить и рассказывать. Но некому было рассказать.       Мендл налил себе вина, но не пил, вращая бокал в руках.       — Когда я увидел его по телевизору два года назад, этого Домбровского, у меня внутри что-то оборвалось, и это был не страх, а скорее холодная ярость от того, что он жив, что он дышит этим воздухом и даже хвастается, в то время как Славы больше не было, а вся ее борьба оказалась для него всего лишь пылью. И тогда я поехал в Сан-Паулу в надежде на правосудие, но ты же знаешь, чем все закончилось, потому что закон почему-то защищал именно его.       Мендл отпил глоток вина.       — А потом был концерт. Музыка вернула меня к ней. И я понял — не могу позволить ему умереть своей смертью. Он не заслужил такой милости.       Он посмотрел прямо на Эдвалду. Эдвалду замер, в свою очередь не отрывая от него взгляда.        — Я нашел его в том бедняцкой районе, о котором он говорил по телевизору. Он был пьян и еле стоял на ногах, а я подошел и сказал: «За Славу, за Ханну». Вряд ли он вообще что-то понял в своем состоянии, но в его глазах на мгновение мелькнул тот самый страх, и пока он был там, я вонзил ему нож прямо в сердце… Это было быстро и тихо, после чего он просто осел на землю, а я просто ушел на концерт, слушал музыку и плакал, но не о нем, никогда о нем, а о ней, и обо всех погибших...       Признание повисло в воздухе. Эдвалду молча встал, долил вина в оба бокала и протянул один Мендлу.       — Ты не должен никому об этом говорить. Никогда. Этот человек умер от руки неизвестного. Дело, скорее всего, закроют, пусть так и останется.       Мендл взял бокал дрожащей рукой и с горькой иронией спросил:        — Но разве это не преступление?       — Преступление? — Эдвалду невесело усмехнулся. — А то, что они делали? Разве не преступление, что они гуляли на свободе, пока вы хоронили своих? Нет. То, что ты сделал… это правосудие, пусть и запоздалое. — Он посмотрел Мендлу в глаза. — И я рад, что этот пес получил по заслугам.       Они допили вино в тишине. Груз никуда не делся, но теперь Мендл чувствовал — он не один.       — Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что выслушал и понял. Моя война  закончилась не в сорок пятом, Эдвалду, а только вчера и сегодня. Потому что я наконец-то смог сделать то, что давно хотел, и выговорить все это до конца.       — Брось, — отмахнулся Эдвалду, но в его глазах блестели слезы. — Тебе нужно отдохнуть. А завтра сходим куда-нибудь. Побеседуем о чем-нибудь хорошем.

***

      Прошлое, тяжелое и неумолимое, заполнило комнату, но теперь оно было не только грузом Мендла, но и частью понимания его друга. И в этом молчаливом разделе ноши, возможно, и заключалось прощение — не мира к Мендлу, а Мендла к самому себе за то, что он остался жив. Рассвет застал их все за тем же столом, где среди бутылки и бокалов лежали артефакты иной, чудовищной эпохи, а за окном начинался новый день, обычный и ничем не примечательный, кроме одного — в нем продолжал жить человек, который помнил всё.