Когда зимняя стужа уступает место любви

Роскошный банкетный зал на 25-м этаже высотного бизнес-центра «Celestial Tower». Каждая деталь здесь кричала о престиже агентства «Visionary Dynamics»: от отполированного до зеркального блеска мрамора пола до хрустальных люстр, льющих золотистый свет на сотни лиц. Воздух был плотным, насыщенным какофонией праздника — звон бокалов, приглушенный бас музыки, смех и обрывки разговоров, ароматы французского парфюма, дорогого шампанского, изысканных закусок, смешивающиеся с едва уловимой свежестью снега, проникающего из-за дверей. В центре зала, сверкая тысячами огней, возвышалась до потолка ёлка, чьи блики танцевали на стенах, лицах и полированной поверхности рояля, где кто-то виртуозно играл новогодние мелодии. Это был новогодний корпоратив, но для Чонгука и Тэхёна он ощущался скорее как финальный раунд боксерского поединка. Уже канун Нового года. Без двадцати минут полночь. За огромными панорамными окнами метель уже яростно заметает огни мегаполиса. Огни высоток превращаются в размытые, призрачные силуэты, а уличные фонари — в светящиеся ореолы в бесконечном танце снежинок. Здесь внутри царит иллюзия безудержного веселья и тепла, старательно отгоняющая дикий холод снаружи. Чонгук как всегда безупречен. Его черный, идеально скроенный костюм сидит так, словно является второй кожей, подчёркивая линию широких плеч, узкой талии и стройной подтянутой фигуры, отточенной многочасовыми тренировками в спортзале. Он выглядит как модель, сошедшая с обложки журнала – элегантный, собранный, с едва заметной хмуринкой на идеально очерченных бровях. В руках он держит высокий тонкий бокал с шампанским, позволяя пузырькам щекотать язык, но его внимательный взгляд блуждает по залу, периодически, почти помимо его воли, цепляясь за одну конкретную, до боли знакомую фигуру. Он — Арт-директор, и его проект «Зимняя Сказка» для всемирно известного ювелирного бренда — это его гордость. Он скрупулезно доводит до идеала каждую линию в макетах, каждый оттенок в цветовой палитре, каждую деталь в визуализации, стремясь к классическому, роскошному, безупречному воплощению, которое кричит о вечной элегантности. Его имя, его репутация, его карьерный рост — всё зависит от этого, особенно сейчас, когда на кону стоит должность Главы Креативного Отдела. Но его соперник... его соперник является живым воплощением всего, что Чонгук одновременно презирает и, черт возьми, необъяснимо ценит. — Ким должен быть где-то здесь, выжидает. Вечно, — тихо бормочет себе под нос, словно пытаясь изгнать навязчивую, раздражающую мысль, отпивая очередной глоток шампанского. Ледяная жидкость обжигает горло, но не охлаждает пылающего внутри раздражения. И он находит его. Тэхён. Он стоит у огромного окна, практически приклеившись к стеклу, его профиль подсвечен отражениями огней города. Он не смотрит на толпу, не участвует в разговорах, лишь его губы слегка шевелятся, будто он беззвучно напевает. Тэхён чувствует атмосферу, впитывает ее, как губка, а не просто присутствует. Его наряд, как всегда, вызывает лёгкое недоумение у коллег и глухое, почти физическое раздражение у Чонгука: бархатный пиджак необычного, глубокого оттенка бургунди, свободно сидящая рубашка цвета слоновой кости, расстегнутая на пару пуговиц, открывая бледную ключицу, и какая-то странная, винтажная брошь в виде цветка на лацкане. Никаких галстуков, никаких правил. Ведь это Тэхён. Вокруг него уже собирается небольшая группа сотрудников, очарованных его расслабленной, почти гипнотической харизмой, его способностью заставить людей почувствовать себя частью чего-то волшебного. Тэхён — Концепт-художник, и его проект «Морозные Узоры: Посвящение Звездам», был полной противоположностью проекта Чонгука — он был диким, смелым, построенным на абстрактных эмоциях и метафорах. Именно его «безумные», не всегда поддающиеся логике идеи могут перевернуть проект Чонгука, за который они оба борются. И да, они оба претендуют на должность «Главы Креативного Отдела», и сегодняшняя вечеринка была последним аккордом их негласного, но такого острого состязания. Чон ненавидит в Киме его кажущуюся несобранность, его неспособность вовремя отправить макеты, его бесконечные «музы», которые приходят в самый неподходящий момент. Он ненавидит, как Тэхён может прийти на совещание с одним лишь наброском на салфетке, но этот набросок оказывается гениальным, хоть и требует от Чонгука и его команды сверхусилий, чтобы воплотить его в жизнь. Ненавидит, как Тэ может умудриться опоздать на важную презентацию, но при этом одним лишь взглядом и парой слов очаровать клиента. Это несправедливо. Мужчина пашет до седьмого пота, оттачивает каждую деталь, а этот «заноза» просто есть, и ему этого достаточно. Но, чёрт возьми, Чонгук не может отрицать, что его это необъяснимо притягивает. Ему нравится та безумная искра в глазах Тэхёна, когда он одержим новой идеей, нравится его способность видеть красоту там, где другие видят лишь обыденность. Нравится, как Ким может полностью изменить его, Чона, скучные, но технически идеальные макеты, добавляя в них душу, которую сам Чонгук боится или не умеет выражать. Нравится лёгкость его движений, мелодичность его смеха, даже его «странный» стиль. Всё это как вызов, как загадка, которую Чонгук хочет разгадать, но боится признаться себе в этом желании. Их взгляды встречаются через весь зал. В глазах Чонгука, сквозь маску невозмутимости и собранности, мелькают досада, вызов и, возможно, что-то ещё — это самое необъяснимое притяжение, которое он упорно заглушает в себе. Тэхён лишь слегка изгибает уголок губ, его глаза блестят, словно дразня. Он поднимает свой бокал в изящном жесте, словно приглашая к тосту, но его улыбка — это чистый, неприкрытый вызов, обещающий скорую борьбу, и Чонгук чувствует, как она проникает под кожу. Мужчина хмурится, его челюсть заметно напрягается, он сжимает бокал так, что хрустит стекло в руке. Этот молодой человек - не только его личная головная боль, но и источник странного, необъяснимого притяжения, которое он упорно заглушает в себе. Тэхён — это всё, что Чонгук не может контролировать, это бесит его до глубины души, заставляя мышцы гореть от невысказанного раздражения и какой-то дикой, подавленной энергии. — Играешь, да? Посмотрим, кто будет смеяться последним. И кто получит кресло. В этот момент к Чонгуку подходит их директор, господин Квон. Его круглое лицо светится довольством и лёгким румянцем от шампанского. — Чонгук! Мой талантливый Арт-директор! Я видел твой финальный макет для проекта «Зимняя Сказка!» Просто... шедевр! Каждая линия, каждый оттенок — безупречно! Ты, как всегда, довёл все до совершенства. Настоящий профессионал. На лице Чона появляется гордая, но сдержанная улыбка, глаза слегка блестят от признания. Он чувствует временную победу, но тут же подавляет её, вспомнив о Тэхёне. — Спасибо, господин Квон. Я старался. Мужчина похлопывает его по плечу, его взгляд скользит по Киму, затем возвращается к Чонгуку, прищурившись: — А Тэхён... Его концепт тоже... невероятен. Никто не мог бы предвидеть такое. Но, конечно, воплощение... это другое дело. Ваши усилия в этом году были феноменальными, ребята. И я уверен, вы знаете, что это значит. Господин Квон многозначительно улыбается, намекая на должность, и, пожелав всем счастливого Нового года, отходит, чтобы пообщаться с другими коллегами, оставив Чонгука с внутренним бурлением. «Невероятен, но воплощение другое дело» — это была вечная проблема с Тэхёном. Гений, который создаёт нечто великое, но оставляет другим доводить это до ума, до осязаемой, прибыльной формы. И вот теперь они оба претендуют на одно и то же, а Чонгук чувствует себя натянутой струной, готовой лопнуть. Он хочет быть совершенным. Он хочет победить. Чонгук снова смотрит на Тэхёна. Тот уже отпускает своего партнёра по танцам и теперь, прикрыв глаза, покачивается в такт мелодии рояля, его руки изящно двигаются в воздухе, словно он рисует невидимые линии, создавая свою собственную, только ему видимую картину. Его бархатный пиджак струится, ловя огни гирлянд, его смех, звонкий и мелодичный, доносится сквозь шум зала. Он выглядит абсолютно счастливым, свободным. И, чёрт возьми, чертовски привлекательным. Чонгук чувствует, как жар поднимается по его шее, переходя в уши. «Как можно быть таким одновременно невыносимым и завораживающим?» — проносится мысль в голове мужчины. Чон резко отворачивается, его сердце бьётся быстрее, чем от шампанского. Он стискивает зубы, его кулаки непроизвольно сжимаются, ногти впиваются в ладони. Нет, он не может позволить себе отвлекаться. Не может позволить этому человеку добраться до него. Ни профессионально, ни, чёрт возьми, лично. Чувства были слабостью, а Ким был ходячим, невероятно притягательным отвлекающим фактором, способным разрушить всю его годами выстраиваемую броню. — Хватит. Достаточно. Он направляется к выходу из зала, почти бегом, решив, что достаточно натерпелся. Метель за окном усиливается, завывая свою дикую мелодию, а до полуночи остаётся всего каких-то двадцать минут. Он выдержит это в одиночестве, возможно, в своей машине, наблюдая за салютом. Определённо, это лучше, чем оставаться в компании этого ходячего искушения и раздражения, которое грозит взорвать его самообладание. Тэхён, заметив, как Чонгук резко разворачивается и двигается к выходу, отпускает своего партнера по танцам. Улыбка на его лице гаснет, сменяясь задумчивым, слегка меланхоличным выражением. Он знает, что Чонгук уходит. И знает, что не сможет удержать его взглядом. Он видит эту вечную стену, которую Чонгук возводит между ними, эту непреклонную целеустремленность. Но какая-то странная, необъяснимая сила толкает его следом. Возможно, это просто желание бросить ему прощальную, едкую колкость, в последний раз задеть его холодную броню. Или, может быть, что-то совсем другое, что он сам пока не может осознать — предчувствие, зов, который шепчет ему, что они еще не закончили. — Куда это наш мистер Совершенство собрался? В Новый год — и один? Скучно. Убегаешь? — бурчит себе под нос Тэхён. ***. Коридор у лифтового холла на 25-м этаже «Celestial Tower». Сюда доносятся приглушенные, но все ещё слышимые звуки праздника — гул голосов, легкая поп-музыка, редкий смех. Здесь, однако, значительно тише, воздух, пропитанный запахом металла и озона, прохладнее. Затем – стальная кабина лифта, ставшая внезапной, душной ловушкой где-то между этажами. Вокруг — оглушительная тишина, нарушаемая лишь внутренними звуками и нарастающим воем метели. Без пятнадцати минут полночь. Метель за окном становится всё сильнее, завывая, как дикий зверь, и сотрясая высотное здание ощутимыми вибрациями. Чонгук почти вылетает из банкетного зала, каждый шаг отдаётся глухим стуком в висках, словно молот. Какофония праздника, звонкий, раздражающе-притягательный смех Тэхёна, сладость шампанского на языке — всё это только усиливает его внутреннее жгучее раздражение, смешанное с необъяснимым желанием притянуть этого человека к себе и заставить его замолчать. Коридор у лифтового холла встречает его спасительной прохладой и относительной тишиной, и он ощущает, как напряженные мышцы понемногу расслабляются, но лишь на мгновение. Он подходит к лифту, его палец резко и требовательно нажимает кнопку вызова. Долгое, мучительное ожидание это последнее, что ему сейчас хочется. Лифт, словно по заказу, почти сразу прибывает, мягко звякнув. Двери бесшумно разъезжаются, открывая пустую, отделанную полированным металлом и зеркалами кабину. В их серебристой поверхности отражаются мигающие гирлянды из зала и его собственное, напряженное до предела лицо. Идеально. Никаких лишних разговоров, навязчивых вопросов, отвлекающих факторов. Он ступает внутрь, нажимает кнопку первого этажа и уже собирается нажать «Закрыть двери», когда боковым зрением улавливает движение. — Ох, господин Чон так спешит? Ещё не успели награду получить, а уже бежим? Что-то случилось? Или просто не выносите веселья? — слышит мужчина знакомый голос, чуть запыхавшийся, который звучит прямо за спиной, заставляя того вздрогнуть. В интонации Кима слышится дразнящая насмешка, хотя он и тяжело дышит, видимо, догоняя. Его смех, словно колокольчик, эхом отлетает от металлических стен холла, затем быстро стихает, оставляя за собой лишь наэлектризованную тишину. Чон резко оборачивается, его взгляд как ледяной клинок. Тэхён стоит в проеме лифта, одной рукой опираясь о стенку, слегка склонив голову набок. Его бархатный пиджак чуть распахнут, открывая кожу шеи, а темные волосы слегка растрепаны от танцев, несколько прядей падают на глаза. В его глазах играют весёлые искорки, а губы растягиваются в широкой, совершенно обезоруживающей улыбке, от которой сердце Чонгука делает какой-то странный, предательский кульбит. Чёрт. Эта улыбка слишком искренняя, слишком манящая, слишком Тэхёнова. — Я не бегу, Тэхён-ши. Я заканчиваю вечер. И не вижу причин, почему вы должны это комментировать или преследовать меня, словно призрак, — холодно, но вежливо говорит Чонгук, ощущая нарастающую злость. Он не может понять, почему этот человек постоянно появляется там, где ему меньше всего нужен, почему его присутствие так раздражает и одновременно так сильно притягивает, словно невидимая нить. Тэхён лишь пожимает плечами, не обращая внимания на его тон, в его глазах всё ещё играют чёртики. Он грациозно заходит в лифт, его цитрусово-пряный аромат тут же заполняет небольшое пространство. Мужчина чувствует, как воздух вокруг него сгущается, электризуется. Двери бесшумно и тяжело закрываются за молодым человеком, отрезая их от остального мира, от музыки, от людей, от шума метели. Лифт мягко трогается вниз, издавая едва слышное, механическое жужжание. Тэхëн встаёт рядом с Чонгуком, слишком близко для комфорта, так что Чон ощущает не только тепло его тела, но и едва уловимую вибрацию его смеха, исходящую от груди. В зеркальной стене лифта он видит их отражения: Чонгук — напряженный, словно натянутая струна, каждая мышца его тела была готова к отпору; Тэхён — расслабленный, его взгляд полон подначки. Взгляд Тэхёна скользит по его идеальному дорогому костюму, затем поднимается к глазам, в которых теперь играет нечто большее, чем просто дразнилка — вызов, который, кажется, предвкушает предстоящую битву. — А я не вижу причин, почему вы должны сбегать с лучшей вечеринки года. Может, вы чего-то боитесь, м? Или не до конца уверены, что ваш «безупречный» проект выстрелит без моего... таланта? Или просто не можете вынести, что не всё в этом мире поддаётся вашему контролю, господин Чон? Слова Кима, лёгкие и дразнящие, ударяют прямо в цель, словно острые дротики. Чон чувствует, как мышцы его челюсти напрягаются до предела. Скучный? Безупречный, но скучный? Эти слова были его персональным адом. Он отворачивается к зеркальной стене лифта, пытаясь игнорировать присутствие Тэхёна, но видит его отражение. Его коллега, со своей небрежной грацией, кажется слишком расслабленным, слишком живым в этой стальной полированной коробке. Он всегда такой. Как он это делает? Как он смеет быть таким? «Проигнорируй его! Он просто хочет вывести тебя из себя! Не ведись!» Но другая, более глубокая часть его, сжимается от этого слишком близкого присутствия, этого аромата, от этой энергии, которая так сильно контрастирует с его собственной, но при этом идеально его дополняет, сводя с ума. Он чувствует, как по его коже пробегают мурашки, а сердце стучит в рёбрах, словно пытаясь вырваться. Чон чувствует его запах — смесь шампанского, чего-то цитрусового и того уникального, чуть пряного аромата, который всегда ассоциируется у него с Тэхёном. Это одновременно раздражает до зубовного скрежета и сбивает с толку, не позволяя сосредоточиться. Он приказывает себе не дрогнуть, не показать ни малейшей слабости, а его рука непроизвольно сжимается в кулак. — Мои проекты всегда выстреливают, Тэхён-ши. В отличие от некоторых, я полагаюсь на мастерство, на реальные данные и точность, а не на... мимолетное, эфемерное вдохновение, которое требует от других потом всё это доделывать, отшлифовывать и придавать хоть какую-то приличную, товарную форму. Смех Тэхёна заполняет кабину, эхом отразившись от стен, а затем утихает до тихого, почти интимного выдоха. Он делает шаг ближе, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Теперь Чонгук может чувствовать его дыхание на своей щеке. Рука молодого человека, случайно или нет, касается рукава пиджака мужчины, задерживаясь на пару секунд, затем поднимается к его локтю, обжигая сквозь тонкую ткань. От этого прикосновения по коже Чонгука бегут мурашки, а его сердце предательски ускоряется, молотя в груди. — Ох, значит, мой талант так хорошо продаётся, что вы за него так держитесь, господин Арт-директор? Или боитесь, что без него ваша «точность» будет слишком... предсказуемой? Слишком правильной, но без души? Без искры, которую только я могу дать? Чон резко отстраняется, его терпение тает быстрее, чем снег на горячем асфальте. Он поворачивается к Киму, его глаза сверкают от злости, но под ней горит что-то ещё — отчаяние от этого непрекращающегося танца, в котором Тэхён всегда ведёт. Он чувствует его дыхание слишком близко. Его тонкие, чуть изогнутые губы, кажутся слишком манящими. Его взгляд падает на них, задерживаясь на доли секунды. В этот момент Чонгук ощущает, как контроль медленно, но верно выскальзывает из его рук. Он готов сорваться, схватить этого человека, прижать его к стене и... и что? — Прекратите. Неужели вы не можете хотя бы на Новый год перестать меня провоцировать? И отодвиньтесь, вы стоите слишком близко. Это неприлично, Тэхён. Именно в этот момент, когда слова повисают в воздухе, густые от напряжения, когда взгляды их сцепляются в немом, яростном поединке, а воздух между ними искрит от невысказанного, сам лифт не выдерживает. Он вздрагивает. Резкий, неестественный толчок, словно гигантский кулак ударяет по нему. Затем — пронзительный металлический скрежет, сопровождаемый глухим ударом. Полная, абсолютная темнота. Музыка из банкетного зала, смех, шум метели — всё это внезапно исчезает, оставляя только оглушительную, мертвую тишину. Лифт замирает, зависнув где-то между этажами, его движение прерывается резко и окончательно. В кромешной непроглядной тьме, которая окутывает их, раздаётся ещё один, более сильный металлический скрежет, а затем — короткое, но ощутимое падение, заставив их обоих потерять равновесие. Кабина лифта, кажется, слегка шатается, опасно накренившись, а затем замирает окончательно, издавая лишь лёгкий стон металла. — Вот тебе и Новый Год... В лифте и темноте. А у меня были планы после, — тяжело вздыхает Тэхён. — Как в чёртовом анекдоте... Он инстинктивно протягивает руку, пытаясь найти опору, и его пальцы касаются груди Чонгука, ощутив через ткань бешеный ритм его сердца. Он не отнимает руку. Чонгук не отвечает. Он чувствует собственное бешеное сердцебиение, отдававшееся молотом в висках. Он ощущает ладонь Тэхёна на своей груди, и это прикосновение, даже через ткань, опаляет. — Тихо. Нужно выяснить, что произошло. Не паникуйте, Тэхён, — стараясь сохранить остатки самообладания, холодно отрезает Чонгук, и его рука инстинктивно сжимает предплечье Тэхёна в ответ, удерживая его. Перфекционист в нём отчаянно цепляется за контроль, логику, за что угодно, что могло бы вытащить их из этого хаоса. Но его тело, кажется, имеет свои планы, реагируя на близость Тэхёна совсем иначе. Он протягивает свободную руку, которая не удерживает предплечье Тэхёна, нащупывая холодную гладкую стену. Его пальцы водят по металлу, ища кнопки, но сознание уже почти отказывается выполнять эту задачу. Он чувствует ладонь Кима на своей груди, и этот фантомный отпечаток сквозь ткань пиджака обжигает, словно клеймо, отвлекая от всего. Его сердце молотит в рёбра, но не от страха, а от дикой смеси ярости, досады и ... чего-то первобытного, что он больше не может, не хочет признавать. Не может сопротивляться. — Ответа нет. Возможно, отключили электричество во всём здании из-за метели. Чёрт бы ее побрал, — напряжённо отзывается Чон, каждая фраза отдаётся глухим эхом в тесном пространстве. Он находит панель, его пальцы вслепую давят на кнопки вызова, аварийной связи, тревоги. Никакой реакции. Молодой человек не отнимает руку от груди Чонгука, даже когда мужчина отчаянно пытается найти выход. Его пальцы специально задерживаются там, где бьётся его сердце, словно дразня, приглашая к чему-то большему. — Значит, «Зимняя Сказка» мистера Арт-директора сегодня превратится в «Потерянные В Темноте». Какая ирония. Прям Новогодний Апокалипсис для тебя, Чонгук. Звучит даже... интригующе. Для концепта, — открыто дразнится Тэхён. Он слегка прислоняется к Чонгуку, как бы ненароком, и его теплый выдох касается щеки мужчины, обжигая. Чонгук чувствует, как мурашки бегут по его коже, словно разряды тока. Чонгук резко вдыхает, чувствуя весь чужой вес, всю теплоту его тела, его мягкость, слишком близкую. Он пытается отстраниться, но лифт слишком мал, а Тэхён двигается в такт его попыткам отдалиться, сохраняя близость, словно прилипая. «Отодвинься! Оттолкни его! Не позволяй ему так близко быть! Не позволяй ему так себя чувствовать!» Но его тело предательски не слушается. Рука, которая сжимает предплечье Тэхёна, теперь скорее удерживает его рядом, притягивая сильнее. Его пальцы невольно оглаживают тонкую ткань рукава, ощутив тепло кожи под ней. — Перестаньте, Тэхён. Это несмешно. И я сказал вам отодвинуться. Сейчас же. И не называйте меня так. Дыхание Тэхёна становится чуть глубже, почти шёпот в самую ушную раковину Чонгука, заставляя тонкие волоски на шее встать дыбом. Его рука наконец соскальзывает с груди Чонгука, но только для того, чтобы мягко обхватить его талию, словно ища опору в темноте. Чонгук ощущает, как мышцы его живота напрягаются от этого прикосновения, от этой интимной близости и дерзости. Бархатный пиджак Тэхёна прижимается к его боку, а его бедро — к бедру Чонгука. Он чувствует его тепло, его лёгкое движение, его манящую, почти вызывающую податливость. — Ох, простите, господин Чон. В такой темноте трудно ориентироваться. Я всего лишь пытался не упасть. А вы разве не хотите... поддержать меня? Или вы такой же равнодушный к этой ситуации? Слова Кима, пропитанные игривой двусмысленностью, ударяют Чона прямо под дых, выбивая воздух из лёгких. Он чувствует, как лицо его горит, хотя в темноте этого не видно. Равнодушный? Да он, чёрт возьми, горит от него! От его присутствия, от его слов, от его запаха, который теперь заполняет каждый уголок его лёгких, проникая глубоко внутрь, одурманивая. От прикосновения его руки на талии, которое обещает нечто большее, нечто запретное, но так сильно желанное, что ломит кости. Чонгук мог бы легко оттолкнуть его. Мог бы. Но что-то внутри, какая-то первобытная сила в нём, удерживает его. Он хочет Тэхёна ближе, хочет ощутить его полностью, хочет владеть этим невозможным, манящим хаосом, поглотить его без остатка. Чонгук чувствует, как его член начинает твердеть, предательски упираясь в бедро Тэхёна, жесткий и требовательный. Мужчина чувствует, как жар разливается по его телу, проникая в каждую клеточку. Его свободная рука, вместо того, чтобы оттолкнуть парня, поднимается и сама нащупывает его плечо, сжимая. Он ощущает тонкую кость, мягкую ткань пиджака, а под ней — горячую, податливую кожу. И это заставляет его хотеть большего, хотеть прижать его к себе так сильно, чтобы он ощущал всё, что тлеет внутри Чонгука, всю его жадность. Его пальцы скользят по шее Тэхёна, зарываясь в мягкие, пахнущие им волосы. — Поддержать? Вы сейчас меня спровоцируете, Тэхён-ши, и тогда я, возможно, поддержу вас совсем не так, как вы ожидаете. А так, как я этого захочу. Ты этого захочешь. Тэхён тихо выдыхает, его смешок похож на легкий ветерок, обжигающий кожу. Он чувствует, как хватка Чонгука на его плече усиливается, а рука на талии сжимает его сильнее, притягивая ещё ближе. И он ощущает жар, исходящий от него, почти обжигающий. Это игра, опасная, но захватывающая. Он всегда знает, что за этой маской «перфекциониста» скрывается что-то дикое, необузданное, и он хочет этого. Он придвигается ещё ближе, так что их бедра соприкасаются, и Тэхён ощущает твердость, намекающую на желание, на готовность. Он чуть склоняет голову, касаясь губами шеи Чонгука, почти прикусывая ее. — Ох, господин Чон. Я не уверен, что ожидаю чего-то конкретного. Но вы всегда удивляете. Разве нет? Особенно, когда выходите из-под контроля. И мне это... нравится. В этот момент лифт снова издаёт стон, а затем — тихий, но настойчивый писк. Это системный таймер. Пять минут до Нового года. Пять минут до полуночи. Аварийное освещение так и не включается. Только полный мрак и их двое, дышащих слишком близко друг к другу. Время заканчивается. Чон закрывает глаза, хотя это ничего не меняет. Пять минут. Он чувствует каждый изгиб тела Кима, его податливый вес, его дыхание, горячее и прерывистое, его запах, теперь уже не просто цитрусовый, а более глубокий, пьянящий, сводящий с ума, наполняющий лёгкие и кружащий голову. Его ладонь на затылке Тэхёна сжимается, а рука на его талии обхватывает сильнее, притягивая еще ближе, жёстко, властно, почти до боли. Он ощущает, как Тэхён подаётся навстречу, его тело становится податливее в его руках, словно он ждал этого. Он не отталкивает его. Он не может оттолкнуть его. Что-то в этой темноте, в этой изоляции, в этой близости, в этом почти невыносимом ожидании, ломает барьеры, которые он строил годами. К чёрту работу, к чёрту должность. К чёрту правила. Сейчас есть только он. Только Тэхён. Только это жгучее желание. Чонгук притягивает Тэхёна к себе так, что их тела почти полностью соприкасаются, грудь к груди, бедро к бедру. Теперь он ощущает всё: тепло его бедра, мягкость его живота, тонкость талии под своей рукой, свою твердость, прижатую к Тэхёну. Он заперт, но, чёрт возьми, он не хочет сбегать. Его пальцы скользят по шее Тэхёна вверх, к щеке, поворачивая его лицо на себя в темноте. — Неужели? Я удивляю? А ты, Тэхён-ши, ты всегда... провоцируешь меня. И я устал от твоих провокаций. Я чертовски хочу тебя. Он не даёт парню ответить. Вместо этого, его голова инстинктивно наклоняется, направляемая лишь запахом, теплом и необъяснимой силой притяжения. Его губы, жесткие, требовательные, властные, впиваются в мягкие, чуть приоткрытые губы Кима, заставляя того ахнуть от неожиданности, от внезапности и силы. Поцелуй грубый, жадный, полный давно подавленной злости, дикого, неконтролируемого желания и, чёрт возьми, чистой, необузданной страсти. Он хочет заставить Тэхёна замолчать, поглотить его, показать, кто ведёт в этом танце, кто хочет и возьмёт его. Он надавливает сильнее, открывая рот, и чувствует, как Тэхён податливо приоткрывает свои губы, отвечая на это вторжение, позволяя языку Чонгука проникнуть внутрь. Их языки сплетаются, соревнуясь, и Тэхён, мягко поддаваясь, все же уступает, позволяя Чонгуку вести. Тэхён, ошеломленный, сначала застывает, но потом его губы медленно, но верно начинают отвечать, чуть более мягко, но с той же неистовой силой, с той же глубиной желания, что и у Чонгука. Его руки поднимаются и обхватывают шею Чонгука, зарываясь в его волосы, тянут его ближе, ещё ближе, растворяясь в нём. Ответа, который Чонгук получает, было достаточно, чтобы его мозг окончательно отключился. Мир сужается до этого поцелуя, до их тел, прижатых друг к другу в абсолютной темноте, где не было ни правил, ни соперничества, ни должности, ни времени. Только они. Три минуты до полуночи. И каждая секунда кажется вечностью. Их губы сплетаются в темноте, не видя, но чувствуя каждое движение. Поцелуй, начавшийся как грубый захват, как проявление доминирования, быстро перерастает в нечто большее. Чонгук ощущает податливую мягкость губ Тэхёна под своими, его сладкий вкус, смешанный с привкусом игристого вина. Язык Чонгука, властный и требовательный, вторгается глубже, исследуя каждый уголок рта Тэхёна, пока тот, с тихим стоном, не отвечает, позволяя себе раствориться в этом натиске. Рука мужчины, которая покоится на талии молодого человека, теперь скользит ниже, крепко обхватив его бедро, притягивая к себе так, что их пахи соприкасаются. Чонгук чувствует горячую мягкость тела Тэхёна под своей твердостью, и из его груди вырывается глухой рык. «Тэхён. Мой Тэхён», — эта мысль, дикая, внезапная, проносится в голове Чонгука, заставляя его сердце биться ещё яростнее. Он жаждет его, желает его с такой силой, что кружится голова. Вся его годами выстраиваемая броня, весь его контроль рушится. Исчезает соперничество, должность, корпоратив. Остаётся только этот поцелуй, это тело в его руках, эта темнота, которая становится их укрытием. В голове Чонгука, сквозь туман желания, мелькает мысль: «Он такой податливый, такой чувственный. Как я мог так долго игнорировать это? Как я мог думать, что ненавижу его? Нет, я никогда не ненавидел. Я просто боялся. Боялся, что он так легко разрушит мой идеальный мир, мою идеальную жизнь». Он углубляет поцелуй, его губы двигаются с такой жадностью, словно он пытается высосать из Тэхёна весь воздух, всю его суть. — Ммхх... — глубокий стон вырывается из его горла, когда рука Тэхёна, такая тонкая и нежная, зарывается в его волосы на затылке, притягивая его ближе, позволяя ему доминировать, показывая, что Тэхён отдаётся ему. Тэхён, полностью ошеломленный и захваченный этим неожиданным натиском, сначала лишь отвечает инстинктивно, но потом, когда его тело начинает гореть от желания, он начинает отвечать с такой же неистовой страстью. Его губы двигаются в такт Чонгуку, его язык смело отвечает на каждое вторжение. Руки на шее Чонгука сжимаются, его пальцы тянут, словно пытаясь разорвать пространство между ними. Он чувствует жесткость Чонгука, его силу, его доминирование, и это заставляет его колени дрожать, а низ живота сводить от приятного напряжения. Он всегда видел в Чонгуке холодную стену, но сейчас эта стена горит, обжигает, и Тэхён хочет сгореть в этом огне. Дотла. Они отстраняются лишь на мгновение, чтобы сделать судорожный вдох, их лбы соприкасаются в темноте. Чонгук ощущает прерывистое дыхание Тэхёна на своих губах, его горячий выдох и ускоренный пульс. Чонгук проводит большим пальцем по влажной, припухшей нижней губе Тэхёна, ощущая ее мягкость. В темноте он не видит его глаз, но чувствует их блеск, их ответ. «Мой. Он мой. И никто не посмеет встать между нами, ни должность, ни глупые правила». — Тэхён... Тэхëн прижимается к мужчине всем телом, словно боясь, что тот исчезнет. — Чонгук... В этот момент лифт снова издает тихий, но настойчивый писк. Системный таймер. Одна минута до Нового года. Одна минута до полуночи. Воздух в кабине стал ещё горячее, ещё плотнее. Чон смотрит в темноту, но видит перед собой лишь образ Кима — его улыбку, его смех, его глаза. Он вспоминает, как тот танцует, как дразнит его. И он понимает. Это было не просто желание. Это было что-то гораздо более глубокое, мощное, необъяснимое. Это было притяжение двух противоположностей, которые только вместе могли создать что-то по-настоящему целое. Он хочет не просто победить Тэхёна. Он хочет его. Полностью. Навсегда. Хватка Чонгука на талии Тэхёна усиливается, его рука поднимается, обхватывая его лицо, зарываясь в мягкие, пахнущие им волосы. Он притягивает его к себе так близко, что их носы соприкасаются. — С Новым годом, Тэхён. Он не дожидается ответа. Его губы снова впиваются в губы Тэхёна, на этот раз не с грубой жадностью, а с голодной, глубокой нежностью. Поцелуй стал медленнее, чувственнее, полным обещаний и нового, только что осознанного чувства. Он целует его так, словно этот поцелуй стал началом всего, что могло быть между ними. Началом нового года, нового этапа, новой главы, где больше не будет вражды, а будет только «они». В этот самый момент, когда их губы были прижаты друг к другу, когда их сердца бьются в унисон, когда мир снаружи, замер в ожидании, раздаётся далёкий, но торжественный бой курантов. Двенадцать ударов, возвещающих о приходе Нового года. И в эту секунду, словно по волшебству, в лифте мигает, а затем включается тусклый аварийный свет. Он заливает кабину мягким, желтоватым светом, открывая им вид друг на друга. Чонгук отстраняется, его глаза, теперь уже видящие, встречаются с широко распахнутыми глазами Тэхёна. Губы Тэхёна красные, припухшими от поцелуя. Его волосы растрепаны, щеки горят румянцем, а глаза сияют странной смесью шока, желания и... искренней нежности. Лицо Чонгука, обычно такое сдержанное, теперь было взволнованным, его взгляд был глубоким и пронизывающим. Они стоят, тяжело дыша, прижавшись друг к другу, окруженные тишиной. И тишина эта гораздо громче любого шума корпоратива.