Тень семьи

Стоило Аластору переместиться в свою радио-башню, как стены, обычно такие надежные, поплыли у него перед глазами. Он едва успел сделать несколько шагов от портала, как его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени, успев схватиться за массивный дубовый стол. Его собственная тень, обычно послушная и густая, взметнулась на стенах в хаотичном танце, отражая смятение внутри. «Черт...», — вырвался у него хриплый шепот, лишенный всякой театральности. Три дня. Три дня он тратил свои силы, свою сущность, чтобы поддерживать того, кого на словах презирал. И теперь расплата настигла его. Он с силой дернул воротник рубашки, расстегнул верхние пуговицы и откинул пиджак. Под безупречной тканью, скрытая от чужих глаз, зияла его собственная рана. Та самая, от ангельской стали. Она не заживала. Она пульсировала зловещим черным светом, и из нее сочилась не кровь, а что-то густое и темное, похожее на жидкую тень, смешанную со статикой. Края раны были обуглены, и при каждом его движении по коже расходились черные, похожие на трещины, прожилки. Он попытался сконцентрироваться, призвать свою энергию, чтобы исцелить себя, как делал это бесчисленное количество раз. Но внутри была пустота. Выжженная пустыня. Его сила, которую он так тщательно копил десятилетиями, была истощена до дна. Вместо исцеляющего потока из его пальцев вырвался лишь короткий, болезненный разряд статики, который обжег ему же ладонь. С рычанием он отшвырнул дорогую вазу со стола. Хрусталь разбился о стену, но этот всплеск ярости не принес облегчения, лишь усугубил головокружение. Он рухнул в кресло, его тело сотрясала мелкая дрожь. В ушах стоял навязчивый, высокочастотный звон — не его родная статика, а нечто чужеродное и болезненное. Перед его мысленным взором проплывали образы. Люцифер, беспомощный и бледный на кровати. Его собственная рука, касающаяся виска дьявола, передающая ему темную энергию. И странное, непонятное чувство... не удовлетворения от власти, а чего-то иного. Почти... ответственность. Он с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать эту мысль, как назойливую муху. «Слабость, — прошипел он сам себе, его голос был хриплым и срывшимся. — Глупая, непростительная слабость». Он знал, что должен восстанавливаться. Должен есть, пить, черпать силу из страха, который он вселял. Но мысль о том, чтобы покинуть башню, показать хоть кому-то свое нынешнее состояние, была для него хуже пытки. Он был пленником собственного истощения. И самым мучительным было осознание, что та самая «искра» — непонятная, раздражающая связь, возникшая между ним и Люцифером за эти три дня, — теперь была каналом. Через нее он чувствовал смутное эхо тревоги, исходящее от короля Ада. И от этого ему становилось еще хуже. Он не хотел этого. Он не просил об этом. Это было еще одним симптомом его болезни Он остался в полумраке своей башни, один на один с болью, истощением и тихим, нарастающим бешенством от собственной уязвимости. И от той странной, необъяснимой заботы, которую он продолжал чувствовать к тому, кого должен был считать лишь пешкой в своей игре. Люцифер стоял перед зеркалом в своих покоях, тщетно пытаясь придать своему лицу привычное выражение легкомысленной уверенности. Новое, вычищенное одеяние лежало идеально, раны под ним затянулись, но внутри все было иначе. Он видел в отражении не Повелителя Ада, а уставшего, напуганного отца и мужа, потерпевшего фиаско. Мысль о встрече с Чарли заставляла его сердце сжиматься. Их последний настоящий разговор... он даже не мог вспомнить, когда он был. Всегда — мимолетные беседы, ее восторженные планы, его отстраненные кивки. Он боялся увидеть в ее глазах разочарование. Боялся, что она, как и Лилит, сочтет его слабым. А Лилит... Их прощание было холодным, как лед в самых глубинных кругах его творения. Не было сцен, не было криков. Была лишь тяжелая, гнетущая тишина, наполненная невысказанными упреками. «Ты изменился, Люцифер. Ты позволил этому месту сломать тебя». «А ты сбежала, Лилит. Оставила меня одного в этом «месте»». «Я искала ответы. А ты нашел лишь утешение в своих утках и жалости к себе». Он с силой сжал переносицу, пытаясь прогнать эти воспоминания. Он должен был идти. Не как король, требующий отчет, а как отец, пытающийся наладить мост, который он сам же и сжег. Путь до отеля «Hazbin Hotel» показался ему бесконечным. Каждый шаг давался с трудом, не физическим, а моральным. Он чувствовал на себе взгляды демонов, слышал приглушенные перешептывания: «Смотри, это он...», «Говорят, его чуть не убили...», «А Лилит вернулась...». Когда он, наконец, оказался перед знакомой дверью, его ладонь замерла в сантиметре от ручки. Он глубоко вдохнул, собрал все свое мужество в кулак и вошел. Холл отеля был полон. Чарли что-то с энтузиазмом объясняла группе новых постояльцев. Увидев его, она замерла. Ее улыбка не исчезла, но стала... натянутой. Осторожной. — Папа? — ее голос прозвучал неуверенно. — Ты... как ты? — Я... в порядке, дорогая, — он попытался улыбнуться, но почувствовал, что это получилось криво. — Выглядишь прекрасно. Неловкая пауза повисла между ними, густая и непробиваемая. — Мама... она наверху, — тихо сказала Чарли, избегая его взгляда. — Она... много работает. «Работает. Над чем? Над тем, чтобы отобрать у меня последнее, что осталось?» — пронеслось в голове Люцифера, но он лишь кивнул. — Я понимаю. Я... я просто хотел проведать тебя. Убедиться, что с тобой все в порядке. — Со мной все всегда в порядке, папа, — в ее голосе прозвучала знакомая нота легкого раздражения. — Отель процветает. Мы помогаем душам. — Это... замечательно, — сказал он, и понял, насколько это звучало фальшиво. Он хотел сказать ей, что скучал. Что он гордится ею. Что он боялся ее потерять. Но слова застревали в горле, как комки ваты. Они постояли еще минуту в мучительном молчании, прежде чем Чарли, извинившись, убежала к своим подопечным, оставив его одного в центре холла. Он чувствовал себя призраком в собственном прошлом. Чужим в месте, которое когда-то должно было стать его наследием. Он не видел Лилит. И был этому безмерно рад. Одно лишь знание, что она где-то рядом, за закрытой дверью, плетет свои сети, заставляло его кожу покрываться мурашками. Их последний разговор отоздался в нем свежей болью: «Ты думаешь, твоя игра в искупление что-то изменит, Люцифер? Ты лишь маскируешь свою лень». «А твое бегство — это не маска? Маска безразличия к тому, что ты помогла создать?» Они говорили не как супруги, переживающие разлад. Они говорили как два полководца, делящие руины завоеванного королевства. Люцифер развернулся и вышел из отеля. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который прозвучал в его ушах громче любого грома. Он стоял, глядя на багровое небо, и чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо за всю свою вечную жизнь. Он вернулся, но домом это место больше не было. И тихая, назойливая мысль о том, что единственное место, где он за последнее время чувствовал хоть какое-то, пусть и извращенное, понимание, была комната, где его мучил Аластор, вызывала у него приступ горькой, саморазрушительной иронии. Поздней ночью Аластор, все еще бодрствующий в своем кресле, сквозь туман боли и истощения уловил знакомое присутствие. Он не видел его, не слышал, но почувствовал — Люцифер был рядом с отелем. Он ощутил смутную волну его тоски, разочарования и одиночества. Это было так же явно, как если бы тот стоял в комнате. А после небольшого промежутка времени, он ушел ,но его тоска всё ещё была , и она становилась хуже , переходя опять в депрессию. Инстинктивно, почти рефлекторно, его пальцы повели себя сами. Не думая, не анализируя, он послал крошечный, едва заметный импульс. Не слова, не образ. Просто... короткую волну статичного шума. Нечто абсолютно нейтральное, лишенное смысла, но... присутствующее. Как тихий радиошум в пустой комнате, говорящий лишь одно: «Я здесь. Я слышу». В ту же секунду он сжался от новой волны боли в груди, ругая себя за эту глупость, за эту непростительную слабость. А Люцифер, стоявший у входа во дворец, вдруг почувствовал необъяснимый, едва уловимый щелчок в тишине своего разума. Краткий всплеск ничем не примечательного статического шума, который тут же исчез. Но в этот миг его одиночество почему-то стало чуть менее невыносимым. Он не понял, что это было. Списал на усталость, на напряжение последних дней. Но глубоко внутри, в том самом месте, где тлела неосознанная искра, что-то шевельнулось. Два одиноких полюса, Король и Грешник, один в своей башне, другой у порога своей тюрьмы из воспоминаний и эмоций на мгновение, случайно и необъяснимо, замкнули цепь. И Ад, всегда шумный и яростный, на секунду замер, прислушиваясь к тишине между ними. Тишина в радио-башне была оглушительной. Аластор лежал на полу в своей студии, раскинувшись на роскошном персидском ковре, который теперь впитывал капли темной субстанции, сочившейся из его раны. Дрожь в руках немного утихла, но сменилась леденящей тяжестью, пронизывающей каждую клетку. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, опустошенным до самой сути. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться на привычных звуках — отдаленном гуде Ада, криках грешников, музыке, что всегда звучала в его сознании. Но вместо этого его внутренний эфир ловил лишь одно — смутный, тревожный след, исходящий от Люцифера. Эта дурацкая, нежеланная связь, возникшая за три дня их вынужденного соседства, теперь была похожа на незакрытую радиочастоту, с которой доносились помехи чужих эмоций. Он чувствовал холодное эхо разочарования, что витал вокруг Люцифера, как ядовитый туман. Чувствовал острую, как лезвие, боль от невысказанных слов между отцом и дочерью. И глухую, тяжелую ярость, направленную на Лилит. Это было невыносимо. Он, Аластор, всегда контролировал эфир, всегда решал, что транслировать и что принимать. А теперь он был пассивным приемником чужих страданий. С рычанием он попытался мысленно «переключить канал», отсечь этот назойливый сигнал. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем острее становилось восприятие. В какой-то момент ему показалось, что он даже слышит отдаленное эхо стука каблуков Чарли по мраморному полу отеля — быстрых, нервных, будто она убегала от чего-то. «Прекрати, — прошипел он в пустоту, его голос сорвался на хрип. — Это не моя. Это его слабость». Но было поздно. Он уже знал. Знал, что Люцифер вернулся в отель и потерпел фиаско. Знал, что та стена, которую он, Аластор, с таким трудом возводил между собой и всем миром, дала трещину. И через эту трещину просачивался не просто шум. Просачивалось понимание. Люцифер не пошел в свои покои во дворце. Вместо этого он оказался в самой дальней, пыльной мастерской, где когда-то создавал своих первых уточек. Запах старого дерева, лака и пыли был успокаивающим. Здесь не было ни зеркал, ни роскоши, напоминающей о его статусе. Только он и его мысли. Он схватил молоток и кусок металла, намереваясь выковать что-нибудь, выместить всю свою ярость и боль на бездушном материале. Но его руки дрожали. Не от слабости — тело было почти исцелено. От нервного перенапряжения. От стыда. Он с силой швырнул молоток в стену. Тот оставил вмятину и с грохотом упал на пол. «Неудачник, — прошептал он сам себе, глядя на свои дрожащие пальцы. — Не можешь поговорить с собственной дочерью. Не можешь удержать собственную жену. Не можешь даже... даже нормально разозлиться». Образ Аластора всплыл в его памяти. Не тот насмешливый демон с радио, а тот, что сидел в кресле, спящий, с темными кругами под глазами. Тот, чья рана тоже не заживала. И эта мысль — что они сейчас, возможно, испытывают одну и ту же боль, одно и то же бессилие — злила его еще сильнее. Потому что это стирало границы. Потому что делало врага... почти понятным. Внезапно его пронзила острая, короткая волна чего-то чужого. Не боли, а... концентрации. Напряженного, почти отчаянного усилия. Это было похоже на тихий щелчок в его сознании, тот самый, что он почувствовал когда был возле своего дворца.Но на этот раз за ним последовал едва уловимый, искаженный помехами образ: темная комната, блики на стеклах радиоприборов, и силуэт, согнувшийся от боли. Люцифер замер. Это был Аластор. Он был в этом уверен. И он... страдал. Ярость внутри него вдруг нашла новый фокус. Она была направлена не на Лилит, не на себя, не на Чарли. Она была направлена на того, кто посмел быть слабым, когда Люцифер так в нем нуждался. Нуждался как в противнике, как в точке опоры, как в том, кто видел его настоящим и не отвернулся. «Нет, — прорычал он, сжимая кулаки. — Нет. Ты не имеешь права. Ты не имеешь права быть слабым. Не сейчас». Он не хотел ему помогать. Он хотел... он хотел заставить его снова стать тем непробиваемым, ядовитым радиодемоном, который сводил его с ума. Потому что мир, в котором Аластор был уязвим, был миром, перевернутым с ног на голову. Следующие несколько часов были для Аластора новым витком ада. Истощение достигло пика, и его тело начало отказывать. Он не мог сконцентрироваться, чтобы переместиться в тени. Не мог призвать даже самое простое щупальце. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как его собственная статика становится все тише и прерывистее, словно батарейка в старом радиоприемнике садилась на смерть. И сквозь этот угасающий шум он продолжал чувствовать Люцифера. Теперь это была не просто размытая эмоция. Это была целенаправленная, острая ярость. И она была направлена на него. Но не с желанием уничтожить. А с... требованием. Требованием вернуться к норме. «Какая наглость — с трудом подумал Аластор, его губы искривились в подобии улыбки. — Требовать от меня силы... когда сам он...» Мысль оборвалась. Внезапно дверь в его башню, защищенную сотней заклятий, мягко отворилась. Ни взлома, ни магического взрыва. Просто щелчок, и створки распахнулись. На пороге стоял Люцифер. Он не сиял. Не парил. Он просто стоял, одетый в простой, темный костюм, без своих королевских регалий. Его лицо было бледным, а в глазах горел тот самый огонь ярости, который Аластор чувствовал за мили. — Ты, — произнес Люцифер, и его голос был низким и опасным, без тени его обычной пафосности. — Что, черт возьми, ты делаешь? Аластор попытался подняться, опереться на локоть, но его тело не слушалось. Он лишь издал сдавленный звук, когда рана в груди отоздалась резкой болью. — Ваше Величество... — он попытался вложить в голос насмешку, но получился лишь хриплый шепот. — Каким... ветром?... — Не твое дело, — отрезал Люцифер, шагнув внутрь. Его взгляд скользнул по разбитой вазе, по беспорядочно танцующим теням, по Аластору, распластанному на полу. — Встань. — Я... не в настроении для визитов, — выдохнул Аластор, закрывая глаза. Унижение пылало в нем жарче любой лихорадки. Он услышал шаги, приближающиеся к нему. Затем почувствовал, как Люцифер опускается на колени рядом с ним. Ожидал удара. Насмешки. Торжества. Но вместо этого холодные, удивительно сильные пальцы обхватили его запястье. Нежно, но твердо. — Я сказал, встань, — повторил Люцифер, и в его голосе не было ни капли снисхождения. Была лишь та самая ярость, смешанная с чем-то еще. С чем-то, что заставило Аластора открыть глаза. Они смотрели друг на друга — Король Ада, униженный и яростный, и Властитель Эфира, беспомощный и истощенный. Искра между ними, которую они так игнорировали, вдруг полыхала ослепительным светом, жгучей и неоспоримой реальностью. — Ты не имеешь права лежать здесь и угасать, — прошипел Люцифер, его глаза сверкали в полумраке. — Потому что если ты сломаешься... то с кем мне тогда спорить? Кто тогда будет достаточно нагл, чтобы врываться ко мне в душ и кормить меня этой адской кашей? Его слова были абсурдны. Безумны. Но в них была странная, извращенная логика. Аластор почувствовал, как по его руке, все еще сжатой в руке Люцифера, пробежала волна... чего-то. Не исцеляющей энергии Аластора, а чего-то древнего, теплого и безмерно мощного. Это не было ангельской силой. Это была сама суть творения, воля к бытию. Она не залечила его рану, но наполнила пустоту внутри, дав ему опору. Он с силой вдохнул, и впервые за долгие часы его легкие наполнились воздухом без боли. Он смог подняться на локте. Его взгляд встретился с взглядом Люцифера. — Вы... — он поперхнулся, его статика слабо треснула. — Вы невыносимы. Уголок губ Люцифера дрогнул в чем-то, что было очень далеко от улыбки, но и не было гримасой гнева. — Взаимно, — бросил он и отпустил его запястье, поднимаясь на ноги. — Теперь встань. Мы оба знаем, что ты это можешь. Потому что я не потерплю, чтобы моя... — он запнулся, подбирая слово, —... проблема... был слабее меня. Аластор, опираясь на дрожащие руки, медленно поднялся. Он стоял, пошатываясь, но стоял. Они снова смотрели друг на друга, два полюса одного Ада, связанные болью, гневом и чем-то третьим, что не имело имени. За стенами башни бушевал Ад, зрели заговоры Лилит, страдала Чарли. Но здесь, в этой комнате, на несколько мгновений воцарилось хрупкое, яростное и совершенно непрошеное перемирие. Потому что иногда враг, который требует от тебя силы, оказывается единственным, кто не позволяет тебе сломаться.