Холодное поле

Их начало было, как всегда у них, столкновением. Неловкий, внезапны поцелуй после матча, где Исаги в очередной раз вырвал победу из-под носа Кайзера. Не пылкая страсьь, а скорее вызов, переросший в замешательство. - Ты... просто невыносим, - прошипел Кайзер, отстраняясь, но его глаза, обычно полные насмешки, были странно темны. - Я знаю, - выдохнул Исаги, чувствуя, как его сердце стучит о рёбра. Это была самая нелогичная, самая неправильная вещь, которая с ним когда-либо случалась. Их отношения развивались в обстановке скрытности и скептицизма. В "Бастард Мюнхен" об этом знали лишь Ноа и Несс, который, конечно же, принял это с удушающей ревностью и горьким недоверием. Первые месяцы были сказкой в тёмных тонах. Иаги впервые ощуьил, что такое покой рядом с человеком, который был его самым яростным соперником. Кайзер, сбросивший маску вселенского превосходства, оказался человеком с острыми углами, но умеющим быть удивительно нежным в моменты, когда никто не видел. Тихие ночи: Исагиуткнувшийся в широкую, пахнущую чем-то острым и дорогим спину Кайзера. Совместные тренировки: Слова критики, которые теперь звучали не как оскорбления, а как обещание роста. Секрет их первого раза: Это произошло после их первой совместной победы в лиге, в пустой, пропитанной запахом пота и триумфа раздевалке. Это было грубо, быстро, неопытно, как два хищника, не знающих, как примирить свою агрессию с потребностью в близости. Но когда Кайзер, сжав губы, прошептал что-то похожее на "Ты — мой", Исаги почувствовал, что ради этого момента он готов сгореть. Он поверил в эту собственническую, тёмную любовь. ... Шли годы. Их совместная квартира в Мюнхене была стильной, минималистичной, постепенно пустеющей. Звёзды футюола, они достигли зенита славы, но их личное солнце начало меркнуть. Исаги заметил это не сразу, а по тревожным, мелким деталям: Звонки, оставленные без ответа: Раньше Кайзер всегда перезванивал, теперь "О, да, я был занят." Остывший ужин: Исаги, ждущий до полуночи, чтобы услышать, как Кайзер, не глядя ему в глаза, скажет: "Я слишком устал, Исаги. У меня были дела."Отчуждение в постели: Прикосновения стали редкими, а когда случались механическими, лишёнными той первобытной, собственнической страсти, которая была их опорой. Исаги чувствовал холод между их телами, как будто там, где раньше было пламя, теперь лежала ледяная плита. Исаги начал жить в постоянном, ноющем страхе. Он стал тише, старался быть идеальным: готовил любимые блюда, следил за его формой, избегал споров. Он делал всё, чтобы вернуть интерес Кайзера, вернуть того человека, который смотрел на него как на своё единственное сокровище. Но чем больше он старался, тем дальше становился Кайзер. Его взгляды, когда они пересекались, были пустыми, без прежнего огня. Исаги осознал ужасную истину: Интерес Кайзера был к сопернику, а не к партнёру. Он добился Исаги, сломал егл границы, сделал своим. И теперь, когда победа была одержана, когда Исаги был покорён, Кайзеру стало скучно. Исаги перестал быть вызовом, он стал просто фактом в его жизни. Это осознание стало для Исаги удушающей петлёй. Он не хотел, не мог это принять. Он любил его этот мрачный, надменный, но такой желанный образ. В тот день шёл дождь, тяжёлый, осенний ливень, который соответствовал ощущению, царящему в душе Исаги. Он вернулся домой раньше с тренировки из-за лёгкой травмы. Тишина в квартире была оглушительной. Он прошёл в спальню. Дверь была приоткрыта. Сцена была ужасающей в своей обыденности. Кайзер был на их кровати, с ней. Она была красива, равнодушна, просто ещё одно лицо. Исаги не кричал, не ронял ничего. Он просто замер в проёме, чувствуя, как его мир сжимается до одной точки спины Кайзера. В какой-то момент Кайзер почувствовал его присутствие. Он медленно повернул голову. Его глаза скользнули по лицу Исагибледного, с глазами, полными океана невысказанной боли. Кайзер ничего не сказал. Ни слова извинения, объяснения, лжи. Он просто вернулся к своему занятию, его движение было медленным, намеренным, словно он хотел, чтобы Исаги увидел всё. В этом молчании была абсолютная, убийственная жестокость. Это было хуже, чем крик. Это было уничтожение. Это говорило: Ты здесь больше не важен. Ты ничего не значишь. Смотри, как я тебя стираю. Исаги стоял там, пока всё не закончилось. Он смотрел, как Кайзер, закончив, небрежно отмахнулся от девушки, а она, забрав вещи, поспешно вышла, бросив на Исаги взгляд, полный жалкого сочувствия. Когда они остались вдвоём, тишина стала невыносимым физическим весом. Кайзер наконец посмотрел на него. Его голос был ровным, лишённым всяких эмоций, кроме, возможно, лёгкого раздражения. - Теперь ты знаешь. Исаги почувствовал, как что-то треснуло и оборвалось в его груди. Все его попытки, вся его любовь, вся его боль всё было сметено этим равнодушным жестом. Он наконец принял необратимую реальность. - Всё, - прошептал Исаги, и этот единственный звук был мрачнее любого плача. ... Исаги ушёл из их квартиры, но ушёл только затем, чтобы снять маленькую, пустую студию в другом районе Мюнхена. Он не мог уехать из города, где была его карьера, но главное где осталась тень его жизни. Он не стал звонить родителям. Он солгал им, как и всей команде, сказав, что он и Кайзер "взяли паузу" из-за напряжённого графика. Эта ложь стала его единственной защитной стеной. “У меня всё хорошо, мам. Просто очень много тренируюсь.” Это было неправдой. Его тренировки превратились в изнуряющее самоистязание. Он бегал до тех пор, пока ноги не отказывали, он бил по воротам, пока плечи не начинали гореть, но эта физическая боль не могла заглушить боль внутреннюю, которая росла, как ядовитый цветок. Депрессия накрыла его тяжёлой, вязкой волной. Он перестал чувствовать вкус еды, цвета казались серыми, а звуки приглушёнными, словно он находился под водой. Сон: Стал его единственным убежищем. Он спал по 16 часов в сутки, пытаясь избежать бодрствования, которое приносило только боль и воспоминания. Гигиена: Душ стал невыносимым усилием. Иногда он мог не выходить из дома по несколько дней. Одиночество: Он намеренно оттолкнул всех. Бачира писал, Кунигами звонил, некоторое друзья даже хотели прийти но Исаги отвечал односложно, отчуждённо, пока они не сдались. Он не хотел, чтобы его гниющий изнутри мир осквернил их свет. ... Хуже всего были ОБЪЕКТЫ. В его маленькой студии не было ничего их совместного, но в его голове каждая вещь превращалась в триггер. Простая белая кружка напоминала ему о той, из которой Кайзер пил свой утренний кофе. Дешёвое одеялоо тяжести его руки на нём ночью. Он забрал вещи из старой квартиры. В котором уже не кто не живёт... Серебряный брелок, который они купили в поездке. Сломанная рамка для фото. Старая футболка Кайзера, всё ещё пахнущая им. Эти вещи были его пыткой. Сначала он впадал в бешенство. Он брал брелок и с силой швырял его о стену, пока металл не деформировался. Он рвал футболку, крича в пустоту, ненавидя эту тень, которая всё ещё обволакивала его. Но потом приходило опустошение. Исаги садился на пол, и его охватывала паническая потребность вернуть это. Он находил брелок, медленно выпрямлял его пальцами. Он брал разорванную ткань и неумело сшивал её толстыми, неровными стежками, превращая разрыв в уродливый, но целый шрам. - Я могу всё вернуть, - шептал он в темноте. - Если я соберу это заово, может быть, я смогу собрать и его. Этот цикл разрушения и восстановления повторялся изо дня в день. Исаги жил, привязанный к фантому, состоящему из битых осколков, которые он постоянно склеивал. Он сам превращался в такой же предмет — разбитый, но отказывающийся распасться. Прошло несколько месяцев. Наступила зима. Исаги перестал отвечать даже на редкие сообщения. Он жил в полумраке, шторы всегда были плотно задёрнуты. Он ел только чтобы выжить, а его тело становилось исхудавшим и слабым. Его глаза, эти когда-то блестящие, полные жажды, глаза футбольного гения, теперь были пустыми, покрытыми пеленой. В них не было света. На одном из немногих матчей, где Исаги всё ещё присутствовал (Ноа заставлял его), он увидел Кайзера. Кайзер выглядел триумфально, улыбался, наслаждался славой. Он был целым, невредимым. Кайзер увидел Исаги. Он кивнул, равнодушно, без издевки, как будто Исаги был старым знакомым, а не человеком, которого он сломал и бросил гнить. В его взгляде не было ни сожаления, ни чувства вины. Это был последний удар. Исаги понял, что Кайзер абсолютно счастлив без него. Он вернулся в свою студию и сел на пол. Он посмотрел на сшитую им футболку, на выпрямленный брелок. Впервые за всё это время он понял, что ничего нельзя собрать заново. Любовь была не вещью, которую можно склеить. Она была умершим чувством, и он жил в постсмертном мире... Он больше не плакал. Он просто сидел. Дни сменялись ночами. Он не чувствовал ни голода, ни холода, ни даже ненависти. Исаги Йоичи, тот, кто видел свет в каждом движении на поле, тот, кто всегда находил путь к воротам, перестал видеть свет жизни. Он стал тенью, воспоминанием о том, кем он был. Он был похоронен в тишине и темноте, и никто не знал, где искать могилу. Исаги ушёл из футбола. Сначала он пропустил несколько тренировок из-за "болезни", затем прислал Ноа короткое, обтекаемое сообщение о бессрочном отпуске. Мир принял это с удивлением, но без лишнего шума звёзды иногда выгорают. В своей маленькой студии Исаги закрылся. Он не отвечал на звонки, не открывал дверь. Его существование превратилось в медленное, тягучее угасание. Он больше нн собирал осколки; он просто лежал, позволяя пыли и мраку поглотить себя. Внешне он стал призраком: измождённый, бледный, с глубокими тенями под глпзами.... Тем временем, Кайзер начал тонуть. Поначалу, после ухода Исаги, он испытал лишь облегчениесвободу от "обузы" отношений, от постоянной необходимости бороться и утверждать своё превосходство. Он вернулся к своему прежнему образу жизни: слава, случайные связи, высокомерие. Но скоро он понял, что ничто не приносит удовлетворения. Каждая девушка была копией, лишённой той острой, ядовитой искры, которую имел Исаги. Его победы на поле стали пустыми. Ему не хватало того глаза, который смотрел на него с вызовом и пониманием одновременно. Он пытался заглушить эту нарастающую пустоту работой и новыми интрижками, но каждый раз, просыпаясь один в огромной, тихой квартире, Кайзер чувствовал, что он жалкий, одинокий дурак.... Он бросил любовь всей своей жизни... Кайзр знал о своих проблемах: о страхе привязанности, о потребности постоянно быть на вершине, о том, что он сам не осознавал, как сильно Исаги стал его опорой. Он знал, что его измена была не желанием другой, а саботажем попыткой разрушить единственную вещь, которая делала его уязвимым. Это осознание не отменяло его вины, но усиливало его отчаяние. Он начал искать Исаги. Это было сложно, ведь Исаги никому не оставил своего нового адреса. Кайзер подключил всех: частных детективов, старые контакты. Проходили мучительные недели его поисков, наполненные виной и страхом. Наконец, его детектив нашёл адрес. Маленький, неприметный дом. Кайзер сорвался с место. Он мчался по городу, его сердце колотилось не от адреналина, а от страха и последней надежды. Он должен был увидеть его, объяснить, умолять о прощении, доказать, что он всё исправит. Он резко затормозил, паркуя свой дорогой автомобиль в переулке. - только вперёд, - прошептал, он, выходя из машины. Он сделал несколько шагов и замер. На другой стороне улицы, прямо под фонарём, шёл Исаги. Он шёл из маленького круглосуточного магазина. Кайзер оцепенел. Это был не Исаги. Это была его бледная, измождённая оболочка. Футболка болталась на нём, волосы были неаккуратно подстрижены. Он выглядел умирающим. В руках Исаги был одинокий, дешёвый полиэтиленовый пакет. В нём одна пачка сигарет и одна бутылка дешёвого алкоголя. Не для веселья. Для забвения. Исаги шёл медленно, его взгляд был прикован к асфальту. Он вышел на дорогу. В этом районе было тихо, машин почти не было. Но он шёл, не глядя по сторонам, его глаза были пусты. Он не видел окружающего мира. Кайзер открыл рот, чтобы крикнуть: "Исаги! Стой!" Но он не успел. Сзади, на слишком большой скорости, появилась машина. Водитель, вероятно, отвлёкся, не заметив пешехода, затерявшегося в ночи. Кайзер увидел только вспышку фар, удар и ужасающий, глухой звук. Тело Исаги, лишённое всякого сопротивления, подбросило в воздух, а затем оно тяжело упало на мокрый асфальт. Пакет с сигаретами и алкоголем покатился в сторону, содержимое разлетелось. Кайзер стоял, парализованный ужасом. Сцена была безжалостной, необработанной, абсолютно финальной. Он бросился вперёд, перебегая дорогу, не чувствуя ничего. Он рухнул на колени рядом с телом Исаги. Из разорванной губы Исаги текла тонкая струйка крови. Его глаза были открыты, и в них не было ни страха, ни боли, только тотальное отсутствие жизни. Кайзер схватил его за холодную руку. Он кричал, неразборчиво, истерически. - Нет! Нет..., Исаги! Я… я дурак! Я вернулся! Я люблю тебя! Слышишь?! Я… Но в ответ была только тяжёлая, окончательная тишина, прерываемая лишь шумом приближающихся сирен и всхлипами Кайзера, который прижимал безжизненное тело к себе. В его последнем взгляде не было ни ненависти, ни прощения, лишь улыбка, и те самые давные чувство объятий любимый. Исаги просто ушёл, в самый момент, когда Кайзер осознал, что потерял всё. Конец.