camp season

Сегодня — 28 августа. Воздух в Сеуле уже начал понемногу остывать, пропитываясь предчувствием осени и близостью учебного года, но Юнги было плевать на начало нового семестра, учебники и расписания. Всё это казалось декорациями к чужой, неважной жизни. Его сердце билось в совершенно ином ритме, потому что сегодня настал тот самый день — день выписки Чимина. Позади остался целый месяц, который казался Юнги бесконечной полосой препятствий. Месяц жёстких больничных ограничений, когда их время было расписано по минутам визитов, а близость измерялась короткими переписками и ночными звонками, когда голос в трубке был единственной нитью, связывающей их в темноте. За это время они сблизились так сильно, что Юнги порой не понимал, где заканчиваются его собственные мысли и начинаются чувства Чимина. Тот стал для него кем-то большим, чем просто близкий человек — он стал его продолжением, его лучшим другом.  Их отношения за это время приобрели странный, почти платонический оттенок. Это была близость душ, возникшая из невозможности коснуться друг друга так, как хотелось бы. Из-за бинтов, трубок, слабости Чимина и строгих взглядов медсестёр, их контакты ограничивались переплетением пальцев и осторожным поглаживанием по плечу. Юнги ловил себя на горькой мысли, что он уже и не помнит, когда в последний раз целовал эти губы по-настоящему. Физическое влечение отошло на второй план, уступая место какой-то запредельной нежности, но жажда просто прижаться к нему, ощутить его дыхание на своей коже, не боясь причинить боль, росла внутри Юнги с каждым часом. Он ждал этого дня с замиранием сердца, лелея внутри хрупкую надежду, что сегодня всё бесповоротно изменится. Стерильный барьер больничных правил, превративший их близость в нечто бесплотное и осторожное, должен был наконец рухнуть. Он до боли в груди жаждал снова коснуться Чимина не как хрупкого пациента или хорошего друга, а как парня — собственнически, уверенно, ощущая ответный жар кожи, а не холод медицинских простыней. Отныне и навсегда он хотел, чтобы между ними не осталось ни одной запретной зоны. В этом месяце Юнги медленно, шаг за шагом, учился дышать полной грудью, привыкая к вкусу настоящей, а не навязанной жизни. Дисциплина и спорт всё ещё оставались частью его будней, но их природа в корне изменилась: теперь тренировки были его личным выбором, способом выплеснуть энергию, а не попыткой угодить отцу. С профессиональным плаванием было покончено раз и навсегда — эта глава закрылась с громким треском. Теперь Юнги появлялся в бассейне лишь как зритель, когда нужно было поддержать друзей на соревнованиях, и, глядя на блики воды, он больше не чувствовал удушья. Разумеется, ни о каком одобрении не могло быть и речи. Его отношения с отцом, которые и прежде напоминали натянутую до звона струну, теперь не просто лопнули — они превратились в пепел. Юнги физически ощущал, как в глазах отца он окончательно перестал существовать как личность, достойная внимания или вложений. Он стал для него досадным разочарованием, чужаком, на которого больше не имело смысла тратить даже гнев. Но прежде чем наступило это ледяное безразличие, случился скандал, который Юнги ещё долго будет видеть в кошмарах. В тот вечер стены кабинета словно сузились, сдавливая грудную клетку. Впервые за все шестнадцать лет отец не ограничился холодными упрёками и властным тоном. В какой-то момент, когда Юнги твёрдо повторил, что его жизнь больше не принадлежит чужим планам, отец сорвался. Он поднял на него руку — впервые в жизни. Увесистая, болезненная пощёчина наотмашь обожгла лицо, и звук удара показался Юнги оглушительным в этой тесной комнате. Его голову резко дёрнуло в сторону, в ушах зазвенело, а мир перед глазами опасно качнулся. Юнги едва не потерял равновесие, вынужденный инстинктивно вцепиться в край стола, чтобы устоять на ногах. Щека горела невыносимым, пульсирующим жаром, но гораздо страшнее была та пустота, которая мгновенно заполнила всё внутри. Глядя на тяжело дышащего отца, Юнги понял одну важную вещь: эта пощёчина не была воспитательным жестом. Это был жест бессилия человека, который понял, что окончательно потерял контроль над своим «проектом». Выпрямившись и встретившись с отцом взглядом, Юнги осознал — теперь их не связывает ничего, кроме общей фамилии и этого жгучего следа на лице. Теперь к слову о тех, кто был рядом: его привычный круг общения прошёл через тихую трансформацию. В их устоявшуюся, спаянную годами четвёрку органично вписалось пятое, недостающее звено — Джихе. Раньше Юнги намеренно разделял свои миры, предпочитая гулять с ней только вдвоём. Он боялся глупых, сальных шуточек от Намджуна или Хосока о том, что они «прекрасная парочка», и оберегал девушку от этих неловких моментов. Но теперь всё было иначе. Когда правда о Чимине перестала быть тайной, когда его чувства были выставлены на свет и приняты, необходимость прятать подругу отпала сама собой. Юнги больше не нужно было оглядываться и шифроваться. Он искренне хотел, чтобы Джихе стала полноценной частью его новой реальности, полноправным участником их будней наравне с Намджуном, Чонгуком и Хосоком. Он хотел, чтобы люди, которых он любит, наконец-то узнали друг друга, создавая тот самый фундамент жизни, который он строил сам, кирпичик за кирпичиком.

***

10:19 Юнги стоял у высокого стеклянного входа в госпиталь, окружённый компанией друзей Чимина, которая за этот бесконечный месяц стала ему слишком уж привычной. Ожидание в этих стенах всегда было пропитано тревогой, но сегодня воздух казался наэлектризованным предвкушением. Ребятам было настолько невтерпёж наконец-то обнять друга, что они превратили всю поездку сюда в один сплошной цифровой марафон. Даже сейчас они продолжали держать телефон перед собой, не разрывая видеосвязь ни на секунду. Юнги со стороны наблюдал за тем, как на небольшом экране в руках Тэхёна мелькало бледное, но сияющее лицо Чимина. Они болтали обо всём на свете: о спортивных новостях, о том, какую еду закажут позже, и о том, как сильно изменился город за это время. Громкие голоса парней заполняли пространство, перебивая друг друга, а Чимин на той стороне экрана лишь тихо смеялся, морщась от привычной боли в боку, и медленно перекладывал свои немногочисленные вещи в сумку. Он видел через объектив камеры, как Чимин бережно закрывает пустые шкафчики и бросает прощальный взгляд на заправленную больничную койку. Это было похоже на трансляцию возвращения к жизни в прямом эфире. Каждый его жест — то, как он складывал зарядку или поправлял футболку — был для них сигналом: кошмар закончился. Наблюдая за этим процессом освобождения, Юнги чувствовал, как внутри него расслабляется тугая пружина, которая держала его в напряжении все эти долгие дни. Осталось всего несколько минут, и этот хрупкий образ с экрана наконец-то материализуется здесь, на пороге, чтобы больше никогда не исчезать. Долго томиться в ожидании не пришлось. Спустя каких-то пять минут в глубине широкого коридора первого этажа показался знакомый силуэт. Чимин шёл медленно, осторожно ступая по глянцевому полу, а рядом с ним шагал медбрат, нагруженный его сумками. Лицо Чимина скрывала медицинская маска, но по тому, как собрались в лучики морщинки у его глаз, было ясно — он улыбается так широко и искренне, как не улыбался за весь этот месяц. Тэхён, Инсон и Сокджин сорвались с места одновременно, едва завидев друга. Они буквально окружили его живым кольцом, наполняя тишину вестибюля шумными, восторженными возгласами. Это были те самые дружеские объятия, в которых так много тактильной поддержки: бережные похлопывания по плечу, осторожные прикосновения, смех и наперебой летящие вопросы. Парни хихикали, подкалывали Чимина, стараясь скрыть за шутками то, как сильно они на самом деле за него боялись всё это время. Юнги же остался стоять поодаль. Он застыл на месте, словно невидимая преграда мешала ему примкнуть к этой общей радостной суете. Он наблюдал за ними, и внутри него боролись два чувства: бесконечное облегчение от того, что Чимин наконец на ногах, и внезапно нахлынувшая, парализующая неловкость. Когда первая волна бурных приветствий чуть утихла, Чимин, словно почувствовав его присутствие через толпу друзей, поднял голову и нашёл Юнги взглядом. В этот момент всё самообладание Юнги рассыпалось в прах. Он смутился, как маленький мальчик, пойманный на чём-то сокровенном. Стоял, тупо уставившись в ответ, и ещё глубже прятал руки в карманы куртки, словно пытаясь занять в этом мире как можно меньше места. В этот миг он выглядел почти как случайный прохожий, который по ошибке забрёл на чужую встречу и теперь не знает, чего от него ждут и имеет ли он право сделать хотя бы один шаг навстречу. — Так и будешь там стоять? — голос Чимина прозвучал приглушённо из-за плотной ткани маски, но Юнги не нужно было видеть его губы, чтобы понять: тот улыбается. В интонации скользнула та самая знакомая, лукавая искорка — дерзкий вызов, который всегда безотказно выбивал у Юнги почву из-под ног и заставлял его сдаваться без боя. Тэхён, Инсон и Сокджин, мгновенно уловив смену настроения, синхронно отступили на пару шагов. Они переглядывались между собой, обмениваясь многозначительными ухмылками и не скрывая иронии по поводу внезапно сгустившейся вокруг «романтической атмосферы». Юнги почувствовал, как к щекам приливает жар, и лишь сильнее нахмурился, пытаясь скрыть за маской недовольства своё тотальное смущение. Всё же он заставил свои ватные ноги двигаться. Юнги медленно побрёл к блондину, сокращая разделявшее их расстояние, пока не оказался в его личном пространстве. Он не стал заключать парня в бурные объятия — Чимин всё ещё казался слишком хрупким, почти прозрачным в этом резком свете вестибюля. Вместо этого Юнги склонился к самому его уху, касаясь своей маской светлой пряди волос, и прошептал так тихо, чтобы эти слова утонули в шуме больничного холла, предназначенные только для одного человека: — Мои родители на работе до позднего вечера. Поедешь ко мне? В этом предложении было всё: и невысказанное «я соскучился», и отчаянная потребность наконец-то остаться без свидетелей, и обещание безопасности. Юнги неспеша отстранился, замирая в нескольких сантиметрах от лица Чимина, и принялся внимательно, почти жадно изучать его реакцию. Он увидел, как под маской напряглись скулы и как поджались чужие губы. Уверенность Чимина, с которой он только что подначивал Юнги, испарилась в одно мгновение. Теперь роли поменялись: настал черёд Чимина смущаться. Он отвёл взгляд, его ресницы мелко задрожали, а на бледных скулах проступил едва заметный розовый оттенок. В этой тишине между ними, посреди суеты и взглядов друзей, Юнги понял, что этот короткий вопрос значил для них обоих гораздо больше, чем просто приглашение в гости. Это было начало их первой настоящей свободы. — К тебе? — переспросил Чимин так тихо, что звук едва не затерялся в шорохе шагов проходящих мимо людей. Он наконец поднял взгляд, и в его глазах Юнги увидел нерешительность, борющуюся с огромным, почти детским желанием просто спрятаться в безопасном месте. — Мы будем… только вдвоём? Юнги кивнул, не сводя с него глаз. Ему было всё равно, что друзья за их спинами уже начали о чём-то шептаться и подталкивать друг друга локтями. В этот момент мир сузился до этого маленького пятачка в холле госпиталя. — Поеду, — выдохнул Чимин, и его глаза снова заискрились тем самым мягким светом, который Юнги так боялся потерять. Тэхён, взяв на себя роль организатора, быстро распределил всех по машинам, вызвав такси до Хондэ. В это время дня район только начинал просыпаться: утреннее солнце заливало широкие улицы, отражаясь в витринах закрытых пока клубов, а воздух был свежим и ещё не пропитанным городским зноем. Ребята планировали устроить настоящий праздничный завтрак — найти уютную круглосуточную забегаловку, заказать гору горячих закусок и вдоволь наесться, чтобы наконец-то вытравить из Чимина саму память о пресной больничной диете. Громкий смех парней разносился по ещё полупустым переулкам, а вид Чимина, который с детским восторгом рассматривал яркие вывески, заставлял Юнги чувствовать, что всё наконец-то налаживается. В половине третьего дня, когда город уже вовсю кипел в лучах полуденного солнца, Чимин тепло попрощался с ребятами. Он по очереди прижимал их к себе, вкладывая в эти объятия всю ту благодарность, которую не мог выразить словами за долгие недели одиночества в палате. Обещание встретиться завтра — уже без больничных запахов и масок — звучало для них всех как самая важная клятва уходящего лета. Вскоре они с Юнги уже сидели в вагоне электрички. В это время дня транспорт был почти пустым: лишь редкие пассажиры, уткнувшиеся в экраны своих телефонов, и мерный, убаюкивающий перестук колес по рельсам. Все сумки и пакеты Чимина Юнги непоколебимо забрал себе, нагрузив плечи и руки так, что почти не мог пошевелиться. Он ни за что на свете не позволил бы Чимину поднимать что-то тяжелее телефона — одна только мысль о том, что тот может вновь почувствовать ту режущую боль в боку, заставляла Юнги инстинктивно закрывать его собой от всего мира. Сидеть вот так, бок о бок на жёстком сиденье вагона, было до странности, до дрожи в пальцах непривычно. Сейчас их не окружали шумные друзья, создававшие защитный кокон из шуток; не было медперсонала или вожатых. Они остались вдвоём в самом сердце огромного, равнодушного Сеула. Это была не территория лагеря со своими бесконечными запретами, а реальная, пугающе свободная жизнь. Эта непривычность давила на Юнги. Он чувствовал тепло плеча Чимина даже через ткань своей куртки, и эта физическая близость без свидетелей снова заставляла его сердце сбиваться с ритма. Он вновь ощутил ту самую неловкость, которая всегда настигала его, когда нужно было быть просто собой, а не «сильным и холодным Юнги». Он не знал, куда деть взгляд, и лишь крепче сжимал лямки чужих сумок, боясь, что если он заговорит, то голос выдаст всё то волнение, которое он так отчаянно пытался скрыть за маской спокойствия. Каждый раз, когда Чимин оборачивался к нему, чтобы просто подарить мимолётную, светлую улыбку, Юнги казалось, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди прямо на холодный пол вагона. Пульс отдавался в висках оглушительным набатом: он вёз человека, от которого был без ума, к себе домой. Это казалось каким-то прекрасным, пугающим безумием. Мысль о том, что через считанные минуты Чимин переступит порог его квартиры и они останутся абсолютно, оглушительно наедине, заставляла Юнги гулко сглатывать застрявший в горле ком. Для него подобное событие было абсолютной новинкой, неизведанной территорией. Когда приводишь домой друзей, всё заранее понятно и предсказуемо: приставка, чипсы, пустая болтовня. Но сейчас ситуация была принципиально иной. Это не был визит друга. От одной только попытки представить Чимина в своей комнате — того, как он коснётся его вещей, как сядет на его кровать, как его клубничный аромат заполнит всё пространство между стен — у Юнги приятно и сладко скрутило внизу живота. Он чувствовал, как по коже пробегает электрический разряд предвкушения. В голове навязчивым эхом билась единственная мысль: возможно, сегодня, спустя столько недель ожидания и боли, он наконец-то снова вспомнит вкус чужих губ. — Можешь разуться тут… проходи, эм, я заварю нам чай, — засуетился он, торопливо скидывал с плеч тяжёлые сумки. Пакеты с глухим стуком оседали на пол, а сам он уже готов был сорваться в сторону кухни, лишь бы занять руки делом и не утонуть в этой звенящей тишине. — Да постой ты, — Чимин негромко, по-доброму рассмеялся, и этот звук, такой живой и домашний, заставил Юнги замереть. Чимин мягко, но уверенно перехватил его за рукав куртки, заставляя развернуться к себе. В полумраке прихожей его глаза лучились каким-то особенным, дразнящим светом. — Может, ты сначала всё-таки отведёшь меня в свою комнату? Нет? — Чимин едва заметно прикусил нижнюю губу, и этот мимолётный жест заставил Юнги нервно усмехнуться, чувствуя, как по спине пробежал электрический разряд. — Ты даже куртку снять не успел, а уже собрался бежать на кухню, — продолжал подначивать его Чимин. Он подошёл вплотную, и Юнги затаил дыхание, ощущая знакомый приятный аромат. Чимин потянулся к замку его бомбера и тонкими, всё ещё бледными пальцами медленно потянул собачку вниз. Юнги стоял как вкопанный, наблюдая, как парень уверенно расстёгивает молнию и аккуратно снимает с него верхнюю одежду, оставляя его в одной футболке и совершенно беззащитным перед этим напором. Боже, как он это делает? В голове Юнги не укладывалось: этот человек впервые зашёл в его дом, он месяц провёл на больничной койке, но стоит ему оказаться рядом, как он тут же берёт всё под свой контроль. Он распоряжался в этом пространстве так естественно, словно бывал здесь тысячи раз, и Юнги, всегда такой закрытый и независимый, готов был беспрекословно подчиниться этой мягкой, но властной силе. — Комната… — сипло выдавил из себя Юнги, наблюдая за тем, как Чимин вешал его вещь на крючок. — Да, пойдём. Она в конце коридора. Когда Чимин переступил порог его комнаты, Юнги, повинуясь какому-то древнему инстинкту защиты своего личного пространства, машинально закрыл за ними дверь. Щелчок замка в тишине прозвучал неожиданно громко. Он осознал нелепость этого жеста только в тот момент, когда перехватил взгляд Чимина. Тот едва заметно приподнял бровь, и уголки его губ поползли вверх в многозначительной, понимающей ухмылке. Юнги почувствовал, как уши начинают гореть, но Чимин милосердно не стал его подкалывать — он просто переключил всё своё внимание на изучение «тайного убежища» Юнги. Блондин двигался по комнате медленно, словно впитывал саму атмосферу этого места. Он с неподдельным, почти детским интересом рассматривал старые плакаты на стенах, корешки книг и коллекцию виниловых пластинок. Его взгляд задержался на пожелтевших стикерах-пометках, которые Юнги когда-то в порыве вдохновения клеил прямо над рабочим столом — обрывки мыслей, цитаты, какие-то безумные схемы. Для Чимина это было сродни расшифровке кода души парня. — Твоя гитара… — вдруг восторженно выдохнул Чимин. Он замер, увидев инструмент. Гитара больше не сиротствовала в пыльном углу у шкафа, забытая и брошенная. Теперь она стояла на почётном месте у самой кровати, сияя в лучах дневного света. Юнги потратил полночи, чтобы привести её в порядок, и теперь на грифе поблёскивали совершенно новые, ещё не тронутые игрой струны. Юнги коротко, почти смущённо кивнул, не зная, куда деть руки. А Чимин, не в силах удержаться, протянул ладонь и кончиками пальцев коснулся деки, медленно проведя по струнам. Тонкий, мелодичный звон заполнил комнату, заставляя воздух завибрировать. — Так что, сыграешь мне? — Чимин лукаво и с какой-то отчаянной, искренней надеждой оглянулся на него через плечо. В этом взгляде было столько веры в него, что у Юнги на мгновение перехватило дыхание. Юнги лишь тихо усмехнулся, преодолевая разделявшее их расстояние одним уверенным шагом. Оказавшись почти вплотную, он заглянул в эти сияющие глаза, в которых сейчас отражался он сам. — Я… если честно, ещё не придумал, что именно сыграть, — признался он, и его голос прозвучал низко и мягко. — Но я придумаю. Чимин выпрямился, и этот простой жест показался Юнги невероятно грациозным. Парень медленно заправил за ухо прядь волос, которая теперь выглядела как причудливый градиент: яркий, выцветший блонд на концах резко контрастировал с глубоким, почти угольным цветом отросших корней. Этот тёмно-каштановый оттенок, пробивающийся сквозь искусственную белизну, был живым напоминанием о том, сколько времени прошло и как сильно всё изменилось. — Ловлю тебя на слове, — мягко произнёс Чимин, и в его голосе не было требования, лишь тихое предвкушение. Он спокойно обошёл Юнги, продолжая своё неспешное исследование комнаты, словно листая страницы личного дневника, к которому ему наконец-то разрешили прикоснуться. Внезапно Чимин замер перед рабочим столом. Его внимание привлекли несколько одиноких гвоздиков, вбитых в стену на уровне глаз. Они выглядели странно и неуютно — голые металлические шляпки на фоне обоев, словно шрамы от чего-то, что было вырвано с корнем. — Что здесь висело? — поинтересовался он, оборачиваясь к Юнги с лёгким любопытством, которое ещё не успело смениться осознанием. — Мои медали, — сухо, почти безжизненно отчеканил Юнги. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Воздух словно стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Чимин тут же осёкся. Он увидел, как застыло лицо Юнги, как потемнел его взгляд, и моментально считал эту волну горечи. Не задавая лишних вопросов и не пытаясь утешить, он просто опустил глаза и нарочито внимательно принялся изучать какую-то мелочь на столе — старую ручку или случайный листок бумаги. Он деликатно отступил, давая Юнги пространство, чтобы тот мог справиться с нахлынувшей тенью прошлого. Юнги почувствовал в этот момент острую, пронзительную благодарность. Ему меньше всего на свете хотелось сейчас выслушивать правильные, мотивирующие слова, когда у них наконец-то появилась возможность по-настоящему побыть наедине друг с другом. — Знаешь, в больнице… я много думал… — тихо начал Чимин, пока его пальцы бесцельно перебирали мелкие безделушки на рабочем столе Юнги, словно он пытался найти в них опору. — Там ведь почти ничего нельзя было делать, Юнги. Только смотреть в потолок и думать, думать, думать… — он слабо, почти болезненно усмехнулся своим мыслям и всё-таки заставил себя развернуться к парню. Взгляд Чимина был затуманенным, в нём плескалась такая концентрированная печаль, что Юнги физически ощутил, как в груди сплетается тугой узел. — Я думал о том, как должно быть тяжело тебе было в день соревнований… А меня не было рядом, — его лицо поникло, а нижняя губа предательски дрогнула. Он тут же до боли закусил её, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции, и поспешно отвёл взгляд куда-то вглубь комнаты, в тени углов, лишь бы не сталкиваться с Юнги глазами. — Я много плакал по ночам от того, как сильно хотел быть с тобой, а не торчать в больничной койке, словно какое-то грёбаное комнатное растение, — голос Чимина окончательно сорвался, превратившись в едва различимый хрип. Юнги застыл напротив него, оглушённый этой внезапной лавиной чужой боли и преданности. Он стоял, не в силах пошевелить и пальцем, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Все его слова казались ему сейчас мелкими, никчёмными и пустыми на фоне той искренности, которую Чимин только что выплеснул в пространство его комнаты. Юнги сделал один-единственный, бесконечно неуверенный шаг вперёд, сокращая то пугающее расстояние, что всё ещё разделяло их. Он слегка наклонил голову вбок, отчаянно пытаясь поймать ускользающий, полный боли взгляд Чимина, выманить его из той бездны вины, в которую тот сам себя загнал. — Слушай… но ведь даже если бы ты был там, на соревнованиях, мне же всё равно было бы плохо. Чимин, вздрогнув, наконец поднял голову. Их взгляды встретились — столкнулись с такой силой, что в воздухе, казалось, затрещали невидимые разряды. Чимин смотрел на него широко распахнутыми, влажными глазами, и в этом взгляде читалось внезапное, болезненное прозрение. Словно Юнги только что сорвал повязку с его глаз, заставляя увидеть беспощадную правду. Ведь Юнги был прав. Горько, угнетающе прав. Как бы отчаянно Чимин ни любил, как бы сильно ни желал стать для него щитом, он не смог бы в одиночку спасти Юнги от той тьмы, что прорастала в нём долгими годами. Никакое присутствие рядом, никакие нежные слова не могли мгновенно разрушить ту бетонную стену ожиданий, которую воздвиг его отец, и то ледяное безразличие, в котором Юнги привык существовать. Это осознание ударило по ним обоим: Чимин не был виноват в том обмороке, как не был и всесильным лекарством. Паническая атака была финальным аккордом многолетней симфонии давления, и Чимин, при всей своей искренности, был лишь свидетелем этой катастрофы, а не её причиной или спасителем. Сейчас, стоя посреди этой комнаты, они оба вдруг поняли: их любовь не может переписать прошлое, она может только помочь выжить в настоящем. Юнги смотрел на Чимина и видел, как тот медленно, с трудом принимает эту мысль, освобождаясь от непосильного груза ответственности за чужую сломленную душу. — Прости… я дурак, — голос Чимина сорвался, превратившись в едва слышный, надтреснутый шёпот. Он поспешно спрятал лицо в ладонях, словно пытаясь отгородиться от всего мира и скрыться от нахлынувшего, обжигающего чувства стыда за свою слабость и эти непрошеные слёзы. Юнги почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось. Ему категорически, до дрожи в пальцах не понравилось то, что Чимин сейчас чувствовал себя глупо. Это было в корне неправильно — видеть, как этот сильный и дерзкий парень буквально рассыпается на части от ложного чувства вины. — Перестань. Слышишь? Это неправда, — голос Юнги прозвучал мягко, но в нём слышалась непоколебимая твёрдость. Медленно опустившись на самый край кровати, он ощутил, как под ним прогибается матрас. Юнги протянул руку к Чимину, раскрывая ладонь и замирая в ожидании. Этот жест был безмолвным приглашением в его личное пространство. — Иди сюда, — повторил он уже тише, почти нежно. — Сядь со мной. Юнги не сводил взгляда с дрожащих плеч блондина, терпеливо ожидая, когда тот найдёт в себе силы отнять руки от лица. Он хотел показать ему, что здесь, в этой комнате, Чимину больше не нужно извиняться за свои чувства. Здесь нет места стыду или долгу — только им двоим и той тишине, которая наконец-то стала лечебной. Он готов был ждать столько, сколько потребуется, лишь бы Чимин почувствовал: он не один, и его слабость здесь принимают так же безусловно, как и его силу. Наконец, парень сделал это — неуверенно, почти невесомо положил свою ладонь в руку Юнги. Тот мгновенно, словно боясь, что этот момент ускользнёт, сжал его пальцы в своих, чувствуя их прохладу и едва уловимую дрожь. Когда Чимин, осторожно поддавшись этому движению, опустился рядом с ним на край кровати, Юнги ощутил, как воздух в комнате наконец перестал быть свинцовым. — Мы оба с тобой отмучились по первое число, — начал Юнги, и его голос, низкий и хриплый от переполнявших его чувств, заполнил пространство между ними. — Давай теперь не будем думать о прошлом? Ну, по крайней мере, обо всём том пиздеце, который происходил раньше. Как тебе идея? Слова Юнги подействовали на Чимина как долгожданное лекарство. На его лице, ещё бледном и хранящем следы недавних страданий, мгновенно вспыхнула, осветив всё вокруг, та самая яркая улыбка, по которой Юнги так невыносимо тосковал. Это было похоже на первый луч солнца после затяжного шторма. Чимин быстро, почти суетливо вытер остатки слёз внутренней стороной свободной ладони, словно смахивая с себя последние тени лагеря и больничных будней. Он посмотрел на Юнги с такой беззащитной надеждой и нежностью, что у того на мгновение перехватило дыхание. Теперь уже Чимин сам сжал пальцы Юнги — крепко, почти до боли, словно закрепляя их негласный уговор. Но уже через секунду он внезапно выпустил его руку и стремительно развернулся к нему всем корпусом. Его движения, несмотря на недавнюю травму, были наполнены той самой кошачьей грацией, которая всегда выбивала Юнги из колеи. Теперь Чимин сидел прямо напротив, заставляя Юнги столкнуться с собой лицом к лицу, не оставляя путей для отступления. — Ты вообще собираешься показывать мне, как сильно ты скучал? — Чимин склонил голову набок, глядя на него с напускным, пугающе невинным любопытством. — Или для чего мы здесь, Юнги? Просто пить чай? Юнги буквально оцепенел. Эта молниеносная, хитрая смена настроения — от пронзительных слёз к откровенному, дерзкому флирту — парализовала его волю. В голове на мгновение воцарился хаос. Взгляд Чимина, затуманенный то ли остатками лекарств, то ли пробуждающимся азартом, скользил по его лицу, задерживаясь на губах. Внутри Юнги развернулась настоящая война. Стоит ли ему продолжать играть в эту привычную роль холодного недотроги, пытаясь сохранить остатки самообладания в собственной спальне? Или же, наконец, отбросить все маски, признать своё поражение и открыто заявить о том, как сильно он хочет этого человека? Воздух между ними задрожал от электрического напряжения. Юнги видел, как Чимин ждёт ответа, как он буквально провоцирует его на действие, и чувствовал, что его терпение, копившееся долгий месяц в больничных коридорах, вот-вот окончательно лопнет. Он слишком долго ждал этого момента, чтобы сейчас просто промолчать. — Да ты извращенец… я же твой «двоюродный брат», — Юнги не выдержал и выдавил из себя эту шутку, напоминая о тех нелепых и абсурдных условиях, на которых ему вообще позволяли проходить в палату к Чимину. Чимин на мгновение замер, а затем невольно прыснул, прикрывая рот ладонью. Секунду спустя его плечи затряслись, и он разразился звонким, искренним смехом, который эхом отразился от стен комнаты. Юнги, не в силах сопротивляться этому заразительному звуку, подхватил его смех, чувствуя, как напряжение в плечах наконец-то спадает. Однако где-то на задворках сознания Юнги отозвалось лёгким уколом печальное осознание. Он смотрел на смеющегося Чимина и понимал: возможно, своей неловкой шуткой он только что вдребезги разбил ту хрупкую, обволакивающую интимную атмосферу, которая только-только начала создаваться между ними в полумраке комнаты. Весь тот электрический разряд, томительное ожидание и невысказанное «хочу», что витало в воздухе секунду назад, казалось, растворилось в этом дружеском хохоте. Юнги внутренне выругался: он так долго ждал возможности остаться наедине, а в итоге сам же всё превратил в комедию из-за собственного смущения. В этот момент Юнги больше всего на свете боялся, что Чимин сейчас просто откинется на спину и переведёт тему, так и не узнав, как сильно Юнги на самом деле хочет сократить это расстояние. Но не прошло и минуты, как Чимин успокоился. Смех затих так же внезапно, как и начался, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину. Чимин подался вперёд, придвигаясь к нему катастрофически, пугающе близко — так, что Юнги кожей почувствовал исходящее от него тепло и слабый, сводящий с ума аромат клубники. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, превращая воздух в густую, наэлектризованную материю. — Я вообще-то серьёзно, — прошептал Чимин, и его голос, лишённый всякой весёлости, прозвучал низко и бархатисто. Его взгляд лихорадочно бегал по лицу Юнги, словно он пытался прочесть в его чертах ответ на все свои немые вопросы. А Юнги сидел, словно парализованный этой внезапной близостью. Он чувствовал себя абсолютно безоружным, и пульс, отбивающий чечётку в висках, мешал сосредоточиться. Так и не найдя в себе сил поднять взгляд и столкнуться с Чимином глазами, он лишь сбивчиво, почти шёпотом, выдавил из себя вопрос: — И что ты хочешь? — Чтобы ты наконец сделал то, что хочешь сам, — не раздумывая, ответил Чимин. Его голос вибрировал от сдерживаемого смеха, и он тихо, дразняще хихикнул прямо Юнги в ухо, обдав его кожу горячим дыханием. Этот звук стал последней каплей. Приложив колоссальные, почти физические усилия, Юнги заставил себя поднять голову. Но его взгляд не задержался на глазах Чимина — сейчас, в этой густой тишине комнаты, его внимание полностью поглотили чужие губы. Он смотрел на них так, словно видел впервые, изучая каждый изгиб с жадностью человека, который умирал от жажды. Чимин считал это намерение мгновенно. С какой-то особенной, тягучей медлительностью он сладко облизнул свои пухлые губы, оставляя на них влажный блеск, который в полумраке комнаты казался ослепительным. Это была открытая провокация, приглашение, от которого невозможно было отказаться. Затем Чимин, игриво и легко улыбнувшись, чуть подпрыгнул на матрасе, отодвигаясь от края кровати вглубь. Он освободил пространство, словно заманивая Юнги в свою ловушку, и замер, откинувшись на локти. Для Юнги это стало неоспоримым знаком к действию. В ту же секунду все его страхи, вся глупая неуверенность и мысли о том, что он «разучился», рассыпались в прах. Инстинкты взяли верх. Он подался вперёд, перебираясь на коленях по мягкому покрывалу, буквально нависая над парнем. Юнги двигался уверенно и по-хищному, пока не остановился у самого лица Чимина, чувствуя, как их дыхание смешивается в одно целое. Больше не в силах сдерживать это лихорадочное нетерпение, Юнги окончательно сдался. Он наклонился ниже, преодолевая последние миллиметры, и поцеловал губы Чимина. Сначала это было лишь осторожное, почти благоговейное прикосновение — он замер так на несколько секунд, просто позволяя себе привыкнуть к реальности происходящего, впитывая вкус и тепло, по которым так мучительно тосковал. Это была лишь прелюдия, короткая передышка перед тем, как перейти ко второй стадии — более глубокой, сокрушительной и откровенной. На мгновение отстранившись, Юнги заглянул в чужие глаза, которые теперь потемнели от затопившего их желания. Он видел его чуть приоткрытые, влажные губы и слышал его сбивчивое, прерывистое дыхание. В порыве внезапной смелости Юнги чуть поёрзал на бёдрах Чимина, специально дразня, чувствуя ответную реакцию чужого тела, а затем снова впился в его губы поцелуем. Только теперь это больше не было осторожной пробой — они целовались медленно, тягуче и жадно, настойчиво сплетаясь языками и теряя всякую связь с внешним миром. Влажный, чмокающий звук поцелуев отчётливо раздавался в звенящей тишине комнаты, становясь единственным ритмом этого момента. Чимин, до этого лишь пассивно ожидавший, теперь сам активно включился в процесс: он обхватил шею Юнги руками, зарываясь пальцами в его волосы и притягивая парня к себе с такой силой, будто хотел физически врасти в него. Их тела, разделённые лишь тонкими слоями хлопка, тёрлись друг о друга, вызывая разряды электричества, а края футболок от этих хаотичных движений задирались всё выше и выше, обнажая разгорячённую кожу и позволяя наконец почувствовать долгожданное, живое прикосновение. Юнги почувствовал, как пальцы Чимина скользнули вниз, пробираясь в узкое, раскалённое пространство между их телами. В голове, затуманенной близостью, мгновенно вспыхнули искры предвкушения чего-то большего, окончательного и того самого «запретного», о чём он грезил долгими ночами в одиночестве. Он уже был готов полностью отдаться этому ритму, ожидая, что Чимин потянет его ещё ближе, разрушая последние барьеры, но парень внезапно сделал то, чего Юнги в эту секунду ожидал меньше всего. Чимин нежно, но твёрдо перехватил его за талию. Его ладони, всё ещё хранящие в себе пугающую хрупкость, осторожно, почти бережно подтолкнули Юнги в сторону. Это не было резким движением — Чимин словно «сбросил» его с себя, мягко перекатывая на свободную часть матраса, разрывая их тесный, плавящий контакт. Теперь Юнги лежал на боку, задыхаясь от переизбытка эмоций и внезапно возникшей пустоты там, где только что было чужое тепло. Он смотрел в глаза блондина широко распахнутым, непонимающим взглядом, в то время как тишину комнаты разрезало их общее, рваное и сбивчивое дыхание. Воздуха катастрофически не хватало, лёгкие горели, а в голове набатом стучал вопрос: «Почему?». Юнги замер, боясь пошевелиться, ловя каждый блик в глазах Чимина и пытаясь понять, что именно пошло не так в тот момент, когда он был готов отдать ему всё. Чимин лежал напротив, и его грудная клетка ходила ходуном. Взгляд его был затуманенным, губы — припухшими и влажными от поцелуев, но в выражении лица появилось нечто отрезвляющее. Он не отводил глаз, всматриваясь в замешательство Юнги с какой-то тихой, почти мудрой грустью. — Подожди… — выдохнул Чимин, и этот шёпот прозвучал в тишине комнаты как гром. — Юнги, просто… дай мне секунду. Он осторожно потянулся рукой к своему боку, туда, где под тонкой тканью футболки всё ещё скрывались плотные медицинские пластыри и где совсем недавно кость едва начала срастаться. Юнги мгновенно прошиб холодный пот. Осознание ударило в голову, вытесняя остатки возбуждения: он забыл. В порыве страсти, в этом безумном желании наконец-то обладать Чимином, он на мгновение стёр из памяти тот факт, что тело парня всё ещё изранено, что каждый его глубокий вздох и каждое резкое движение — это маленькая битва с болью. — Боже, Чимин… — Юнги приподнялся на локте, его голос дрожал от ужаса и проснувшейся вины. — Прости меня, пожалуйста… Я слишком сильно навалился? Чимин прервал его, мягко коснувшись пальцами его губ. Он слабо улыбнулся, и эта улыбка была полна такой нежности, что Юнги захотелось завыть от собственной неосторожности. — Всё хорошо. Правда. Просто… мне нужно привыкнуть к тому, что я снова чувствую твой вес, — Чимин перехватил руку Юнги и прижал её к своей щеке. — Я хочу тебя. Но дай мне немного времени, ладно? Юнги смотрел на него, и внутри всё переворачивалось. Он осторожно придвинулся ближе, теперь уже боясь даже лишний раз коснуться Чимина, но тот сам подался навстречу, утыкаясь носом в его плечо. В этой паузе, в этом прерванном порыве страсти было гораздо больше близости, чем в самом глубоком поцелуе. Они лежали в тишине, сплетаясь ногами, и Юнги слушал, как постепенно выравнивается дыхание Чимина. Сегодня им не нужно было спешить. Впереди была целая жизнь, и Юнги был готов ждать столько, сколько потребуется, оберегая каждый вдох человека, который только что вернулся к нему из темноты.