Сонная лощина.
17 ноября 2025 г., 02:23
❝ Хороший учёный всегда
стремится опровергнуть свои
теории и предположения. ❞
— Доктор Хаус
***
НЬЮ-ЙОРК, 1799-й год
Город не спускался в ночь — он тонул в ней, медленно и неотвратимо, как ржавое ведро в колодце. Вечер не приносил прохлады, лишь сгущал миазмы, поднимавшиеся от земли. Улицы, узкие и кривые, как порочные мысли, тонули во мгле, которую газовые рожки, редкие и чахлые, не могли развеять, а лишь подсвечивали жутковатыми ореолами. Воздух был густым бульоном. Из труб низких, приплюснутых кирпичных домов выползал смок от сожженного угля и дров, тяжелый и едкий. Он смешивался с кисловатым дыханием пивоварен и чем-то еще, куда более зловонным — паром от гниющих отбросов, что копились в сточных канавах, проложенных посреди булыжников. Но главной, неумолимой нотой в этой симфонии смрада была вонь с водоканалов. Стоячие, маслянистые воды каналов, что его окружали, несли в себе миазмы болота и отходы кожевенных заводов, создавая невидимое, удушающее одеяло, которое накрывало весь остров. Это был запах гниющей рыбы, протухших яиц и чего-то невыразимо мертвого. И в этой гниющей плоти города копошилась своя жизнь. Из подвалов и подслеповатых дверей таверн выползали тени. Бедняки, закутанные в лохмотья, цвета которых уже не разобрать в этом вечном полумраке. Они шаркали по грязи, их плечи были согнуты не столько годами, сколько самой тяжестью этого воздуха. Их лица, мелькавшие в полосе света от окна, были землистыми и пустыми. Они не говорили — они хрипели, их кашель, резкий и лающий, разрывал влажную мглу, сливаясь с далеким воем сторожевых псов и пьяными криками из портовых кабаков. Мир здесь сжимался до размеров зловонной лужи под ногами и до следующего угла, за которым могла подстерегать как подачка, так и нож. Каменные мостовые были скользкими не от дождя, а от вековой грязи и отходов, а кирпичные стены домов, липкие от влаги и копоти, казалось, впитывали в себя все отчаяние и пот своих обитателей. Это был город, который строили на костях и на грязи, и по вечерам грязь эта поднималась на поверхность, чтобы напомнить о себе каждым вздохом, каждым шагом в сгущающихся сумерках. — Сюда! Помогите! Кто-нибудь! — мужчина в черном плаще сидел на пирсе у воды и звал, надеясь на скорое появление полицмейстеров. — Констебль Ли?! — Двое прибежали на крики — Минхо Ли, это Вы?! — Он самый — мужчина обернулся к полицмейстерам с немного раздраженным выражением лица. — Но тут со мной... — он опять посмотрел в мутную воду, в которой плавал почти первой свежести разбухший труп мужчины. — ...некто, еще недавно бывший человеком.***
Воздух в Твидовом Суде был густым и спертым, как в трюме невольничьего судна. Он впитывал в себя запахи пота от толпящихся в коридорах тел, едкую ноту дешевого табака, вонь мокрых шерстяных пальто и сладковатый дух страха, что исходил от тех, кого вели в залы заседаний. Это была осязаемая смесь человеческих испарений, пыли с чернильных пергаментов и воска, капавшего с подсвечников. С самого утра здание гудело, как потревоженный улей. Его коридоры, выложенные холодным камнем, наполнялись людским водоворотом. Констебли, грубые и небрежные, проталкивали закованных в кандалы узников, лязг железа отзывался эхом под сводами. Юристы в запачканных камзолах, с лицами, отупевшими от монотонности, торговались с клиентами прямо у дверей залов, их голоса сливались в гулкий, бессмысленный гомон. — Сожгите! — От трупа ,недавно найденного Ли, без особых разбирательств, как и обычно бывало с подобными происшествиями. — Одну минуту! — Возмутился констебль. — Мы ещё не знаем причину смерти. — Раз труп нашли в реке, причиной смерти является утопление. — С особым равнодушием сказал Надзиратель ночной стражи. — Возможно и так, если в лёгких вода. Но был ли он мертв когда оказался в реке... — констебль сказал это с особенной уверенностью — Это мы поймем при вскрытии — истинную причину смерти. Собеседник однако был совершенно не заинтересован в этом разговоре. Как отдельная, часто конфликтующая структура, Ночная стража была старомодной организацией, набиравшейся из граждан, которые патрулировали улицы с фонарями и трещотками. Их капитан подчинялся городским властям, но имел мало власти над дневными констеблями. Однако часто призирали констеблей, поскольку эта должность давала огромные возможности для злоупотреблений и коррупции. Однако Минхо раздражал всех именно из-за своего абсолютно противоположного характера. Он заносчивый и лезет куда его не просят, мешая быстрому завершению всяких дел. — Необходимо осмотреть тело. — Ли стал куда напористей и смелей. — Порубить на куски? — Надзиратель выгнул в удивлении бровь. — Мы что, язычники?! — Он опять отвлекся на заключенного между двумя Патрульными ночной стражи. — Что с ним? — Ничего, сэр. Пойман за кражу. Надзиратель одобрительно кивнул и показал взглядом на пыточную яму. — Неплохо.***
В самих залах заседаний царила своя, особая атмосфера театра абсурда. Судья на возвышении, часто скучающий или раздраженный, барабанил пальцами по дубовому столику. Свидетели, бледные и запуганные, путались в показаниях под тяжелым взглядом присяжных — лавочников и ремесленников, которым не терпелось поскорее вернуться к своим делам. Искусство красноречия здесь было редким гостем; чаще звучали грубые окрики, лживые клятвы и монотонное чтение законов писцом, чей голос боролся с шумом с улицы. Но истинная жизнь, грязная и неприглядная, кипела в боковых комнатах и тускло освещенных коридорах. Здесь, в сизой дымке трубок, заключались сделки: шепотом договаривались о цене за лжесвидетельство, о взятке констеблю, о внезапной «потере» улики. Деньги переходили из рук в руки в темных нишах, решая судьбы чаще, чем аргументы в зале суда. Это была машина, перемалывающая человеческие судьбы с равнодушием жерновов. Одних она выбрасывала на свободу запачканными, но целыми, других — отправляла в сырые камеры тюрем или к позорному столбу на площади. И каждый день, с восхода до заката, стены Твидова Суда впитывали этот гул, этот смрад и это всеобщее, неприкрытое равнодушие к чужой беде. — Приближается новое столетие. — С некоторой бесполезной в этой обстановке торжественностью сказал Ли Минхо. — Через несколько месяцев мы будем жить в девятнадцатом веке! а наши суды... — голос констебля стал на два тона выше — ...по-прежнему полагаются на средневековые орудия пыток. — Достаточно! — Кричит Надзиратель ночной стражи, и его лицо начинает краснеть, вены на лбу надуваются, а глаза чуть ли не вылезают из орбит. — Я выступаю за честное судилище, здравый смысл и справедливость. Наши тюрьмы переполнены людьми,... - Констебль поворачивается с залу. — ...осуждёнными на основании признаний. — Констебль Ли! — Судья был намерен заткнуть Минхо, который, по их мнению, нес абсолютный абсурд. — Эту песню, из Ваших уст, мы слышали уже не раз. Итак, лично я вижу два выхода. Первый: Вы можете посидеть за решёткой,... — Ли призадумался и помрачнел. Очевидно, что такая перспектива его не радовала — ...пока не научитесь уважать достоинство нашего суда. — Прошу прощения. — Осторожно начал констебль. — Но почему только я один понимаю, что для раскрытия преступления и определения виновного не хватает признания. Мы, полагаясь на наш разум, должны искать важные улики при помощи современных научных методов? — Значит воспользуемся обещанным вторым вариантом. К северу от нас, в двух днях пути, на Гудзоновом нагорье расположен городок. Это место называют Сонной Лощиной. Слышали о таком? — Боюсь, что нет - с непониманием ответил Минхо. — Обособленная община фермеров. В основном - голландцы. Всего за две недели там случилось три убийства. Все жертвы были найдены с отсечённой головой. Судья говорил настолько мрачно, сделав на последней фразе акцент и показательно приставил палец к горлу, как бы отрезая ее, что Ли почувствовал, как мурашки побежали по спине и голос его дрогнул. — С отсечённой? — Срезанной начисто, как сорванные одуванчики. Итак, вместе с вашими методами, отправитесь в Сонную Лощину и там же установите убийцу. Доставите его сюда, дабы он предстал пред нашим правосудием. Вы это сделаете? — Конечно, это мой долг. - Глаза Минхо неуверенно забегали. — Помните на сей раз Вы, констебль Ли, подвергаетесь испытанию.***
Минхо спешно собирал чемоданчик с разного рода приборами и книгами для своего путешествия. Он не знал сколько там пробудет, как и не знал какого масштаба будет опасность. По этой же причине он пожалел птичку, в порыве одиночества купленную им недавно, взял ее своей крепкой рукой и выпустил в окно. — Сэр, экипаж готов. — Замечательно! — И все же любопытство побеждало страх неизвестности.
