Сталкиваясь сближаемся

***

      За окнами Политехнического университета моросил дождь, а внутри – бушевала не меньшая гроза. В коридоре третьего этажа, где обычно царили шуршание конспектов и шёпот студентов, в этот день повисло напряжение. Каблуки Ольги резко отстукивали шаги по линолеуму, словно отсчитывали последние секунды до взрыва.       Она шла, сжав в руке распечатанный лист – протокол заседания аттестационной комиссии, поддельную ведомость с её «подписью» и расписку от тренера хоккейной команды, где чёрным по белому было указано: «По согласованию с ректором, группа ХК-23 освобождается от обязательной сдачи сессии в связи с подготовкой к соревнованиям».       Подпись: О. С. Москвина       Только она-то знала, что не ставила её. Ни разу. Никогда.       Ольга ворвалась в кабинет, где к этому времени Казанцев уже сидел за столом, попивая кофе из кружки. Он даже не успел поднять голову, как дверь с грохотом хлопнула.       – Ты. Что. Натворил?! – её голос дрожал от ярости.       Вадим медленно поставил кружку, приподнял брови:       – Ольга? Ты о чём? У нас через десять минут совещание…       – Совещание?! – она швырнула папку на стол. – Ты самозванец, Вадим! Ты без моего ведома, за моей спиной, дал хоккейной команде отсрочку по сессии!? Ты знаешь, сколько студентов сейчас сидят с долгами, потому что не успели? А эти – просто играют в хоккей и сдают экзамены за деньги!?       – Это не взятки, – холодно ответил он. – Это гибкая система академической поддержки. И да, я принял решение. У тебя были другие приоритеты – конференция в Питере, помнишь?       – Я была в командировке! А ты воспользовался этим, чтобы подделать мою подпись?! – ткнула пальцем в документ. – Вот она. Это не мой почерк! Я знаю, как я пишу – это фальсификация, Вадим! Это нарушение всех правил, коррупция, в конце концов!       – Ольга, успокойся, – проректор встал, голос стал громче. – Ты всегда всё усложняешь! Команда – лицо университета: это престиж, это финансирование. А ты сидишь тут с бумажками и нравоучениями!       – А я сижу тут с совестью! – закричала ректор. – Ты превратил университет в бардак: подминаешь под себя правила, подделываешь документы, пользуешься положением! И ты думаешь, что это нормально!? Это не гибкость – это цинизм! Это предательство!       – Предательство!? – он тоже закричал, лицо его покраснело. – А ты, может, просто не хочешь признать, что мир не идеален!? Что иногда нужно идти на компромиссы!? Ты живёшь в своём пузыре, где всё должно быть по правилам, а жизнь – не экзаменационная ведомость!       – Лучше пузырь, чем болото, в котором ты купаешься! – Ольга сделала шаг вперёд. – Ты используешь своё положение, чтобы покрывать нарушителей, ты подделываешь подписи, ты продаёшь оценки – и называешь это «компромиссом»?! Нет. Это называется «позор»!       – Да ты просто завидуешь! – выпалил Казанцев. – Ты всегда такая: не можешь смотреть, как кто-то действует, а не сидит и не пишет приказы!       Она замерла. На секунду в кабинете стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, притих.       – Завидую? – прошептала она. Потом резко подняла голову. – Я завидую? Ты не понял ничего. Я просто не хочу, чтобы этот университет стал помойкой, где всё решают связи и деньги. А ты – уже давно в этой помойке.       Москвина сделала шаг к двери, но обернулась.       – Слушай сюда, Казанцев. Я подам официальную жалобу в ректорат. Я докопаюсь до истины. Я проверю каждую ведомость, каждый приказ, каждый твой шаг. И если тут хоть что-то пахнет не по-честному – ты полетишь. И не с Кубком, а с позором.       Она уже тянулась к ручке, но вдруг обернулась в последний раз. Глаза горели.       – И знаешь что, Казанцев!? Иди ты к чёрту! – выкрикнула она, и голос её прозвучал так, будто разрезал воздух надвое.       Дверь хлопнула. По коридору снова прокатилось эхо – шаги, удаляющиеся быстро, решительно. А Вадим стоял в кабинете, сжав кулаки, глядя на дверь, за которой только что рухнуло что-то важное.       Её доверие.       А за окном всё так же моросил дождь. Как будто сам университет плакал.

***

пару дней спустя

      Небо над Зеленоградом нависло тяжёлым свинцовым покрывалом. Дождь лил, не переставая, – не морось, не поздняя осень, а настоящий ливень, будто сам город пытался смыть с себя всё грязное, несказанное. Ветер хлестал по фонарям, гнул деревья у входа в университет, срывал зонты с прохожих. Улица была почти пуста, только редкие студенты, укутанные в капюшоны, бежали от одного корпуса к другому, прижимая к груди папки и ноутбуки.       Погода в последнее время совершенно точно отражала настроение женщины.       Ольга шла медленно. Без зонта. Пусть промокнет – ей всё равно. Пальто прилипло к спине, волосы выбились из тугого пучка, капли стекали по вискам, как слёзы, которых она не хотела проливать.       Два дня прошли с той сцены в кабинете – и за это время ни слова, ни взгляда, ни намёка. Тишина. Холод. Как будто Вадим исчез. Или просто притворялся, что ничего не было.       И как же неприятно ей было признаваться в том, что до чёртиков не хватало этого наглого мужчины рядом.       Она открыла дверь своего кабинета – уголок порядка в этом хаосе. Хотела бросить сумку на стул, снять мокрое пальто, заварить кофе и погрузиться в проверку работ, чтобы не думать. Но остановилась на пороге.       На её столе, посреди стопок конспектов и распечаток, стоял букет.       Огромный. Роскошный. Невероятный.       Гортензии – пышные, плотные соцветия нежно-сиреневого и серо-голубого оттенка, будто вырезанные из тумана. Их было так много, что они заполнили всё пространство, будто цветы сами по себе заняли кабинет. Влага с лепестков слегка блестела – их только что принесли. И рядом, на белом плотном картоне, лежала записка.       Ольга замерла. Сердце на миг сжалось – не от злости, не от обиды, а от чего-то другого. Чего-то, что она давно пыталась заглушить.       Она подошла. Взяла записку. Руки слегка дрожали.       «Ольга,       Я был не прав. Не просто ошибся – я переступил черту. Подделка подписи – это не «ошибка», это предательство. Твоё, университета, самого себя.       Я не оправдываюсь. Не говорю, что «всё ради блага». Я понял, что использовал систему, а не служил ей. И использовал тебя – как прикрытие, как тень.       Прости. Не потому что хочу, чтобы ты меня простила. А потому что мне стыдно. И мне важно, чтобы ты знала: я это вижу.       Гортензии – потому что ты всегда говорила, что они странные, но красивые. Как истина, которая не сразу понятна.

Вадим.»

      Она прочитала дважды. Потом ещё раз. Глаза защипало. Не от слёз – от напряжения. От борьбы.       – Серьёзно? – прошептала ректор вслух. – Гортензии? После всего?       Ольга обвела взглядом кабинет. Цветы стояли, будто живые. Как будто сами по себе говорили: «Мы здесь. Мы настоящие. Мы – не подделка».       Она сняла пальто, повесив на крючок, и подошла к окну. За стеклом – серый мир, вода, ветер. А внутри – тишина и этот букет.       Женщина не хотела чувствовать. Не хотела смягчаться. Он поступил подло. Он использовал её имя. Он нарушил правила, в которые она верила.       Но…       Но впервые за два дня она почувствовала – что-то шевельнулось.       Не прощение. Ещё нет.       Но предвкушение. Как будто дверь, захлопнувшаяся с грохотом, теперь приоткрылась на дюйм. Как будто после грозы – не сразу солнце, но хотя бы перестало лить.       Она села за стол. Поставила локти на край, прикрыла глаза и вдохнула – и почувствовала лёгкий, влажный аромат гортензий. Не яркий, не сладкий. Сдержанный.       Как признание. Как попытка.       – Ну и что теперь? – спросила она у пустоты.       Но ответа не последовало.       Только дождь за окном.       И сердце, которое, может быть, уже не так твёрдо стоит на своём.

***

месяц спустя

      День клонился к вечеру. Метель, бушевавшая утром, наконец, утихла, оставив после себя влажные улицы, блестящие от фонарей, и лёгкую дымку над крышами домов.       Ольга вернулась домой поздно – сначала совещание, потом ещё пара часов в кабинете, проверка курсовых. Квартира встретила её тишиной и полумраком. Она скинула туфли, бросила сумку на диван, прошла на кухню – хотела просто налить себе чай, заварить что-то крепкое, лечь с книгой и забыть, что вообще существует университет, хоккейные команды и один конкретный проректор по учебной работе.       Но в прихожей зазвонил домофон.       – Да? – она подошла, не ожидая ничего хорошего.       – Доставка для Ольги Москвиной, – раздался голос курьера. – Подпись нужна.       Через минуту она уже держала в руках большую белую коробку с прозрачной крышкой. Внутри – свежая клубника, каждая ягода которой аккуратно облита молочным и белым шоколадом, посыпана щепоткой морской соли и дроблёным миндалём. А рядом – ещё один букет: на этот раз – белые пионы с лёгким розовым отливом, пышные, почти роскошные, источающие тонкий, сладковатый аромат.       Женщина поставила коробку на журнальный столик и села рядом. Сердце замедлило бешеный ритм.       Она знала, от кого это.       И действительно – под пионами лежала записка. На том же плотном белом картоне. Ровным, узнаваемым почерком.       «Ольга,       Я знаю, что цветы – это не прощение.       Но я хочу, чтобы ты знала: я слышу тебя. И я меняюсь. Не потому что боюсь последствий, а потому что ты была права.       Сегодня я отменил привилегии для спортсменов. Никаких «гибких решений» за твоей спиной. Все – по правилам. Как ты и хотела.       И, кстати, твой доклад на конференции – отличный. Я его читал. Ты умеешь видеть дальше.       Спасибо, что не вычеркнула меня сразу.

Вадим.»

      Она прочитала. Перечитала. Потом закатила глаза – как будто пыталась показать себе, что это слишком, что он переигрывает, что она не должна поддаваться.       – Ну вот опять… – пробормотала Москвина, глядя на цветы. – Пионы? Серьёзно? Знает же, что я их обожаю…       Но уголки губ сами собой поползли вверх. Улыбка. Лёгкая, сдерживаемая, почти стыдливая. Она не хотела улыбаться. Но не смогла…       Потому что – да – он менялся. За последние дни она видела, как он отказался от трёх «особых случаев», как сам лично пришёл к студентам с долгами и предложил им план индивидуальной сдачи, как на заседании учебного совета встал на её сторону – публично, без колебаний.       И да – он помнит, что она любит пионы. Хотя сказала она об этом от силы раза два.       Ольга взяла телефон. Пролистнула номера, остановившись на контакте «Казанцев». Пальцы замерли. Она не звонила ему с той сцены в кабинете. Ни разу.       Но сейчас – набрала.       Вадим ответил почти сразу.       – Ольга? – голос настороженный, но тёплый.       – Привет, – сказала она. – Получила. Спасибо.       Пауза. Он явно не ожидал.       – Ты… звонишь просто так? – осторожно спросил он.       – Не просто так. Я звоню, чтобы сказать «спасибо». За клубнику. За пионы. За то, что, кажется, наконец, начал слушать.       – Я и раньше слушал, – тихо сказал он. – Просто не всегда слышал.       Она усмехнулась.       – Это почти похоже на извинение. Почти.       – Это – правда.       Они замолчали. Не неловко. Спокойно. Как будто воздух между ними начал очищаться.       – Слушай… – сказала она, сама не ожидая, что скажет это. – А ты… не хочешь приехать? У меня стейки. Я как раз собиралась готовить. Можно… поужинать. Просто так. Без криков. Без протоколов. Просто – поговорить. И… поставить точку.       Долгая пауза.       – Ты… серьёзно? – спросил Казанцев.       – Серьёзно. Только если ты не боишься, – она ухмыльнулась.       – Боюсь? – хрипло рассмеялся он. – Я уже неделю боюсь даже твой кабинет проходить. А тут – к тебе домой? Конечно, я приеду. Через час буду у тебя…       – Хорошо, – сказала Ольга. – Только без цветов. У меня уже три букета!       – Обещаю. Только себя.

***

      Через час раздался звонок в дверь. Ольга открыла; Вадим стоял в прихожей – в тёмном пальто, с лёгкой морщинкой между бровей, как будто всё ещё не верил, что его впустили. В руках – бутылка выдержанного каберне.       – Я нарушил обещание, – сказал он, протягивая бутылку. – Это не цветы. Но тоже красиво.       – Ну, ладно, – усмехнулась Москвина. – Заходи.       Она провела его на кухню. Стол был накрыт с тщательной простотой: белоснежная льняная скатерть, сервированные приборы из тёплого серебра, бокалы для красного вина. Посередине – три невысоких стеклянных подсвечника с белыми свечами, которые Ольга зажгла за десять минут до его прихода. Пламя дрожало, отбрасывая мягкие тени на стены, придавая вечеру интимность, почти театральность.       На подоконнике – в низкой вазе – стояли те самые пионы из сегодняшнего букета, а рядом – коробка с клубникой в шоколаде, оставленная открытой, будто приглашение к чему-то сладкому в конце вечера.       Ольга стояла у кухонной стойки, аккуратно раскладывая по тарелкам два сочных стейка, приготовленных на гриле до совершенства – с хрустящей корочкой на поверхности, румяной прожаркой по краям и нежно-розовым центром, который при лёгком нажатии вилкой отдавал тонкой струйкой ароматного сока. Каждый стейк она украсила веточкой свежего розмарина и тонким ломтиком обжаренного чеснока, который придал блюду глубокий, чуть дымный аромат.       Рядом – на белой фарфоровой тарелке – лежал салат: пышная горка свежей рукколы с хрустящими листьями, разноцветные черри, разрезанные пополам, дольки авокадо, политые лимонным соком, горсть подрумяненных кедровых орешков и щедрая стружка пармезана, на которую она потратила добрых пять минут, аккуратно срезая с большого куска ножом, чтобы каждая стружка была тонкой, почти воздушной. Заправкой послужили соус из бальзамического крема, оливкового масла, капли дижонской горчицы и щепотки морской соли, что была влита непосредственно перед подачей, чтобы листья не завяли, и теперь слегка блестела под светом кухонной люстры, как будто по салату прошёлся дождик из золота.       Наконец, Москвина уселась за стол. Вадим сидел напротив, слегка склонившись над тарелкой, держа вилку и нож с лёгкой, почти ювелирной аккуратностью. Он сделал первый укус – медленно, с выражением концентрации на лице. Потом закрыл глаза на секунду.       – Ольга… – произнёс он, не открывая их. – Это… идеально. Очень вкусно!       – Я рада, что тебе понравилось, – улыбнулась она, отпивая вино. – Иногда есть желание готовить.       – Я думал, что ты больше по рыбе. Когда мы были в командировке в Казани, ты заказывала только стейки из лосося.       Ольга удивлённо посмотрела на него.       – Ты запомнил?       – Я запоминаю всё, что касается тебя. Даже если молчу.       Женщина вздохнула слишком тихо, почти задерживая дыхание.       Они ели медленно, наслаждаясь каждым куском, каждым глотком вина, которое оказалось тёмным, насыщенным, с нотками чёрной вишни и дубовой бочки – как раз то, что любил Вадим. Разговор начался с лёгкого: о погоде, о том, как он добрался – «пробки у Литейного, как всегда», о новом преподавателе на кафедре физики, который, по слухам, читает лекции до ужаса скучно.       Но постепенно – как будто по невидимой лестнице – они спустились к более глубокому.       – Знаешь… – начал он, откладывая приборы и беря бокал. – Я неделю ходил и боялся зайти в третий корпус. Каждый раз, подходя к твоему кабинету, чувствовал, как сердце замирает. Как будто ты могла выскочить и снова крикнуть: «Иди ты к черту, Казанцев!».       Ольга рассмеялась – звонко, искренне, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у неё, когда она смеялась по-настоящему.       – А я каждый раз, проходя мимо твоего кабинета, смотрела на дверь и думала: «Ну что, опять подделал что-нибудь?» – усмехнулась она. – Но потом видела, что ты сам лично проверяешь ведомости. И что подписи – настоящие.       – Я больше никогда не подделаю, – тихо сказал он. – Это был не поступок проректора. Это был поступок слабого человека.       – Не слабого. Никто не застрахован от ошибок.       Он улыбнулся – впервые за весь вечер по-настоящему свободно, без напряжения.       – Я бы пришёл еще раз с цветами. Но ты же сказала, что нельзя.       – А я бы приняла, – прошептала Ольга. – Просто не хотела, чтобы ты думал, что это работает всегда.       Они замолчали. Только потрескивание свечей, лёгкий шум города за окном, звук вина, наливаемого в бокалы.       – А помнишь, как мы впервые поссорились? – спросил он вдруг. – На той конференции в Вологде? Из-за расписания выступлений?       – Помню. Ты хотел поставить своего человека в прайм-тайм, а я настаивала на объективности.       – Казалось, что ты просто против меня. А ты была против нечестности…       – А ты думал, что я холодная. А я просто не умела говорить, что мне важно.       – А теперь можешь?       – Теперь могу, – сказала она, глядя ему в глаза. – И ты – тоже.       Он протянул руку через стол – не для прикосновения. Просто – ладонью вверх. Как приглашение.       Она положила свою поверх. Пальцы сомкнулись.        Лёгко. Твёрдо. Надёжно.       Ужин подходил к концу. В воздухе впервые за долгое время витало не напряжение, а легкое доверие со смесью смущения.       И что-то ещё.       Что-то, что не спешило называться. Но уже дышало между ними.

***

      Алкоголь начал брать своё. Ольга чувствовала, как кожа стала слегка покалывать, особенно в тех местах, куда смотрел Вадим.       – Хочу клубнику… – пробормотала она, вставая. – Хотя такое на вечер, конечно, нельзя.       – Это ещё почему? – спросил мужчина, выпивая остаток вина в бокале.       – Фигура, – Москвина лёгко провела открытой ладонью по талии. – Слежу.       – Ты и так всегда красивая, – вырвалось у него быстрее, чем он смог подумать. Женщина остановилась на полпути, но не обернулась.       – Да ну? – в её голосе сквозила лёгкая ирония. – Наблюдаешь?       – Может быть, – голос появился прямо за спиной, от чего Ольга дёрнулась. Она повернула голову, встречаясь взглядом с тёмными глазами мужчины.       – Казанцев…       – Сними с себя образ ректора, Оль, – тихо пробормотал он, прикасаясь кончиками пальцев к её платью. Женщина вдохнула воздух; её щеки запылали то ли от смущения, то ли от напряжения.       – Не нужно… – просит она, желая отступить.       Вадим хватает её за локоть, не позволяя отойти дальше, чем на один шаг. Затем притягивает обратно, медленно, дразняще, словно играет на нервах. Ольга прижимается к его груди, несмотря на то, что пытается вырваться. Протест оказывается слишком слабым, от чего губы Казанцева превращаются в ухмылку.       – Сколько можно бегать от меня, Оль? От нас?       – Вадим, пожалуйста… – срывается с её губ, но она сама не понимает, что просит. – Мы… Это неправильно…              – Что? Что неправильно? Нам обоим уже пятый десяток, а мы отрицаем очевидное, словно у нас первая школьная влюбленность!       Москвина прикрыла глаза, чувствуя себя так, будто получила удар по лицу. Она вновь дёрнулась, желая выбраться из цепких рук мужчины, но он не позволил.       Напротив, его рука скользнула к открытой шее, осторожно сжимая, ещё ближе притягивая к себе. Ольга тяжело выдохнула, ощущая, как кожа начинает гореть под его прикосновениями.       – Вадим, мы пьяны… – предприняла она последнюю попытку, но больше не стала выбираться из «объятий».       – Мы выпили всего по два бокала. Вряд мы пьяны настолько, что перестали быть ответственны за свои действия.       Ольга выгнулась, когда его тёплые губы опустились на слегка оголенное плечо. Женщина стиснула губы, сдерживая вздох, рвущийся наружу, чувствуя, как внизу живота затягивается тугой узел.       – Казанцев, когда я отправляла тебя к чёрту, надо было добавить «на куличики», чтобы ты… – она оборвалась на полуслове, когда Вадим слегка укусил нежную кожу шеи, оставляя красную отметину. – Казанцев!       Он ухмыльнулся, наконец, разворачивая её к себе лицом. Не позволив продолжить монолог, мужчина впился в женские губы самый ярым поцелуем, на который был способен. Ольга застонала, не в силах более сдерживаться, и ухватилась за ткань его футболки.       Мягкие тапочки упали на пол с тихим стуком, когда мужчина одним рывком оторвал её от земли, дабы она обвила ногами его торс.       – Куда? – пробормотал он, на мгновение отрываясь от её припухших губ.       – В коридоре вторая дверь слева, – прошептала Москвина, вглядываясь расширенными зрачками в его глаза.       Он кивнул, подхватывая её удобнее, и вышел из кухни. Женщина сама потянулась за очередными поцелуем, царапая ногтями кожу его головы; Вадим слегка прикусил её губу, оттягивая.       Когда спустя пару секунд её спина соприкоснулась с мягкой поверхностью кровати, она, наконец, осознала, что они делают.       Впервые за долгое время Ольга призналась: это больше и глубже, чем просто влечение.       Вадим был именно таким человеком, которого она хотела видеть рядом с собой, даже несмотря на многочисленные несогласия.       Когда сейчас, он, опираясь на одну руку, навис над ней, женщина увидела в его глазах то, от чего так сильно отмахивалась.       Любовь. Обожание. Желание.       И всё к ней одной.       – Оля… Оля… – бормотал Казанцев, осторожно прикасаясь к её дрожащему в предвкушении телу.       – Вадим…       Мужчина поднял на неё затуманенный взгляд, буквально впиваясь им в лицо. Она вздрогнула, но потянулась к его футболке, осторожно заправленной в джинсы, и потянула её. Вадим повиновался, одним рывком стягивая одежду через голову. Женские пальцы медленно прошлись по оголенным участкам кожи, в который раз убеждаясь, что это их реальность.       – Можно? – он скользнул ладонью вдоль её тела. Она кивнула, помогая снять с себя лёгкое платье. Под ним было красивое кружевное белое белье; Вадим замер, впитывая в сознание эту невероятную картину. – Ты идеальна, – прошептал мужчина, вдыхая сладкий цветочный аромат её тела.       Щеки запылали. Она заёрзала на кровати, пытаясь прикрыться, но Вадим перехватил её руку, целуя запястья.       – Я любуюсь. Пожалуйста…       Москвина закусила губу, слегка поднимаясь, чтобы он мог расстегнуть бюстгальтер. Когда его губы сомкнулись на ореоле соска, женщина не смогла сдержать глубокий стон. Её пальцы взъерошили волосы, слегка оттягивая, позволяя себе управлять ситуацией.       – Пожалуйста… – прошептала Ольга, чувствуя, как дрожат бёдра. Он ухмыльнулся, поймав её губы на полуслове.       Затем медленно, щекоча нежную кожу, снял с неё последний элемент одежды, откинув в другой угол комнаты. За ним последовали его джинсы и боксёры.       Ольга втянула воздух, когда мужчина провёл рукой по внутренней стороне бедра, намеренно задевая жаждущую часть. Она впилась ногтями в его спину, словно предупреждая; Вадим остро улыбнулся.       – Нетерпеливая, – пробормотал он, двигая её вниз, ближе к себе.       Она не успела ничего сказать, когда мужчина одним выверенным движением вошёл в неё до упора. Её глаза тут же закрылись, рот приоткрылся в немом стоне; спина выгнулась дугой, позволяя ему двигаться под другим углом.       – Блять… – прошептал Казанцев, чувствуя, как женщина сжимает его. Ольга вновь застонала, не в силах открыть глаза; кожа пылала, желание достигло пика.       – Вадим… Да… Пожалуйста…       Москвина зажмурила глаза, когда он попал в особо приятную точку внутри. Его губы вновь прошлись по шее, оставляя красные, болючие отметины; затем двинулись дальше – к выпуклостям грудей, кусая и сжимая руками.       Женщина чувствовала себя как в бреду. Смесь удовольствия и лёгкой боли позволили ей быстро дойти до пика. Она вскрикнула, выгибаясь, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Вадим, удерживая за талию, не позволил ей дёрнутся, продолжая двигаться.       – Казанцев, чтоб тебя…       – Тише, дорогая, – ответил он, целуя дрожащие губы.       Москвина обняла его за плечи, толкая на спину, седлая сверху. Мужчина улыбнулся, но не взбунтовался, позволив ей управлять своим удовольствием. Женщина, не прекращая движений, слегка царапала открытую грудь Вадима; когда он захотел притянуть её за талию, она лишь ударила по рукам.       – Не трогай, Казанцев. Нельзя.       Это была невыносимая пытка, особенно с тем, как идеально выглядела Ольга сверху. Она подняла руки, полностью открывая взор на своё тело, наслаждаясь обожанием в глазах Вадима.       Теперь стоны вырывались и из его груди. В комнате смешались вздохи, шёпот и запах секса, осевший на их телах. Женщина двигалась резво, ощущая приближающийся оргазм; Казанцев лишь слегка помогал ей.       Наконец, Ольга остановилась, задрожав, и вскрикнула. Тело больше не слушалось, пока через него проходила ошеломляющая волна оргазма; Вадим крепче сжал её ноги – так, что завтра обязательно останутся синяки.       Он помог ей аккуратно опрокинуться на спину, целуя плечо. Ольга всё ещё дрожала, пропуская через себя всё наслаждение.       – Прекрати выглядеть как чёртов кот, наевшийся сметаны, – буркнула она, не размыкая глаз. Вадим засмеялся, осторожно притягивая её к себе и накрывая простынью.       – Откуда ты знаешь, как я выгляжу? – он аккуратно провёл пальцами по её щеке, на что женщина улыбнулась.       – Чувствую тебя, Казанцев…       – Это хорошо… Чувствуй…       Она медленно открыла глаза, встречаясь с ним взглядом. Вадим улыбнулась в ответ, лёгким прикосновением целуя её губы.       – Не закрывайся от меня, пожалуйста, – тихо начал он. – Я не могу тебя потерять.       – Я… постараюсь… Только давай не будем спешить, хорошо?       Он кивнул.       Уставшая Ольга тихо прислонилась к нему, будто искала опору после долгого дня. Голова её мягко легла на плечо – сначала неуверенно, потом – всё теснее, как будто тело само поняло, что здесь безопасно.       Глаза закрылись сами собой, дыхание стало ровным, глубоким. Она даже не заметила, как сон накрыл её тёплой волной – ресницы дрогнули в последний раз, губы чуть приоткрылись, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов да её лёгким вздохом. Вадим осторожно обнял её, боясь разбудить, и замер – желая лишь одно: чтобы так заканчивался каждый их день.