В тени твоей боли

Я думал, что ничего не смог запомнить с того времени, но стоит подумать о нём, как память возращается и я вновь обжигаюсь о те болезненнве воспоминания. Я до сих пор ощущаю, каким холодным был ноябрь. Дело приближалось к зиме, университет стал мне неподвластен, потому я просто залёг в своей однокомнатной квартире, пережидая скучный осенний период. Денег на накопительном оставалось всё меньше, а на работу не брали, — кому нужен по сути взрослый школьник с аттестатом, который не в состоянии получить высшее. Хотя, ещё помню, как меня переполняли мысли о будущем, о том, кем я стану, если продолжу так загоняться. Серость и тусклость съедали меня изнутри. Они заставляли сомневаться во всём и ощущать себя никем в этом быстроразвивающемся обществе. Я потерял веру в друзей и больше не мог вспомнить заботливые лица родителей, разве что всякий раз, когда опускались руки, меня настигал их осуждающий взгляд, которым они провожал меня вслед, как только я впервые рассказал о неудачах в жизни и решил выпорхнуть из гнезда. Всё то время — сплошное мрачное пятно, что иногда отзывается в моей душе. Но, если честно, по сей день единственное, что я не могу забыть ни при каких обстоятельствах, — его чистейшие голубые глаза, что смотрели, не занимая каких-то глупых позиций, а смотрели с надеждой и пониманием того, что его хоть где-то приняли. Эти глаза — океан, а я всего лишь камень, вторгшийся в его размеренные волны, но впоследствии глубоко затерявшийся на его дне. Это впервые произошло в разгар учёбы в университете. Просто, вспомнив его, вспоминается и всё остальное, с ним тесно связанное. Такой уж он человек, даже много лет спустя смог оставить после себя такой шлейф воспоминаний. Тогда каждый день я просто существовал, мне было уже не до знакомств, не до хорошей успеваемости. Я был не готов к взрослой жизни, но мне приходилось переступать через себя и как-то выживать. Он был с факультета искусств, пока я давился своими точными науками, ради которых долго и муторно готовился ещё с 9-го класса. Помню, когда увидел его картину...Не передать словами. Этот человек был нетерпеливым и навязчивым клоуном, — таким он мне и запомнился в первые недели — неугомонным, ярким пятном на фоне серого университетского бетона. Он нарушал тишину своим смехом, его голос, всегда чуть громче, чем нужно, резал ухо. Но на самом деле он был настоящим гением своего дела. Ужасно поразительная способность видеть мир насквозь — была его сильной стороной. Когда моё существование достигло пика бессмысленности и желания что-либо менять не осталось, я стал замечать некоторые вещи. Он начал ко мне подсаживаться, пока я сидел на излюбленной скамейке. Сначала, даже не спрашивая, садился и спокойно читал какую-то книжку об искусстве рисования. Затем украдкой смотрел на меня и что-то выводил у себя в скетчбуке. Иногда он замирал, вглядываясь так пристально, что по моей спине пробегали мурашки — не от страха, а от странного чувства, будто меня видят насквозь. Меня это устраивало, пока он не нарушал покой, но игнорировать этот взгляд становилось все труднее. И всё же, в моём мире, где ничего не происходило, даже это стало странным утешением. Однажды я пришёл к этому месту не сразу, — задержали пару и пришлось отстоять огромную очередь из потока студентов в местной столовой. Когда в поле зрения показалась скамейка, я заметил забавную картину. Парень, что проводил со мной всё свободное время между парами, всё время оглядывался, будто ожидая кого-то. Посидев ещё пару минут, он ушёл в противоположную от меня сторону. В тот день я ел в одиночестве и пустота внутри стала лишь ощутимее. Следующие дни я проводил дома наедине с собой. Много думал, и много плакал, потому что устал так жить. Однажды во время одной из истерик, случайно словил паническую атаку...Казалось, что умру, пока пытался поймать хоть каплю воздуха. Ужасное чувство, когда ноги подкашиваются, по всему телу неконтролируемая дрожь, слёзы текут сами по себе, а в голове пролетают тысячи матных слов, будто бы это чем-то поможет. Не помню, как успокоился, зато помню, что закрыв тогда глаза на пару секунд, умудрился заснуть. Эта паническая атака стала пиком принятия моей слабости. Мне стоило лишь испытать это ужасное чувство на себе, как я понял, что лучшее, что я могу сделать — просто уткнуться головой в учёбу. Естественно, для меня она ничего не значила, как и многое в этой жизни, мне всего лишь нужно было зацепиться за что-то, хотя бы за ненужные конспекты или формулы — это не спасало, зато позволяло забыться и не думать слишком много. Дни пролетали незаметно, пока я старался забыться в учёбе, что было абсолютно безуспешно — всё ещё ничего не хотелось. Но когда в очередной раз я решил свалить с пар, меня остановил тот самый странноватый парень и сказал, что сегодня в университете проверка, просто так не уйти, в противном случае выговор сделают. Я ещё тогда подумал, что мы уже не дети, но вслух не озвучил. — Да мне плевать, займись делом — я был краток и зол, ведь он задерживал меня на пустом месте. — Тогда...уйдём вместе? Вдвоём не так страшно — он вызывающе ухмыльнулся, будто проверяя меня на прочность. — Ну идём, раз ты такой смелый. Я не знал, что на меня нашло. Его ухмылка была настолько вызывающей, что что-то внутри меня, давно уснувшее, дёрнулось и заставило согласиться. И хотя я понимал, что это временно, — пока я чувствовал что-то помимо уныния и тревоги, любое изменение будет к лучшему. В тот день мы много гуляли, просто ходили по всему городу туда-сюда. Он показывал мне уютные дворы, в которых я никогда не бывал раньше. «Здесь очень живописно во время дождя, я часто сижу где-нибудь в беседке и пытаюсь запечатлеть на бумаге происходящее» — как бы невзначай он рассказывал некоторые моменты из своей жизни. Его глаза блестели каждый раз, когда разговор шёл о красках и линиях, когда он показывал часть своего хрупкого и красивого мира. Конечно, на первый взгляд, он был клоуном, и я не мог воспринимать его всерьёз, но в этом тусклом мире, на самом деле, он был уверенным гением, что видел палитру цветов, которой с радостью делился. Я, же, в свою очередь, сводил его в любимый парк, где когда-то проводил всё своё детство. Было страшно за каждое своё слово, вдруг он не понимает, что на деле и я пытаюсь открыть ему душу. Но в ответ он лишь улыбался и говорил, что меня видно насквозь. Тот день закончился очень спонтанно, когда мы поняли, что больше не о чем говорить, решили разойтись по домам, даже телефонами не обменялись, думал, это была первая и последняя наша прогулка. Дома меня сковало чувство одиночества. Этот человек не был близок, а уж тем более дорог мне, тогда казалось, что это был единичный случай такого проявления внимания. Признаться честно, я был расстроен и опустошён в конце дня. Ведь именно такого простого общения мне и не хватало.

***

Конечно, общаться мы продолжили. Помню, как неловко мне было сидеть с ним на перерывах, уже зная его чуть лучше, ведь он продолжал рисовать что-то, глядя на меня. Я предполагал, что в скетчбуке будет мой портрет, что меня слегка озадачивало. Впервые такое чувствовал, потому не понимал, что ему вообще сказать на этот счёт. Один раз пытался поднять эту тему, на что он сказал, что как придёт время, сразу покажет. Дни пролетали незаметно, за несколько месяцев этот голубоглазый художник открыл во мне чувства, каких раньше я ни к кому не питал. Я видел, как он общается с другими и как со мной. Это мне льстило. Я даже начал думать, что особенный и это действительно было так. Он не раз говорил, что я прекрасен не только внешне, но и душой. Я не понимал. Я был никем. Забитым и мрачным парнем, который хоронил себя и свою жизнь в однокомнатной квартире. Что он мог разглядеть во мне? И пока я размышлял о том, что же во мне такого, я не заметил, что каждый день просыпаюсь и, первым делом, думаю о нём. Он с силой и невероятной скоростью врезался в мою голову. Моменты, проведённые с ним, отзывались во мне сильнее с каждой новой встречей. Он смешил меня до слёз своими дурацкими шутками, а потом, в моменты затишья, смотрел на меня так пристально, что по коже снова бежали мурашки. Он говорил, что я прекрасен. И в его устах, в свете его голубых глаз, я почти готов был в это поверить. Помню, как-то раз мы шли по набережной, и ветер был таким ледяным, что я продрог до костей. Он внезапно остановился, его лицо на мгновение исказила гримаса боли. — Что с тобой? — спросил я, испугавшись. Он тут же выпрямился, отмахнулся и улыбнулся, смотря мне прямо в глаза. —Да так, сердце слега шалит от такой красоты. Хотя я пока не понял, это от тебя или от чудесного заката. Но точно знаю, что не смогу вынести этого всего сразу! Я тогда подумал — вот чудак, даже искренне улыбнулся ему в ответ. Сейчас я понимаю. Ему было совсем не смешно.

***

Осень сдавала позиции, приближался декабрь. Он стал…тише. В его взгляде появилась какая-то новая, неизвестная грусть, которую я списывал на предэкзаменационную хандру. Он стал больше молчать, просто сидя рядом и держа меня за руку. Его пальцы были удивительно холодными. Я думал — от мороза. Наша последняя встреча была в его квартире, которая была сделана под небольшую мастерскую. Он позвал меня посмотреть на свою ту самую работу. Говорил по телефону взволнованно, почти лихорадочно: «Я закончил. Ты должен увидеть. Это очень важно, приезжай как можно скорее». Он стоял перед мольбертом, накрытым тканью, и улыбался. Улыбка была усталой, но самой светлой из всех, что я видел. — Я назвал её «Камень, упавший на дно океана», — сказал он и сдёрнул ткань. Я замер. На холсте был я. Но не тот забитый, мрачный парень, каким я себя знал. Это был я, каким видел он. Сидящий на нашей скамейке. Плечи мои были по-прежнему ссутулены, во взгляде — знакомая тоска. Но сквозь эту тоску проступала невероятная, тихая сила. Я был написан так, будто был центром вселенной, её неподвижной, вечной осью. Вся игра света, все тени — всё было выстроено вокруг меня. Он не скрыл мою боль, он возвёл её в абсолют и показал её как гордую, трагическую красоту. — Как... — я не мог подобрать слов. — Я просто нарисовал правду, — тихо сказал он. — Мне кажется, я наконец-то понял тебя. До самого дна. В своём страхе, в своей апатии ты был тем камнем, вторгшимся в, казалось бы, бесконечный океан. Ты помог мне выбраться на берег. Спасибо. Он обнял меня. Обнимал так крепко, будто боялся, что я вот-вот испарюсь. — Мне нужно будет уехать, — прошептал он на ухо. — Ненадолго. Семейные обстоятельства. Мы попрощались у подъезда. Он улыбался, гладил меня по щеке своей холодной рукой и смотрел своими бездонными голубыми глазами, словно пытаясь запечатлеть каждую черту. — Не забывай, что ты прекрасен, — это были его последние слова. Через неделю его не стало. Я узнал об этом случайно, от одногруппников. «Сердечная недостаточность — говорили. Оказывается, даже они знали об этом давно. И знали, что это неизлечимо, и всегда удивлялись, откуда у него столько энергии. А я даже и подумать не мог. Мир тогда перевернулся. Все пазлы сложились. Внезапная усталость. Холодные руки. Шутки о «шаловливом сердце». Его одержимость спешить, ловить каждый момент, много много рисовать. Он знал. Он знал всё это время. Я пришёл в свою квартиру, закрылся от всего мира и плакал. Я плакал не только о нём. Я плакал о себе. О том, что я был так слеп. О том, что я, неосознанно погружённый в нарциссизм от собственной тоски, не разглядел чужой, настоящей, смертельной боли. Спустя месяц после похорон мне пришло письмо. Конверт, переданный через деканат. В нём была единственная фотография той самой картины — «Камень, упавший на дно океана». На обороте, его неровным, торопливым почерком, было написано: «Прости за обман. Я не мог сказать. Твоя боль была так велика, что в её тени я мог спрятать свою. И это было спасением. Ты дал мне последнее, что у меня было — смысл. Ты был моим спокойствием, когда мне было так страшно и невыносимо. Я безмерно рад, что мне удалось провести последние дни с тобой. Ты спрашивал, что я в тебе нашёл. Я нашёл ту самую вечность, которую искал. Спасибо за всё.». И вот сейчас, спустя много лет, я смотрю на репродукцию этой картины, висящую в моей уже другой, не такой одинокой квартире. И наконец-то понимаю, — он не просто нарисовал меня. Он оставил мне послание в бутылке, которое должно было дойти до меня много лет спустя. Он видел меня настоящего. И в этом видении он подарил мне принятие себя таковым, каким являюсь. Однажды подсев ко мне на скамейку и навсегда изменив мою жизнь, он показал мне, что даже камень может играть особую роль в бездонном океане. И даже в самое тёмное время есть и будет место для света голубых глаз.