Радуга, которую я услышал

      В Парке Понивилля день начинался не с красок, а с знакомой партитуры утра. Ещё до того, как ночная прохлада начинала отступать под настойчивым теплом нового дня, воздух уже был наполнен музыкой пробуждения. Это был не хаос, а стройный, знакомый до каждой ноты оркестр.       Сначала начинали скрипеть старые дубы. Их ветви, будто потягивающиеся великаны, издавали неторопливое, убаюкивающее поскрипывание. К нему тут же присоединялся шелест листвы — нежный и бархатистый, словно шёпот самой земли. Потом просыпались птицы. Воробьиные семьи щебетали торопливо и несвязно, как дети, спорящие за завтраком. Где-то высоко, в поднебесье, парила одинокая трель жаворонка — чистая, как слеза, и бесконечно далёкая.       С земли доносилось упругое поцокивание — это садовники-единороги начинали полив клумб, и капельки воды, ударяясь о листья настурций, звучали как миниатюрные колокольчики. Издалека, со стороны главной площади, доносился гул голосов — ещё смазанный и густой, как потоки мёда. Там устанавливали палатки для утреннего рынка, и звонкие голоса пони смешивались с грубоватыми возгласами буйволов и дребезжанием тележек. Это был фон, основа, на которую, словно жемчужины, нанизывались более близкие и ясные звуки: топот резвящихся жеребят по мягкому грунту, сдержанный смех, лёгкий шелест крыльев пегасов, приземляющейся на лужайку.       Всё это сливалось в единое, плотное, слоёное одеяло звуков. И по этой звуковой ткани, как по натянутой струне, медленно и уверенно скользил он.       Его копыта мерно отбивали ритм по растоптанной многими подковами тропинке. Он знал эту дорогу так, как другие знают линии на своего копыта. Каждый изгиб, каждую кочку, каждый участок, где гравий сменялся утоптанной землёй, а та — старыми, тёплыми от солнца плитами.       Звали его Кваит Футом. Он был земнопони, жеребец в самом расцвете сил. Его копыта знали твердость земли, а спина — тяжесть честной работы. Его грива и хвост были коротко острижены, чтобы не мешать слуху, а уши, чуткие и подвижные, как лепестки цветка, были его главным богатством.       Он чувствовал, как воздух перед его мордой дрогнул от крошечного завихрения ― чьё-то невидимое крыло разрезало пространство, и он на миг ощутил движение, легче дуновения. Он слышал, как справа, на скамейке, старая кобылка перелистывала газету — лёгкий хруст бумаги и её тихое, довольное покашливание. Он ощущал, как ветер играл в листве клёна по-разному: на верхних ветвях — это был лёгкий свист, а внизу — мягкое, убаюкивающее шуршание.       И когда он проходил мимо, улавливая эти маленькие, никому не заметные истории, его морда озарялась тёплой, спокойной улыбкой. Это была не улыбка того, кто вспомнил что-то хорошее. Это была улыбка пони, который живёт в гармонии с текущим моментом, который слышит музыку мира и радуется ей.       Многие, кто часто гулял по парку в это утреннее время, знали этого пони. Они видели его неизменный, уверенный путь, его внимательно наклонённую голову и эту особенную, глубокую улыбку. Они тихо здоровались, зная, что он узнает их по звуку шагов, по ритму дыхания, по запаху. Они уважали его тишину и его мир. Они знали, что Кваит Фут, пони, который от рождения полагался на слух, видит их парк, и может быть, даже больше, чем они сами. Он видел его душу, спрятанную в симфонии обычного дня.       Его путь сегодня был таким же, как и вчера, и как год назад – выверенным и знакомым до малейшей вибрации почвы под копытом. Пройти основную аллею парка, свернуть на участок, где трава была растоптана до состояния упругого, пружинящего ковра, отсчитать семьдесят четыре неторопливых шага. Ровно семьдесят четыре. На семьдесят пятом нос уже касался прохладной коры старого дуба — верного часового на повороте в лесной закоулок.       И вот здесь начиналось его настоящее путешествие. Воздух становился гуще, наполняясь влажным дыханием мха, терпким ароматом хвои и сладковатым запахом перегнивающих листьев. Солнечные пятна, которые другие видели на земле, он чувствовал кожей — как островки тепла, плывущие по прохладному воздушному потоку. Его копыта, казалось, сами находили дорогу, обходя знакомые корни и камни. Он двигался не спеша, с лёгкой, почти танцевальной грацией, слегка склонив голову, ступал по дороге, то и дело задевая павшую веточку или лежащий камень. Он слышал, как они шелестели у него под ушами, предупреждая о своём присутствии.       Место, куда он шел, было его сокровищем. Не только как живое воспоминание о том дне, когда его старый друг, пегас Скайлайт, впервые, взяв его за плечо, провёл сюда и, распахнув перед ним невидимое полотно мира, сказал: «Смотри, Кваит. Отсюда видно всю Эквестрию». Для Кваит Фута эти слова не были метафорой. Он не видел панорамы, но он чувствовал её — всем своим существом. Это было нетронутое, уединённое место, где природа звучала для него одного, без приглушающего фона чужих голосов и шагов.       И пока его копыта аккуратно пробирались сквозь частокол веток и папоротников, он уже предвкушал. Его уши, настроенные как тончайшие инструменты, ловили первые намёки на простор: шелест листвы становился реже и звонче, а ветер, уже не спотыкающийся о деревья, обретал ровный, полный силы поток.       Что же он услышит сегодня? Новую песню ветра, свистящего в расщелинах скал? Или, может, крик орла, парящего так высоко, что его голос долетал с опозданием, будто из другого времени? А может, сегодняшний день подарит ему тишину — такую глубокую и звенящую, что в ней можно будет расслышать биение собственного сердца, сливающееся с пульсом земли под копытами?       Улыбка снова тронула его губы. Это было предвкушение праздника. Праздника, на который был приглашен он один. И его сердце забилось чуть чаще в груди, готовое принять всю красоту этого невидимого, но осязаемо-реального мира.       Последние три шага вперёд по упругому ковру дикого клевера, и один — влево, под небольшим уклоном. Здесь земля поднималась чуть выше, образуя природный выступ, отполированный временем и его частыми посещениями. Кваит встал на самом краю, широко расставив копыта, ощущая под собой надёжную твердь. Он глубоко вдохнул.       Воздух здесь был другим — холодным, пустым и пахшим лишь ветром да далью. Ветер, которого в чаще почти не было, здесь считался полноправным хозяином. Он обтекал его тело, настойчиво и ласково пробегая сквозь шерсть, остывшую в тени леса.       Кваит медленно опустился на своё место — на тот самый выступ, тёплый от солнца с одной стороны и прохладный от недр земли с другой. Он устроился поудобнее, приняв свою самую задумчивую позу. Потом поднял голову и медленно, как бы ощупывал невидимый рельеф.       Он «осматривал» мир. Его разум, его воображение тут же принимались за работу, строя ландшафт не из красок и форм, а из звуков, запахов и осязаемых воспоминаний. Он мысленно ощупывал пространство перед собой, как читатель.       Где-то прямо, внизу, клубился горячий, насыщенный голосами и запахами выпечки узел — это был город. Он представлял его как гигантскую, шершавую и бугристую кору древнего дерева, где каждый выступ — это дом, а движение пони — это легкая, живая вибрация, бегущая по этой коре.       Дальше, за городом, доносился гулкий стук молота о наковальню — там, он знал, были поля. Он представлял их как бесконечные рулоны самого мягкого бархата, по которым ветер скользил, не встречая преград.       А там, где ветер пел особенно высоко и протяжно, вздымалась горы. Он думал о них как об огромных, холодных стенах, отполированных до идеальной гладкости, о которые разбивался шум мира, рождая эхо. Они не имели для него цвета, лишь подавляющее ощущение массы, холода и дали, от которой замирало сердце.       И пока он стоял, вся эта невидимая, но осязаемая в его сознании карта простиралась перед ним — не как зрелище, а как величественная музыка, которую он чувствовал кожей, слышал ушами и вдыхал полной грудью. Он знал этот мир. Он любил его. Но вопрос о том, «как он выглядит», навсегда оставался тихой, недосягаемой нотой в этой музыке.       И вот снова дунул ветер — порывистее и сильнее прежнего. Струя воздуха ударила ему в грудь, взметнула его гриву, отбросив пряди набок, заставив их трепетать, как листья на осине. Он замер, наслаждаясь этим напором. А потом ветер стих так же внезапно, как и налетел. Грива мягко опустилась, пряди бесшумно упали на место, снова касаясь его шеи.       Кваит Фут тихо вздохнул.       – Интересно... а как выглядит ветер? – прошептал он сам себе, и в его голосе слышалась не праздная любознательность, а глубокая, не дававшая покоя загадка.       Он знал стандартный ответ. Никак. Ветер невидим. Так ему говорили все — и Скайлайт, и сестры, и просто знакомые пони. «Его нельзя увидеть, его можно только почувствовать», — говорили они.       Но разве в таком волшебном ощущении, в такой могучей силе, что способна качать деревья и нести на своих крыльях крики птиц, разве в его многоголосом звучании — от нежного свиста до могучего рёва — действительно отсутствует форма? Его ум отказывался верить в эту пустоту, в это отсутствие. Нет, думал он. Ветер не бесформен. Не может быть таковым.       Он отбросил философские размышления и снова погрузился в музыку небес. Это был его излюбленный концерт. Высоко-высоко, почти на границе слышимости, парил коршун – его крик был тонким, как нить, пронзающая небесную пустоту. Чуть ниже перекликалась стайка ласточек – их щебет был стремительным и виртуозным, словно барабанная дробь по невидимым мембранам воздуха. И повсюду – бесчисленные взмахи крыльев, больших и малых, уверенных и робких, сливавшиеся в величественный гул, симфонию жизни, парящей в бескрайнем небе.       Оно, это небо, простиралось ещё на тысячи и тысячи шагов ввысь. Эта мысль всегда вызывала в нём лёгкий трепет. Можно было обойти лес, измерить шагами весь Понивилль, но небо... небо можно было только слушать. Оно было бесконечной, неосязаемой поэмой.       И вдруг его ухо, выхватывающее малейшие нюансы, уловило нечто новое. Что-то чужеродное в этой отлаженной симфонии. Слишком быстрые, слишком усердные и при этом нервные взмахи крыльев где-то вдалеке. Они не парили, а словно бились о воздух, беспорядочно и нерешительно, то ускоряясь, то замедляясь, будто пони на лету металась из стороны в сторону.       Первой мыслью, как всегда в таких случаях, было: Рэйнбоу Дэш. Пегаска, чьи трюки, по словам других, рисовали в небе радуги такой ослепительной красоты, что это невозможно описать словами. Он представлял себе звук её полёта ― ровный, мощный, уверенный гул, подобный шуму водопада.       Мда... Именно в такие моменты его охватывала тихая, глубокая грусть. Ему хотелось хоть раз услышать, как выглядит эта радуга. Заставить цвета звучать в его голове. Это заставляло Кваита по-доброму завидовать остальным.       Но возвращаясь к звуку, он тут же отбросил эту догадку. Нет, это была не она. Эти взмахи были лишены её фирменной, сокрушительной уверенности.       Мысль сработала быстрее, чем любое зрение. Мозг, годами выстраивавший трехмерную карту мира по звукам, откликнулся мышечным воспоминанием. Еще не осознав угрозу, тело уже напряглось, почувствовав, как звуковая тень стремительно съедает пространство. Гул, который для кого-то другого был бы просто нарастающим ревом, для него был стрелкой компаса — искривленный воздух, рябь на поверхности тишины, безошибочно указывающая прямо на него. Бесформенный комок хаотичного шума превратился в нечто куда более страшное — в чувство удара, которое еще не случилось, заставило прыгнуть в сторону.       В ту же секунду позади земля содрогнулась от глухого, тяжёлого удара. Воздух рванул, заполнив громким, неприятным звуком ― грузным шлепком, хрустом примятых веток и отрывистым, болезненным выдохом. То, что так резко нарушило гармонию места, так же быстро и стихло, сменившись настораживающей, звенящей пустотой.       В наступившей тишине, звонкой и хрупкой после недавнего хаоса, начали проступать другие звуки. Сначала — сдавленное, хриплое дыхание. Неглубокое, частое, с легким свистом на вдохе. Потом — приглушенный стон, скорее, звук ярости, чем боли. И следом — резкие, отрывистые движения. Он услышал, как кто-то грубо встал на копыта, отряхиваясь, и с силой вытряхнул крылья, издав тот самый характерный шелест растопыренного пера. Но это был не плавный, ухаживающий жест, а нервный, злой.       Затем послышалось нечто новое — короткие, яростные взмахи копыт, бьющие по пустому воздуху. Это был не боевой прием, а чистое, детское выражение гнева и досады. Звук тупых ударов, рассекающих атмосферу с силой, от которой вздрагивали стебли травы вокруг.       И самое необычное — ни единого слова. Ни крика, ни ругательства, ни даже слез. Только яростное, безмолвное биение.       – Простите, вы целы? – мягко спросил Кваит, поворачивая голову в точное место, откуда доносились звуки.       Ответа не последовало. Только учащённое, сердитое дыхание и новый залп взмахов, от которых мелко вздрогнула земля под его копытами. Сотрясение шло не только по воздуху, но и по почве — этот пони был полон неукротимой энергии.       – Вы в порядке? – произнес он чуть громче, но все так же спокойно, делая шаг вперед.       Снова тишина, если не считать этого гневного фырканья и топота. Мысль, что пони могла быть без сознания, мелькнула и была тут же отброшена. Его слух никогда его не подводил. Он слышал слишком много деталей. Слышал, как она оперлась на одно копыто сильнее, словно берегла другое. Слышал, как её крыло подрагивало, не сложенное до конца, а нервно подрагивающее — верный признак адреналина и раздражения. Он слышал сердцебиение — не его, конечно, но он чувствовал его быстрый, частый ритм в самой ауре этого существа. Нет, она была не только в сознании. Она была в ярости. И, что самое главное, по ритму дыхания, по отзвуку шагов и по тому, как воздух обтекал её фигуру, он теперь с абсолютной точностью понимал — перед ним была кобылка. И, судя по тембру её безмолвного гнева, вероятно, его ровесница.       Сделав паузу и так и не дождавшись ответа, Кваит Фут осторожно ступил вперёд. Он двигался медленно, не как охотник, а как тот, кто приходит на помощь, давая понять своим неторопливым шагом, что он не угроза. Он приближался к месту падения, к своему месту, и звуки становились чётче. Теперь он слышал не просто гнев, а смущение, замешательство и боль, запертые в одном существе.       Его копыто, выверенно находившее путь, вдруг наткнулось на неожиданную неровность. Не кочка и не корень, а свежий, рыхлый ком земли, вывернутый ударом. Он замер, мысленно представляя масштаб «погрома». Продолжив движение, он ощутил под ногой не гладкий, отполированный камень его «сиденья», а шершавые, острые края свежего скола. Он опечаленно вздохнул — этот звук был тише шепота, но в нём была целая история потери. Его убежище было ранено.       Он продолжил «ощупывать» местность уже не копытами, а всей своей сущностью, пытаясь мысленно нарисовать картину произошедшего. И в этот момент его вытянутое вперед копыто, описывающая плавную дугу, коснулась чего-то совсем иного.       Это была мягкая, шелковистая поверхность. Не трава, не мох, не кора. Это были волосы. Грива. Она была удивительно тонкой и, даже будучи взъерошенной, невероятно гладкой на ощупь. Прикосновение было мимолетным, случайным, но в тихой вселенной Кваита оно прозвучало громче любого слова.       И вселенная ответила ему взрывом.       Пони дёрнулась прочь с такой резкостью, что воздух свистнул, разрезаемый её движением. Это был не просто шаг назад — это был инстинктивный, почти животный рывок прочь от неожиданного контакта. Звук был настолько внезапным, что Кваит, чей мир был построен на предсказуемости звуков, инстинктивно отшатнулся сам, едва сохранив равновесие.       И воцарилась новая тишина.       Та, что только что била копытами и дышала гневом, теперь замерла. Он больше не слышал взмахов, отряхивания, даже того сердитого фырканья. Только быстрое, пытающееся замедлиться дыхание. И стук сердца — уже не яростный, а скорее… испуганный? Ошеломлённый? Он бился громко, отдаваясь в тишине, будто маленький барабанчик.       И Кваит понял. Она его наконец-то увидела. Не просто услышала его шаги и голос, а именно увидела. Увидела его обращённые в никуда глаза, его спокойную, но лишённую зрительного контакта позу. И этот визуальный образ заставил её замолчать, затаить дыхание, переведя её ярость в нечто иное — в изумление, смешанное, возможно, с внезапным стыдом.       – Извините, что вас так напугал. Вы меня не слышали, поэтому я... – начал он, но снова запнулся, понимая всю абсурдность фразы. Она-то как раз его не увидела.       В ответ снова послышались те же резкие, нервные взмахи копытами в воздухе. Шуршание, создаваемое рассекаемыми потоками, было наполнено не злобой, а чем-то другим... отчаянием? Немотой ярости? И снова — ни слова.       – С вами всё в порядке? – спросил он снова, в его голосе зазвучала лёгкая тревога. – Вы не можете мне сказать?       Звуки на мгновение стихли. Он уловил слабый поток воздуха перед собой. Пегаска приблизилась. Совсем близко. И тогда он ощутил это прямо возле своей мордой — несколько быстрых, нарочито громких взмахов копытом прямо перед его глазами. Воздух свистнул, касаясь его ресниц. Она проверяла. Проверяла, видит ли он её. Прямо сейчас, в эту секунду, до неё дошло.       И Кваит не сдержал лёгкой, понимающей улыбки. В его мире такие моменты были обычным делом.       – Да, – тихо сказал он, – я слепой. С рождения. Поэтому вы можете просто... объяснить мне, что случилось? Можно словами.       И тогда она начала объяснять. Но не так, как объясняют все.       Сначала её копыто, удивительно мягкое и осторожное, коснулось его века. Легкое, почти воздушное прикосновение, будто она прикладывала его к его невидящему глазу. Затем последовал лёгкий, но отчётливый толчок в грудь — не агрессивный, а указывающий.       − Эм... да, − снова сказал Кваит, немного сбитый с толку, − я не могу видеть...       Но она не останавливалась. Её копыто скользнуло вниз, мягко коснулось его собственного и подняло его. Она повела его копыто по воздуху, направляя. Он не сопротивлялся, позволив ей вести себя. Его копыто коснулось сначала её уха — аккуратного, пушистого, которое дёрнулось под его прикосновением. Затем она переместила его копыто ко второму уху. И, наконец, тем же своим копытом она ткнула себя в грудь, в самое сердце, с такой силой, что это было похоже на немой крик.       В его голове все кусочки пазла — хаотичный полёт, ярость без голоса, проверка его зрения, это молчаливое, отчаянное объяснение — вдруг сложились в одну оглушительную, ясную картину.       Его улыбка исчезла, уступив место тихому, глубокому потрясению. Воздух будто выветрился из его лёгких.       – Ты... Ты ничего не слышишь...       Это была не просьба, не догадка. Это была констатация факта, тихая и бездонная, как само небо над ними. Он стоял перед пони, чья душа была заперта в стеклянной клетке тишины, так же, как его — в темноте.       Но времени на осознание этой грандиозной параллели их судеб не было. Кваит отбросил потрясение. Он логически понял: если бы пегаска могла, она бы давно улетела. То, что она осталась, означало, что что-то не так.       – Так что с тобой... – начал он по привычке и снова осекся, с силой сжав веки. Слова. Они были бесполезны. Они были просто вибрацией в его горле, пустыми пузырями воздуха для неё.       Тогда в его голове родилась другая идея. Примитивная, древняя, как сама Эквестрия. Письмо.       Он опустил голову и осторожно, вспоминая, вывел на мягкой земле кончиком копыта первую загогулину. Это было трудно. Он не видел, ровные ли линии, не съезжают ли буквы. Он мог только чувствовать — сопротивление почвы, глубину борозды. Он водил копытом медленно, сосредоточенно, будто высекал послание на камне.       Наконец, слово было готово. Простое, как мир.        «ПРИВЕТ»       Он отступил на шаг, давая ей место. Услышал, как она наклонилась, как её дыхание на миг затихло, пока она разглядывала надпись. Потом раздался шорох — её копыто тоже начало водить по земле, рядом с его словом. Он замер, слушая звук, пытаясь угадать форму.       Когда она закончила, он не стал спрашивать, лишь сам осторожно подошёл и провёл своим копытом по свежим углублениям. Его чувствительное копыто скользнуло по знакомым изгибам. Буква "П", "Р", "И"... Та же самая форма. То же самое слово.        «ПРИВЕТ»       – Отлично. – мысленно вздохнул он с облегчением. Его поняли! Мост через пропасть между их мирами был наведён.       Но радость была недолгой и тут же сменилась холодным расчетом. Он не знал, насколько обширен её словарный запас. Да и его собственный навык писать, не видя, оставлял желать лучшего. Нужно было что-то проще. Гораздо проще.       Он снова наклонился и тщательно, с величайшим усилием, вывел два коротких слова:        «ДА»       «НЕТ»       А потом, чтобы закрепить, цокнул копытом об копыто — звонко и чётко. И следом — два раза подряд. Цок! Цок-цок!       Он повторил это несколько раз, указывая копытом то на одно слово, то на другое. Он создавал правила их немой игры.       Убедившись, что объяснил, он стёр слова и вывел новый, кривой, но, как он надеялся, понятный вопрос:       «ТЫПОНЯЛА?»       Тишина. Он затаил дыхание, вслушиваясь в малейший звук. И тогда он услышал это — негромкий, но абсолютно ясный и уверенный звук. Одно-единственное, идеально отчеканенное:       *Цок*       Отлично.       На этом сложности, конечно, не закончились. Как теперь, с помощью двух слов и цоканья, выяснить, что случилось и чем можно помочь? Мысль казалась почти невыполнимой головоломкой.       Но размышления прервал новый звук — слабый, сдавленный стон, вырвавшийся у пегаски. В нём не было прежней ярости, только усталость и боль.       Кваит тут же среагировал. Он поднял копыто и жестом, который, как он надеялся, будет понятен, указал сначала на неё, а потом на себя, а затем широко развёл копыта в стороны — универсальный жест вопроса: «Что? Тебе нужна помощь?»       Он не ждал слова. Он ждал звука.       *Цок*       Один. «Да». Помощь нужна.       Теперь предстояло самое сложное — диагностика. Кваит медленно, давая ей возможность отреагировать, поднёс своё копыто к её груди, едва не касаясь, и посмотрел в её сторону вопросительно.       *Цок-цок*       «Нет». Грудь не болит.       Он переместил копыто к её голове.       *Цок-цок*       Снова «нет». Хорошие новости.       Затем он осторожно указал в сторону её сложенных, но всё ещё нервно подрагивающих крыльев. Возможно, она повредила их при падении?       *Цок*       Один удар. «Да». Крыло болит. Теперь он понял источник её хаотичного полёта — она пыталась лететь через боль.       Он сделал паузу, а затем жестом попытался изобразить «что-то ещё?», проведя копытом по кругу в воздухе.       *Цок*       «Да». Было что-то ещё.       Он указал на её передние копыта.       *Цок*       Уверенный, почти сердитый удар. «Да».       Задние копыта?       *Цок*       Снова чёткое «да».       Кваит мысленно собрал картину. Болит крыло, все четыре копыта... Видимо, то самое неудачное, стремительное приземление, которое он услышал, дало о себе знать полным спектром последствий. Она не просто упала — она буквально врезалась в землю, и удар пришёлся на всё тело. То, что она могла стоять, было скорее чудом, упрямством или и тем, и другим.       Осознав масштаб травм, Кваит понял — ему нужна помощь, а ей нужен покой. Он повернулся к пегаске и жестами, которые надеялся сделать понятными, попытался объяснить: приложил копыто к своим губам в жесте «тихо», затем твёрдо указал на землю у её ног и покачал головой, стараясь передать «оставайся здесь». Он повторил это несколько раз, его лицо было выразительным и серьёзным.       Пегаска смотрела, и он почувствовал, как её напряжение немного спало. Последовал чёткий, почти облегчённый звук:       *Цок*       «Да». Она поняла и согласилась.       Ободрённый, Кваит развернулся и тем же уверенным шагом, каким пришёл, двинулся обратно сквозь лесную чащу. Его копыта привычно обходили корни, а голова склонялась, уворачиваясь от веток. Он мчался, мысленно выстраивая маршрут к выходу из парка, к первому дому, где можно было попросить о помощи.       И вдруг его морда с глухим стуком врезалась во что-то твёрдое и шершавое. Он отшатнулся, оглушённый и сбитый с толку. Это была кора. Дерево.       – Не помню, чтоб здесь было дерево... – пробормотал он, проводя копытом по тропе. Она была уже, чем должна быть, и уходила вбок под странным углом. Не такой, какой он помнил.       Неужели он мог забыть путь, который исходил сотни, если не тысячи раз? Каждый камень, каждый поворот были выгравированы в его памяти. Или... всё же смог? В суматохе и волнении его внутренний компас сбился?       Но было ли это сейчас важно? Нет. Там, на холме, оставалась раненая пони, и вся её надежда была на него. На слепого, который, по всей видимости, заблудился в собственном лесу.       – Так, ладно, – тихо сказал он себе, заставляя дышать ровнее. – Начну просто идти обратно. Выйду к ней и... как-нибудь спрошу, может, она знает альтернативный путь.       Он развернулся и пошёл обратно, корил себя за такую оплошность, чувствуя, как драгоценное время утекает. И в этот момент отчаяния его уши уловили знакомый, мерный звук. Тук-тук-тук. Дятел. Слева от него, так близко, что казалось, птица сидит у него прямо над ухом.       И тут у него появилась идея. Внезапная и ясная.       Он осторожно, стараясь не сбиться с только что пройденного маршрута, двинулся на звук. Вибрация от ударов клюва о дерево становилась всё отчётливее, она буквально пульсировала в воздухе. Он протянул копыто вперёд и коснулся шершавой, прохладной коры.       – Так... Берёза, – определил он по характерной текстуре и лёгкому шелесту её листьев. – Отлично...       Он начал медленно, тщательно ощупывать ствол, двигаясь по кругу. Его копыто скользило по грубой коре, ища... искажающий знак. И ему повезло. На северной, самой сырой и тенистой стороне ствола, его подушечка наткнулась на то, что он искал — густую, мягкую, прохладную пелену из мха. Он аккуратно отщипнул большой, упругий кусок. Он не знал, сможет ли это исцелить, но хотя бы убрать болевые симптомы, охладить ушибленные копыта и крыло... это было лучше, чем ничего.       Обратный путь был уже не таким стремительным. Каждый шаг Кваита был теперь выверен и осознан. Он мысленно сверялся с картой в своей голове, исправляя ошибку, прислушиваясь к знакомым звукам — отдалённому шуму города, пению определённой птицы, шелесту конкретного куста. Он нёс свой маленький клад — комок прохладного мха — с осторожностью, боясь повредить его.       И вот знакомый поток воздуха обдул его морду — более сильный, свободный и наполненный ароматами полевых цветов. Он снова был на поляне. Остановившись, он поднял копыто и несколько раз взмахнул им в воздухе, создавая слышимые взмахи, стараясь привлечь её внимание.       *Цок* ― Почти сразу же прозвучало в стороне.       Он выдохнул с облегчением. Она его «видела». Она была здесь и была в сознании.       Он подошёл ближе, услышав, как она слегка передвинулась. Осторожно, медленно протянув копыто с комком мха, он коснулся им её передней ноги. Потом он поднёс мох к своему собственному копыту и сделал вид, что прижимает и втирает его, мягко поглаживая. Он повторил этот жест, направляя её копыто к мху, а затем к её собственному крылу и другим ногам, безмолвно объясняя процедуру.       Поначалу послышались сдавленные, болезненные всхлипы, когда холодный мох касался ушибов. Но почти сразу же их сменили долгие, глубокие вздохи — звук снимающегося напряжения, настоящего физического облегчения.       Кваит жестом спросил, легче ли ей, проведя копытом от её ноги вверх в вопросительном жесте.       *Цок*       Уверенный и твёрдый. «Да». Он не ошибся.       Он снова наклонился и начертил на земле два простых символа: волнистую линию, обозначающую время, и рядом схематичное солнце, встающее и садящееся. Потом он ткнул копытом в её бок, а затем в начертанные знаки, показывая, что ей нужно время, чтобы восстановить силы.       Пегаска обрабатывала информацию, и в воздухе прозвучало её тихое, но понятное:       *Цок*       Она согласилась ждать.       Кваит Фут тихо присел рядом, на безопасном расстоянии, позволив прохладному мху делать свою работу. Теперь, когда сиюминутная опасность миновала, в его голову хлынули мысли. Что делать дальше? Он впервые оказался в такой ситуации — не просто помог незнакомцу, а остался один на один с раненой, безмолвной кобылкой в глухом уголке парка. Сначала им двигал чистый инстинкт помощи, ясный и неоспоримый. Но теперь, когда самое необходимое было сделано, наступила пауза, заполненная неопределённостью.       Может, позвать на помощь? Он мысленно отбросил эту идею. Они были слишком далеко. Гул Понивилля доносился едва слышным, смазанным шумом — призыв, на который никто не откликнется. Они были в ловушке этого уединения.       И тогда его ум, всегда опиравшийся на звуки, предпринял неожиданный манёвр. Его охватило странное, навязчивое любопытство. Как она выглядит?       Обычно его это не заботило. Он запоминал голоса, тембр смеха, характерный скрип подков, ритм дыхания. Внешность для него была абстракцией. Но сейчас ему отчаянно хотелось превратить эту абстракцию в образ. Ему хотелось «увидеть» её, хотя бы в своём воображении. А для этого его единственным инструментом было... прикосновение.       Он мысленно представил, как его копыто осторожно касается её гривы, чтобы понять её длину и текстуру; как он проводит по контуру крыла, чтобы ощутить его форму и размах; как он прикасается к её морде, чтобы представить её выражение.       Но тут же он с силой отогнал эти мысли, сгорая от внезапного стыда. Это было... неправильно. Слишком интимно, слишком навязчиво. Они едва знакомы. Такое вторжение показалось бы ему самому ужасным, окажись он на её месте.       Он подавил в себе этот порыв, заставив дыхание выровняться. И тогда его осенила другая, более глубокая мысль. А что делает она в этой тишине?       Он не мог видеть её взгляда, но мог чувствовать его. Он ощущал лёгкое давление её внимания на себе. Она, лишённая слуха, изучала его так же, как он, лишённый зрения, хотел изучить её. Её мир был миром образов. И сейчас её глаза, наверное, скользили по его шерсти, отмечая цвет, по его мускулам, отмечая силу, по его неподвижным, ничего не видящим глазам, пытаясь прочесть в них что-то. Они сидели друг напротив друга — два существа из разных вселенных, в тишине и темноте пытающиеся нащупать мост между мирами.       Тишина между ними была живой и насыщенной, но внезапно её нарушил новый звук — лёгкое, настойчивое шарканье по земле. Кобылка что-то выводила своим копытом. Кваит замер, вслушиваясь в ритм царапающих движений, пытаясь угадать форму букв. Наконец, звуки стихли.       Она мягко ткнула его копытом и подвела его к свежей надписи. Он наклонился, и его чувствительное копыто осторожно прошло по углублениям в почве. Он водил медленно, с величайшим вниманием, собирая имя по крупицам. Буква за буквой. И наконец, в его сознании сложилось слово:        «САЙЛЕНС ВИНГ»       Затем её копыто снова коснулось его, а потом ткнуло её саму в грудь, прямо над сердцем.       Ну, конечно. Как же он мог забыть о самом главном? Они сидят здесь, разделив боль и тишину, а не знают, как назвать друг друга.       – Я Кваит Фут... — начал он вслух по привычке, но тут же поймал себя на мысли, что это бессмысленно. Вместо этого он кивнул, широко и выразительно, чтобы она увидела жест, и принялся выводить своё имя. Собственное имя он знал, как писать, на мышечной памяти, и буквы вышли куда увереннее.        «КВАИТФУТ»       Он тоже ткнул себя в грудь, завершая представление.       И тогда случилось нечто, от чего всё его существо замерло. Он услышал очень тихий, сдавленный, хриплый звук. Не стон, не вздох. Нечто, рождённое в горле и с трудом пробивающееся наружу.       – Кь... кь-хв... съ...       Он застыл, не веря своим ушам. Ему почудилось? Нет... Нет! Она... она пыталась повторить? Она, чей мир был беззвучен, пыталась издать звук, чтобы назвать его? Это была не речь, это был сломанный шёпот, рождённый не в голосовых связках, а в чистой, упрямой воле. Это было самое неловкое, самое прекрасное и самое пронзительное, что он когда-либо слышал.       − Къа... Къ... Аэ.. тъ... фъ... о... о... т... − пыталась произнести она, её голос, лишённый слухового контроля, прыгал от низких хриплых тонов к высоким, срывающимся в шепот. Каждый звук давался с невероятным усилием, будто она вытаскивала его из самой глубины своей немой вселенной. Пока она говорила, её копыто вело по земле, подкрепляя попытку видимым словом.       Как только она закончила, раздался чёткий, почти отчаянный:       *Цок*       − Да... что да... А... ты хочешь знать, правильно ли ты произнесла? − догадался Кваит, сопровождая вопрос жестом: он указал на её горло, а затем развёл копыта в стороны с вопросительным выражением морды.       *Цок* − последовал немедленный ответ.       Он покачал головой, а затем, чтобы не смущать её, цокнул два раза.       *Цок-цок*       «Нет».       Тихий, сдавленный вздох, больше похожий на стон, донёсся до него. По звуку было ясно — она расстроилась, даже приуныла.       − Эй... давай помогу. − мягко сказал он, хотя знал, что слов она не услышит. Он подошёл ближе, осторожно привлёк её внимание лёгким взмахом копыта перед её мордой. Затем он медленно, утрированно, открыл свой рот, чтобы она могла видеть положение губ и языка для первого слога. Он повторил это несколько раз, жестом приглашая её повторить.       Она смотрела с невероятной интенсивностью, её глаза впивались в его губы. Потом её собственные губы неуверенно повторили движение. Она издала новый, экспериментальный звук и тут же посмотрела на него, пытаясь по его реакции понять — попала она в цель или нет.       Так продолжалось минут десять. Звуки, рождавшиеся в её горле, постепенно становились менее хриплыми и более оформленными.       − Куаит футс... Куаит футс... − наконец вышло у нее, и в этом ещё корявом, но уже узнаваемом сочетании звуков была настоящая победа.       − Ну... для пони, что не слышала звуков, это неплохо. − подтвердил Кваит, цокнув один раз и широко улыбнувшись.       Сайленс была на седьмом небе от счастья. Её крылья нервно вздрогнули, а по её морде расплылась сияющая, беззвучная улыбка.       − Куаит! Куаит! Куаит! − повторила она, уже увереннее, закрепляя успех. − Тзы Куаит!       − Э-хе-хе... да, я Кваит. − рассмеялся он, тронутый до глубины души.       Она сделала глубокий вдох, собралась с мыслями и, глядя прямо на него, произнесла:       − Я... я... Файлэнз Вынг.       Жеребец был ещё больше удивлён. Произнести своё собственное имя почти правильно... Хотя, если подумать, это было логично. Она, как и он, наверняка тысячу раз проговаривала своё имя, чувствуя его форму. Для неё это были такие же знакомые очертания, как для него — звук её шагов. Так что, в общем-то, это не было удивительно. Было... правильно.       И вот с этого произнесённого имени начался их разговор... если, конечно, можно было назвать разговором это странное, прекрасное сплетение копыт, бороздок на земле и неуверенных, хриплых звуков. Но в этой сложности каждый находил что-то своё.       Для Кваит Фута и для Сайленс Винг, это была редкая возможность быть собой — полностью, без остатка. Не чувствовать той неловкой жалости, того напряжённого молчания, которое часто возникало у других пони, не знавших, как вести себя со слепым. Не видеть того сочувственного взгляда, который она, наверняка, часто ловила на себе, когда окружающие понимали, что она не слышит. Они оба были «другими», каждый в своей вселенной, отрезанной от общего мира. И в этой общей «инаковости» они нашли неожиданное облегчение. Здесь не нужно было притворяться или извиняться.       На этой полуразрушенной поляне, под шепот ветра и шелест листьев, они провели достаточно времени, чтобы начать узнавать друг друга. Каждый как мог рассказывал свою историю. Кваит жестами и кривыми, но искренними рисунками показывал свой привычный, выверенный мир: тропинку к холму, свою маленькую хижину на окраине, стопки книг со шрифтом Браитла. Он показал, как её падение, этот громовой удар, ворвалось в его спокойный день, подобно внезапному обвалу в глубине пещеры. Она извинилась Она извинилась, опустив голову и положив копыто на грудь в жесте сожаления, но Кваит тут же твёрдо цокнул копытом раз — он не был в обиде. Ни капли.       В ответ она рассказала свою историю. Её копыто выводило на земле стремительную линию — себя, летящую в небе. Потом она нарисовала другого пони с почтовой сумкой, который на полной скорости врезался в её траекторию. Жестами она изобразила удар, неконтролируемое падение, вращение. Её крылья беспомощно сложились, а её копыто, изображающее её саму, грустно упало на тот самый холм, где они сейчас сидели. Она показала на свои уши и отрицательно покачала головой — она даже не услышала, как тот почтальон кричал ей «прости!». Для неё всё произошло в полной, оглушительной тишине.       Сайленс Винг продолжила свой рассказ, её копыто выводило на земле грубые, но понятные образы: высокие, пушистые облака — Облачный город, строгие геометрические формы фабричных цехов, где она работала. Потом она изобразила себя, маленькую фигурку с крыльями, стоящую в стороне, пока другие пони оживлённо общались. Она показала на свои уши и грустно развела копытами. Её плечи сгорбились в немом вздохе, и она провела линию от своей груди к нарисованной фигурке другого пони, а затем изобразила падение. Было ясно — её глухота не просто изолировала, она заставляла её жить в постоянном страхе: пропустить важное предупреждение, не услышать окрик, по незнанию стать причиной неприятностей для других или для себя самой.       Кваит Фут слушал, склонив голову, его уши дрогнули. Он осторожно протянул копыто и положил его поверх её копыта на мгновение — короткий, ободряющий жест.       − Я... даже не представляю, как это, − тихо сказал он, зная, что она не услышит, но надеясь, что поймёт по выражению его морды. − Быть без слуха... Для меня мир — это звуки. Без них... это немыслимо.       Он провёл копытом от своего уха ко рту, показывая, что говорит о себе, о своей невозможности понять её мир. И тут Сайленс тихо рассмеялась. Это был негромкий, хриплый звук, больше похожий на порыв ветра, но в нём явно слышалась искренняя усмешка.       Кваит нахмурился, его брови поползли вверх в удивлении.       − Что? Что смешного? − спросил он, жестом указывая на неё, а затем разводя копыта в стороны.       В ответ Сайленс Винг ткнула копытом прямо в него. Точнее, в его грудь, туда, где должно биться сердце.       Кваит от неожиданности даже отшатнулся. Его? Его называют смешным? Его, чьи шутки, если они и были, всегда тонули в неловкой паузе, потому что он не видел, смеётся ли кто в ответ? Его смущение было таким явным, что Сайленс, увидев его растерянную гримасу, не сдержалась. Из её горла вырвался новый звук — громкий, веселый, пусть и прерывистый смешок. Он был неровным, лишённым мелодики, какой бывает у слышащих пони, но в нём была такая искренняя, заразительная радость, что он звенел в воздухе чище любого колокольчика.       И Кваит, смущённый и ошеломлённый, вдруг почувствовал, как его собственные губы растягиваются в улыбку. Этот странный, завораживающий звук был ответом. Она смеялась над ним, но не со зла. Она смеялась, потому что в их двойной изоляции нашлось место чему-то лёгкому. И в этом смехе, рождённом в тишине, он вдруг понял, что его жалость и её страх на мгновение рассеялись, уступив место чему-то новому и хрупкому, чему-то, что не нуждалось ни в звуках, ни в красках, чтобы быть настоящим.       

***

      – Так... смотри... – начал Кваит, понимая всю иронию этой фразы, но зная, что для Сайленс она имеет прямой смысл.       Он откашлялся, привлекая ее внимание, и начал действовать. Сначала он поднял оба копыта к своей груди, изобразив нечто большое и округлое. Потом начал раскачиваться из стороны в сторону, имитируя неустойчивое движение. Наконец, он сделал несколько преувеличенных шагов, показывая, как нечто круглое и тяжелое катится по неровной поверхности.       Сайленс смотрела, сосредоточенно сдвинув брови. Затем уверенно вывела на земле окружность с волнистой линией под ней — явно холм или горку.       Кваит протянул копыто, провел по линиям и с легкой досадой цокнул два раза.       – Нет, не снежный шар. – Он снова изобразил качение, на этот раз добавив жест, будто что-то подталкивает.       Сайленс на мгновение задумалась, склонив голову набок, а затем нарисовала округлую фигуру с маленькими колесами по бокам. Кваит ощупал рисунок и одобрительно цокнул, широко улыбаясь.       – Телега! Да, именно. Теперь ты. – он повернулся к ней и жестом показал на нее.       Сайленс осторожно встала, давая понять, что её слово связано с движением. Кваит насторожил уши, вслушиваясь в малейшие шумы. Первым делом он услышал характерный, мягкий взмах крыльев.       − Пегас? − предположил он и нарисовал на земле кривое, но узнаваемое подобие крылатого пони.       *Цок-цок*       − Угу... Может, тогда птица? − он нарисовал простую галочку, символизирующую пернатых.       *Цок-цок*       − Не птица? Интересно...       Тогда Сайленс Винг начала двигаться. Она осторожно ходила вокруг него, и снова послышались взмахи крыльев — намеренно громкие, чтобы он мог их почувствовать. Потоки воздуха били на него с разных сторон, и он чувствовал, как его грива колышется.       − Хм... − он сосредоточенно хмурился, пытаясь сложить пазл из звуков и тактильных ощущений.       Наконец, она подошла вплотную и очень осторожно, кончиком копыта, ткнула его в ухо, заставив его вздрогнуть от неожиданности. А следом снова последовал тот же мощный взмах крыла прямо у его головы.       И тут его осенило. Уши, которые так чутко улавливают малейший звук... Взмахи, создающие незримые волны в воздухе...       − Летучая мышь? − он почти выдохнул и торопливо нарисовал на земле схематичное существо с большими ушами и крыльями.       *Цок*       − Фух... Ну ты, конечно, загадала... − с облегчением произнёс Кваит, улыбаясь. Но в тот же миг он услышал тихий цокот не справа, где она только что была, а слева от себя. Он мгновенно повернул голову на звук, и его улыбка стала ещё шире. − Ох, так ты теперь здесь.       Сайленс Винг сидела совсем рядом, её глаза сияли торжеством и весельем. Она поймала его на том, что он ориентируется на звук её движения, и сама же его переиграла, бесшумно переместившись.       − Ты как себя чувствуешь? − спросил жеребец, жестом указав на её крылья.       *Цок*       − А как копыта? − он протянул своё копыто.       *Цок-цок*       − Сильно?       *Цок-цок*       − Ну и отлично, она идёт на поправку. − с облегчением подумал Кваит. Всё было хорошо. Их тихий, странный мирок на холме был в полном порядке.       И в этот самый момент его ухо, чуткое к малейшим изменениям, дёрнулось. В привычной симфонии леса появилась новая, едва уловимая нота. Что-то маленькое, круглое, разрезало воздух где-то высоко. Одна-единственная капля упала ему прямо на морду, холодным и резким прикосновением. А следом он услышал, как его собеседница вздрогнула — лёгкий, непроизвольный звук движения.       − Ты в порядке?       *Цок* − последовал быстрый ответ, но он уже слышал, как её копыто зашуршало по земле, выводя новое сообщение.       Он провёл своим копытом по свежим углублениям. Прямая линия, падающая сверху вниз, и несколько точек под ней. Он тут же узнал этот простой символ.       − Дождь, значит... − пробормотал он. − Как же я мог забыть про него... и услышать не услышал.       Лёгкое раздражение на свою оплошность тут же сменилось физическим ощущением. По его спине, плечам, гриве пробежал мелкий, учащающийся холодок. Отдельные капли превращались в прелюдию настоящего ливня.       И в ту же секунду его конечность была мягко, но настойчиво подхвачена. Сайленс Винг, не медля ни мгновения, взяла его за ногу и повела за собой. Он, не сопротивляясь, доверился её порыву, делая несколько неуверенных шагов вперёд по скользкой от первых капель траве.       В следующее мгновение холодные иголки дождя по его спине исчезли. Гулкий, нарастающий шум ливня, ветер, свистящий в ушах — всё это осталось сзади, за невидимой границей. Теперь они стояли под чем-то, что глушило звук, превращая яростную симфонию шторма в приглушённый, утробный гул. Воздух стал неподвижным, пахнущим сыростью и старой древесиной.       Кваит повернулся, протянув копыто, чтобы на ощупь определить границы их укрытия. Сайленс мягко подвела его под низко нависающий полог — судя по шершавой, рельефной коре и масштабу, это был старый, раскидистый дуб. Земля под ногами была усыпана сухой, хрустящей листвой, создававшей островок стабильности. Но стоило ему сделать шаг в сторону, как копыто уткнулось во влажную, размокшую грязь. Их холст, их главный способ общения, был безнадежно испорчен, превращен в мутную, бесформенную кашу.       Он потянулся назад, в глубь укрытия, нащупывая ее присутствие. Легкий, почти невесомый толчок в правое плечо дал ему знать — она здесь.       − Ох, спасибо. − прошептал он, опускаясь на сухую подстилку рядом с ней. Он почувствовал, как земля под ней слегка подалась, и теперь они сидели плечом к плечу, слушая — каждый по-своему — один и тот же дождь. Для него это был мощный, но ровный гул, барабанящий по листве над их головой. Не сильный, должен скоро кончиться... Но земля... земля вряд ли высохнет быстро.       И тогда ее копыто снова нашло его. Она коснулась его ноги, затем мягко, но настойчиво подвела его копыто к своему лицу. Она заставила его кончики копыт коснуться уголков своих глаз, затем провела им вниз, по воображаемой слезе, которую он не мог видеть, и в завершение ткнула им ему в грудь, прямо в сердце. Ее безмолвный вопрос был ясен: «Почему ты грустишь?»       − А... не, все в порядке. − начал он, инстинктивно замахав копытом, словно отмахиваясь от мухи, хотя знал, что она «видит» лишь его суетливые движения. − Просто... да, мне грустно. Мы пока не сможем нормально пообщаться. Земля мокрая... − Он безнадежно махнул копытом в сторону завесы дождя. − И этот дождь... Я слышу, какой он сильный. Слышу каждую каплю. Но я не знаю, какой он. Да, я не вижу дождь. Только слышу. Но знаешь... − его голос стал тише, задумчивее. − мне так интересно, как он выглядит.       Он замолчал, будто прислушиваясь к собственным мыслям, превращая их в слова, которые она никогда не услышит, но которые он должен был произнести.       − Как высоко капли летят с небес, прежде чем разбиться о землю. Как облака, эти огромные...серые, кажется, великаны, простираются по небу и изливаются на нас целыми реками... И как после всего этого... − его голос дрогнул. − появляется красивая радуга. Та самая, что, говорят, переливается цветами, которые для меня... всего лишь слова. Красный, оранжевый, зеленый... Я знаю их названия, но не знаю, как они выглядят вместе. Иногда... иногда я представляю, что радуга — это как звук. Тихий, как шепот, переходящий в могучий, как гимн, и такой же разнообразный, как песня соловья. Наверное, это глупо.       Он сидел, уткнувшись мордой в колени, чувствуя, как холодок одиночества, знакомый ему с детства, снова подкрадывается к нему, даже здесь, рядом с той, кто понимал его как никто другой.       Тишина повисла между ними густая и протяжная, нарушаемая лишь ровным шумом дождя. Казалось, всё замерло.       Затем её копыто снова коснулось его. Мягко, но настойчиво, она подняла его копыто и прижала к своей шее, к тому месту, где под шерстью отдавался тихий, чуть ускоренный пульс. Она заставила его почувствовать эту скрытую вибрацию жизни.       Потом она медленно повела его копыто к своим ушам. Она прижала его к основанию своего уха, давая ему ощутить форму, а затем резко отдернула свою голову, всем видом показывая «пустоту», отсутствие чего-либо. Ничего.       Затем она указала на завесу дождя, на его невидимый для Кваита поток, и снова ткнула себя в ухо, с тем же безмолвным, но отчаянным отрицанием. Она развела копыта в стороны, словно заключая в невидимую сферу всё пространство вокруг, наполненное звуками, которые он слышал, и снова, с безжалостной честностью, указала на свою глухоту.       Кваит сидел неподвижно, его копыто всё ещё парило в воздухе там, где она его оставила. Он не знал, понял ли он всё до конца, но щёлкающий механизм его собственного сердца и отчаянная ясность её жестов сложились в единую картину. На его морде, медленно, как первый луч солнца из-за туч, проступила небольшая, печальная, но тёплая улыбка.       − Да... − тихо выдохнул он, и в его голосе звенело странное облегчение. − В этом мы похожи.       Кваит повернул голову в сторону, откуда доносился шум дождя. Его собственный вопрос, заданный минуту назад, теперь жил в нём, обрастая новыми образами. Маленькие круглые капли, прозрачные, сквозь которые можно видеть... Они лились, словно из бесчисленных леек садовника, только леек этих были целые облака. Но разве можно сравнить это величественное, стихийное явление с чем-то таким приземлённым? И если уж сравнивать... ощущает ли она тот же масштаб, видит ли всю эту мощь, но не может представить, каким гимном она звучит?       − Хм... Иди за мной. − тихо, но твёрдо попросил Кваит, поднимаясь.       Они снова вышли под самый край дуба, где капли, сливаясь с листьев, образовывали тяжёлые, прохладные струйки. Сайленс смотрела на него с лёгким недоумением, её голова была склонена набок.       Жеребец подошёл к мощному стволу, приложил к нему ухо и жестом позвал её сделать то же самое. Это выглядело странно, но доверие, возникшее между ними, было сильнее сомнений. Сайленс прислонилась к шершавой коре щекой и замерла.       И тогда по древесине, сквозь её кость и плоть, побежала мелкая, ритмичная дрожь. Это были удары Кваита по коре в такт редким, пока ещё ленивым каплям дождя.       − Так начинается дождь, − произнёс он, указывая копытом на окружающее пространство. − Но вот он усиливается...       И его методичные постукивания преобразились. Они участились, стали громче, превратились в настоящую симфонию карнавальных барабанов — вибрация стала частой, мощной, живой. Он не пытался передать звук — это было невозможно. Он пытался передать ритм, саму пульсацию дождя, чтобы она почувствовала её кожей и представила, как это может звучать.       − А вот гром. − сказал он, и с силой ударил по дубу.       Кора дёрнулась под его копытом, посылая резкий, отрывистый толчок, от которого Сайленс невольно вздрогнула и отпрянула. И в тот же миг Кваит ткнул копытом в небо, откуда, словно в подтверждение его слов, донёсся оглушительный, настоящий удар грома, который он услышал, а она — лишь увидела его последствия в её собственном испуганном вздрагивании.       Копыто Кваита всё ещё покоилось на коре дерева, под влиянием сил Сайленс переместились к её груди. Под тонкой шерстью и тёплой кожей он чувствовал частый, сильный стук её сердца — взволнованный, но не испуганный.       − Ох, я тебя напугал? − спросил он, жестом изобразив испуг и вопросительно наклонив голову.       *Цок-цок*       − Тогда... ты... счастлива? − на его морде появилась неуверенная, почти робкая улыбка.       *ЦОК*       Жеребец с облегчением выдохнул, и его плечи расслабились. Радость, что он не разочаровал её, согрела его изнутри.       И тогда по его копыту, всё ещё прижатому к ней, пошла новая дрожь. Но на этот раз это было не сердцебиение. Кончик её копыта начал выводить лёгкие, призрачные линии прямо на его шерсти. Она рисовала. Капли, облака, зигзаг молнии — всё, что она видела в дожде, она пыталась изобразить на нём, используя его тело как живую, тёплую страницу.       Кваит был тронут до глубины души этим невероятно интимным жестом. Но в его сердце шевельнулась знакомая грусть. Он мягко опустил её копыто, прерывая рисунок.       − Спасибо тебе за такое, правда... − его голос прозвучал тихо и с надломом. − Но... это бесполезно. Я знаю эти образы. Видел их тысячу раз... в своей голове. Но это лишь контуры... Линии, что для меня остаются... просто линиями. Хех... − он горько усмехнулся. − Как в принципе для тебя мои попытки изобразить звук...       Он указал на свои уши, а затем на её копыто, жестом показывая её попытку рисовать, и снова медленно, с бесконечной печалью, покачал головой.       *Цок-цок*       Бесполезно.       Сайленс замерла. Её крылья, которые секунду назад были слегка приподняты в возбуждении, бессильно опустились. Он подарил ей целую вселенную, а она не может ответить ему тем же. Всё, что у неё есть — это образы, которые для него пусты.       Но она не сдалась. Вместо новых рисунков она осторожно подняла копыто и подвела его к своему лицу. Она прижала его кончик к своей щеке, позволив ему почувствовать тонкую кожу под глазами, напряжение щек. Она не улыбалась. Её лицо было искажено не болью, а чем-то другим — глубокой, почти болезненной интенсивностью чувства, немой, но оглушительной признательностью. Она сидела так несколько секунд, совершенно неподвижная, позволяя ему «увидеть» через прикосновение всю глубину своей тишины и всю силу своего внимания, сосредоточенного на нём.       И Кваит замер. Он почувствовал. Не образ, не звук, а чистое, ничем не замутненное чувство. Слезы, которых он не видел, но которые звучали в прерывистости её дыхания, в мелкой дрожи её тела и в влажном тепле, остающемся на его шерсти от этих незримых капель.       Она медленно, с невероятной, почти священной осторожностью, протянула своё копыто и прикоснулась к его груди. Не тычком, не жестом, а легким, дрожащим прикосновением ладони прямо к тому месту, где билось его сердце. Оно отозвалось частым, громким стуком на её прикосновение.       Потом она отвела его копыто выше, ко лбу, изображая мысль, рождение замысла. Потом снова — обратно, к его сердцу. От мысли — к чувству.       И наконец, кульминация. Она развернула его копыто и прижала его к своему собственному горлу. Он ощутил под шерстью напряжение мышц, содрогание, борьбу. И тогда, преодолевая сопротивление немых лет связок, родился новый, хриплый, срывающийся, но наполненный таким смыслом, что любая симфония померкла бы перед ним, звук.       – С-спа... си-бо.       Она не пыталась описать ему дождь или нарисовать радугу. Она подарила ему нечто большее. Нечто, что он мог понять без образов и без слуха, что он мог чувствовать напрямую. Она подарила ему саму благодарность, идущую из самой глубины её существа — рожденную мыслью, исходящую от сердца и облеченную в первую, самую трудную попытку обрести голос именно для него.       Уши жеребца снова дрогнули, улавливая изменения в привычной симфонии. Громкий, сплошной гул дождя дробился теперь на отдельные, редкие аккорды. Он осторожно сделал шаг к краю их природного укрытия и высунул копыто. На его шерсть упало несколько прохладных капель, но их ритм был ленивым, неторопливым — ливень сдавал позиции.       И тогда он почувствовал это — тонкое, почти невесомое тепло, пробивающееся сквозь влажный воздух. Солнце. Оно касалось его шерсти, словно невидимая ладонь, согревая и обещая утешение. Он поднял голову к небу, к тому месту, откуда исходило тепло, и попытался представить: вот могучий ветер, невидимый великан, раздвигает разноформенные мягкие облака. И там, в этой новой проталине, сейчас должна родиться она.       Рядом возникло лёгкое движение. Сайленс снова взяла его копыто в свои. На этот раз её прикосновение было твёрже, увереннее. Кончик её копыта начал выводить на его поверхности не просто линии, а дугу. Широкую, плавную, величественную. Потом другую, параллельную. И ещё.       − Радуга, значит... − тихо прошептал Кваит, и в его голосе не было прежней горечи, лишь тихое, почти благоговейное любопытство. − Она, наверное, прекрасная...       Он не отводил своего невидящего взора от неба, но теперь его воображение усердно работало, наполняя контуры, что она рисовала на его копыте, чем-то новым. Это были не просто линии на коже. Это были линии, парящие в небе. И её прикосновение было кистью, которая соединяла его внутренний, тёмный мир с тем сияющим, что жил лишь в её глазах и в её памяти. Он стоял, чувствуя под ногами влажную, оживающую землю, на лице — ласковое солнце, а на копыте — рождение радуги, которую он впервые в жизни не просто знал по описаниям, а ощущал как факт, как дар, нарисованный специально для него.       И в этот момент по его левой щеке пронеслось новое, странное и совершенно неуловимое ощущение, которого Кваит явно не ожидал. Мягкое, мимолётное тепло, задержавшееся на коже, и следом — тихий, влажный звук, отдавшийся в воздухе лёгким эхом, прежде чем его источник отодвинулся.       Жеребец застыл, его разум лихорадочно пытался обработать данные. Щека горела. Копыто машинально потянулось к тому месту, пытаясь поймать ускользающее чувство. И пока он пытался осознать, что же это было, всё его тело внезапно залила волна тепла — совсем другого, внутреннего, разливающегося из груди, заставляющего сердце биться чаще и громче, вытесняя всё остальное.       − Вадуха... − прошептала в ответ Сайленс, и её хриплый, корявый голос прозвучал как самая чистая музыка.       И тогда Кваит всё понял.       Тепло на щеке... этот тихий звук... Это был поцелуй. Немой, нежный поцелуй благодарности и чего-то большего, что не нуждалось ни в словах, ни в буквах.       Ему оставалось лишь медленно, словно во сне, опуститься на влажную, прогреваемую солнцем землю. Глупая, сияющая улыбка не сходила с его морды. Он сидел, запрокинув голову к небу, и наконец-то видел.       Он видел, как выглядит радуга. Она была тёплой, как прикосновение к щеке, и звучала тихим, счастливым смехом где-то глубоко в сердце.       Он видел, как выглядит счастье. Оно было похоже на тишину, полную понимания, и на солнечный луч, высушивающий следы дождя.