Чай и чернила

Уходит день в шептании прилива, Венцом из облак растворяясь вдалеке. И в башне, что над бездной горделива, Смотритель замер на своём веку. Его удел — дарить лучам дорогу, Сквозь мрак и шторм являть немеркнущий алмаз. Он страж границы, где сходятся тревоги, И в его мире для чужих не остаётся глаз. Но в этот миг, когда светило тонет, Коснувшись влаги огненной чертой, Он замолкает, и в тиши уронен Суровый лик его с холодной высоты. Он смотрит в даль, где небо слизнуло все грани, Где паруса — как недосказанный намёк. И в тишине, нарушной лишь паденьем капли сажи, Его душа — чернильный приливок. Он шлёт лучи, чтоб чужие каравеллы Нашли свой путь сквозь рифы и туман. А сам, как фитиль, что истлевает в пылкой скорлупе, Горит, храня единственный свой шрам. И чайка дремлет, в серебре купаясь, И ветер прячет в башне свой полёт. Он — и маяк, и узник, и усталость, Что в отблесках закатных оживёт. А в этой башне — мир из тихой грусти, Где на столе — узор из чайных струй. Он знает всё про отраженья в хрустале, И как поёт в пустыне соль и ржу. И пусть внизу поёт своя стихия, Его удел — светить. Молчать. Гореть. Хранить в груди то пламя, что другим — святыня, И наблюдать, как звёздам суждено стареть.