2010

Высокая, по-юношески угловатая фигура Саши вытянулась во весь свой возможный рост на фоне догорающего горизонта. Он стоял, расправив плечи, и жадно впитывал остатки уходящего дня. Перед его светло-зелёными глазами, в которых застыл лихорадочный блеск, развернулся невероятный, почти болезненно-рыжий закат. Небо над серыми многоэтажками казалось густым и тяжёлым, словно разлитая медь. На город опускался тот самый особенный вечер - тягучий, летний и обманчиво беззаботный, приносящий долгожданную прохладу после изнурительного июльского зноя. Его тело за эти недели успело заметно загореть, кожа приобрела мягкий, золотисто-оранжевый оттенок, подчёркивающий рельеф мышц. По лицу и плечам были щедро рассыпаны мелкие веснушки - рыжеватые пятнышки, точь-в-точь повторяющие цвет закатного солнца. В этом свете они казались живыми, пульсирующими, и придавали Саше какой-то умилительный, почти детский вид, который так странно контрастировал с его внутренним состоянием. Эти чёртовы веснушки могли очаровать любого, кто задерживал на нём взгляд дольше, чем на пару секунд. Белоснежная майка, пожелтевшая от пыли и времени, насквозь пропиталась потом. Ткань неприятно липла к лопаткам, в зоне груди и подмышек виднелись влажные пятна, но Сашу это ни капли не трогало и не волновало. Ему было плевать на комфорт, на чужие взгляды и на то, как он выглядит со стороны. В голове пульсировала только одна мысль, перекрывающая весь шум города: сегодня они с Деревяшкиным наконец-то встретятся, как же он этого, блять, ждёт. Прогулка, дворы, скрытые от чужих глаз, возможность просто быть рядом, он ждал этого момента весь этот бесконечный, выматывающий день. С тех пор как в его жизни возник этот наглый, не признающий никаких правил хулиган, всё остальное потеряло какой-либо смысл. Прежние друзья, близкие люди, важные когда-то дела, всё это буквально испарилось, выцвело, как старые фотографии. Парадеев больше не нуждался в одобрении толпы; ему был жизненно необходим лишь один человек - этот чёртов Лёша. При одной мысли о нём, о его резком голосе и вечно сбитых костяшках, уголки розовых губ Саши сами собой поползли вверх, расплываясь в пьяной, до краев наполненной нескрываемым удовольствием улыбке, зрачки всё так же расширялись, как раньше, как обычно. Он знал, что этот вечер изменит всё, и это знание пьянило похлеще любого дешёвого алкоголя из ларька, где продают бухло с раннего возраста. Сегодня Саша снова должен был остаться у него. На самом деле, блондин проделывал это настолько часто, что квартира Деревяшкина давно стала для него чем-то вроде второго дома, странного и хаотичного, но до боли нужного. В этих родных стенах, несмотря на вечный беспорядок, горы разбросанной одежды и запах дешёвого табака, дышалось удивительно легко. Парадеева не смущал бардак, воцарившийся в комнате - наоборот, в этом хаосе он видел какую-то уютную, живую непринужденность, которой ему самому часто не хватало. В его комнате всегда была убрано, до идеала чисто - это начинало бесить, парень начал привыкать к атмосфере Лёши, к его настоящей натуре и отношению к жизни. Единственной проблемой оставался «любимый» старший брат Лёши, который за стенкой в соседней комнате порой создавал лишний и мешающий шум и, что хуже, до сих пор пребывал в святом неведении. Он был твёрдо уверен, что его младший и этот белобрысый парень из кадетского - просто не разлей вода, «лучшие друзья». И Саша, закусывая изнутри щеку до металлического привкуса собственной крови, лишь тяжело выдыхал, стараясь об этом не думать. Меньше всего на свете хотелось, чтобы этот мудила узнал правду. Образ главного гопника района, которого боялись местные пацаны, никак не вязался в глазах общественности с его истинной ориентацией. Эта тайна была их общим секретом, хрупким и опасным, как лезвие острой, и, до мяса режущей бритвы. Отогнав лишние мысли, Саша резко развернулся и лёгким, но уверенным темпом пустился в очередной и однотипный круг по старому стадиону, который уже въелся в его голову. Тринадцатый? Пятнадцатый? Он уже сбился со счёта, Саша посчитал примерно пару кругов, но останавливаться он совершенно не собирался. Это лето было для него временем вызова. Он должен был войти в осень, в свой кадетский класс, в идеальной форме. Ему хотелось выделяться среди остальных ещё сильнее - быть первым в учёбе, но, что важнее, быть абсолютным лидером в спорте. Коленки при каждом шаге отзывались тупой и, уже раздражающей болью, мышцы бёдер пульсировали, наливаясь тяжестью, но эта боль была в каком-то смысле Саше приятна. Она доказывала, что он ещё жив, что он преодолевает себя, боль давала для него некую мотивацию продолжать дальше. Сегодня, он решил выжать из своего тела максимум: после бесконечных кругов по выцветшему резиновому покрытию его ждали как минимум около семидесяти отжиманий, или столько, сколько он сможет выдать на пределе возможностей, пока руки не начнут подкашиваться, он обязан выжать из себя все силы. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставляя после себя лишь серые сумерки и запах разогретого асфальта. Весь взмокший, с бешено колотящимся и уже втыкающимся и давящим сердцем, Саша представлял, как постучит в ту самую, заветную дверь. Он надеялся, что даже в таком виде, грязным, уставшим и пропахшим потом стадиона - Лёша впустит его, хмыкнет что-то ободряющее и позволит просто упасть на его мягкую притягательную кровать, которая была насквозь пропитана безумно приятным Лёшиным запахом. Он уже чувствовал её прямо под собой, а ещё чувствовал самое главное, что он хотел ощутить за этот день, прямо под его конец.

***

Стадион, окутанный быстро сгущающимися сумерками, остался позади, похожий на тёмный, безмолвный призрак ушедшего и долгого дня. Ноги Саши, налитые свинцом после изматывающей пробежки и упорных отжиманий, еле слушались, а руки, едва оправившиеся от дрожи, все еще тяжело опускались вдоль тела, когда он пытался поправить мокрую от пота лямку его майки. Каждый шаг отзывался глухой пульсацией в висках, но эта боль была всё так же ахуена, она была честной, ощутимой платой за его усилия, за то чувство контроля над собственным телом, которое он так сильно ценил. Он брёл по щербатому асфальту дворов, мимо одиноких, тускло горящих фонарей, чьи светло-жёлтые круги света лишь подчеркивали мрак вокруг, и мимо сонных, будто застывших панелек, ощущая, как вечерняя прохлада липнет к разгоряченной, ещё не остывшей коже. Воздух, кстати, был насыщен запахом разогретого за день асфальта, свежескошенной травы и едва уловимыми, дразнящими нотками приятного сигаретного дыма, (он часто напоминал Деревяшкина) доносившимися откуда-то сверху. В это время район постепенно затихал, приобретая тот самый характерный, опасный и одновременно притягательный колорит. Где-то вдалеке хлопали двери старых иномарок, из открытых окон многоэтажек доносились обрывки популярной музыки, тонувшие в общем гуле города, а тени в подворотнях сгущались, казались живее и угрожающе, чем обычно, пряча за собой свои собственные, запутанные и столь интересные истории. Но Парадееву было не до этой мрачной эстетики улиц, не до подслушанных обрывков разговоров или силуэтов, мелькающих на балконах. Его тянуло, словно магнитом, к одной конкретной пятиэтажке, чей обшарпанный фасад он знал до каждой трещинки, до каждого облупившегося кирпича. В голове крутилась лишь одна мысль, вытесняющая усталость и все посторонние шумы: он почти у главной цели. Подойдя к старому, скрипучему подъезду, он на секунду замер у его железной, расписанной свежой граффити, походу, оставленной самим Лёшей двери. Он втянул в лёгкие сырой, тяжелый запах сухого бетона, старой краски и курева, смешанный с ароматом подвальной сырости. Сердце, еще не успевшее полностью успокоиться после колоссальной физической нагрузки, застучало быстрее, отбивая какой-то свой, личный для парня ритм. Он начал подниматься по щербатой лестнице, стараясь ступать как можно тише, едва касаясь ногами неощутимых ступенек, покрытых слоем пыли и окурков. На каждом пролёте, он невольно прислушивался: не хлопнет ли соседская дверь, не выйдет ли кто-то ненужный из квартиры, не помешает ли ему? Блядская маскировка образцового кадета была его постоянной защитой в обычной жизни, но здесь, в этом грязном и небрежном подъезде, он всегда чувствовал себя так, будто идет по минному полю, где одно неверное движение может привести к чему-то не очень хорошему, блондин лишь просто остерегался неприятностей. Перед нужной дверью Саша замер окончательно. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя на ней влажный след, и коротко, едва слышно выдохнул, пытаясь совладать с нарастающим волнением. Внутри квартиры было тихо, лишь из-за деревянной двери доносился приглушённый гул телевизора, заглушающий все остальные звуки, видимо, тот самый старший брат всё еще бодрствовал, погруженный в свои вечерние развлечения, ладно хоть родителей-то нету. Это добавляло ситуации особой остроты, заставляя действовать осторожно, почти незаметно, обдумывая каждое следующее движение. Саша дважды коротко стукнул костяшками по старой, местами облупившейся обивке. Прошло всего несколько секунд, показавшихся Саше целой вечностью, прежде чем за дверью послышались тяжёлые, шаркающие шаги, приближающиеся к прихожей. Замок щелкнул с характерным звуком, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы блондин мог, протиснувшись, юркнуть внутрь, словно тень. В его веснушчатый нос тут же ударил знакомый до боли, специфический коктейль из запахов, который Парадеев мог бы узнать с закрытыми глазами: едкий аромат дешёвого и слегка тошнотворного освежителя воздуха, которым, кажется, пытались безуспешно замаскировать всё на свете, что-то жареное, доносившееся с кухни, и едва уловимый, но неизменный аромат табака, который всегда исходил от самого Деревяшкина, въевшийся в его одежду, кожу, тёмные, густые волосы. В полумраке тесной прихожей Саша, едва успев переступить порог, сразу же увидел его силуэт. Лёша стоял, прислонившись к дверному косяку, сложив руки на груди, с привычным прищуром глаз и той самой кривоватой, небрежной ухмылкой, от которой у Саши внутри всё переворачивалось, а дыхание перехватывало. — Опять на турниках сдохнуть пытался? — Шёпотом, но с характерной хрипотцой спросил Лёша, оглядывая взмокшего, раскрасневшегося парня с головы до ног, словно оценивая ущерб. В его голосе звучала привычная, наигранная грубость, но в глазах, скрытых глубокими тенями от тусклой лампочки в прихожей, промелькнуло что-то неуловимое, то, что он никогда не позволил бы себе показать на людях, и что Парадеев ценил больше всего. — Бля, заходи уже. Только сёдня тихо, братва в соседней комнате в танки рубится. Саша лишь молча, счастливо улыбнулся ему в ответ, чувствуя, как напряжение всего дня наконец-то окончательно стекает с его усталых и загруженных плеч, оставляя лишь лёгкость и некое предвкушение. Он был дома. В настоящем доме, где не нужно было держать ровно спину перед дерьмовыми родителями, которые старались сделать из тебя не человека, а настоящий бриллиант, или, можно было не притворяться кем-то, вроде послушного мальчика. Где был только он и его наглый, невыносимый, но до безумия родной Кореш. Лёша, не дожидаясь, пока Саша полностью переступит порог его квартиры, приоткрыл входную дверь в свою, уютную комнату, выпуская наружу ещё большее скопление различных запахов, где к уже знакомым ноткам добавился густой, едкий дымок. Старший брат, как и предсказывал Лёша, действительно сидел у телевизора, поглощенный игрой, его плечи напряженно ссутулились. Но ни он, ни Лёша не стали придавать этому значения. В их собственной идиллии существовали свои нужные, и давно установленные правила, и правила эти обычно заключались в том, чтобы не создавать какого-либо лишнего шума. Лёша, прислонившись своими невероятно красивыми, пухлыми губами к сигаретке, которая была зажата между его средним и указательным пальцем, сделал глубокую затяжку. Серый дым лениво выплыл из его лёгких, повиснув в воздухе плотным, сероватым облаком, которое тут же начало растворяться в затхлой атмосфере просторной комнаты. Он посмотрел на Сашу, его коричневые, как чёрный кофе, глаза, скользнули по взмокшей майке, по икрам, покрытым пылью, по блестящим от пота волосам с отросшими корнями. Ухмылка на его лице стала чуть шире, почти неуловимо. «На сегодня хватит героя» - Подумал Саша, шагнув в комнату. - «Давай, Кореш, дай мне хоть немного передохнуть», всплывало в его мыслях. Он плюхнулся на край кровати, заваленной старой одеждой, пару футболок и джинсы, которые, казалось, были здесь уже вечно. Не обращая внимания на это всё, блондин наконец-то ощутил, как его тело, наконец, расслабляется, отпуская накопившееся за день напряжение. Коленки и мышцы на ногах всё ещё не переставали сильно ныть. — Ну, и как тебе твоя диета? Не заебался жрать всякую хуйню, хавай чёт нормальное, для людей, ёпт, — Лёша демонстративно затушил окурок в переполненной пепельнице, которая уже давно потеряла свою первоначальную форму. — Вижу, ты, бля, так сильно стараешься. Чё, осенью шлюховатых тёлочек покорять собрался, Парадеев? — Саша игриво рассмеялся, откинув кудряво-волосую голову назад и уперевшись руками в матрас. Смех получился каким-то сдавленным, но очень искренним. — Да нет, — Ответил он, закусывая щеку. — Конечно не для них. Просто… чтобы тебе нравилось, для меня важно это, — Глаза Лёши на мгновение расширились, ухмылка застыла на губах, а потом он негромко, но от души рассмеялся. Его смех был резким, немного хрипловатым, совсем не таким, как у «нормальных» парней, но Саша находил в нём что-то настоящее, что-то, что заставляло его сердце биться ещё быстрее. — Ах ты ж, блядь, — Проговорил Лёша, делая новую затяжку. — Чтобы мне нравилось, значит? Ну, ты и заморочился, — Он стряхнул пепел на пол, не заботясь о том, что тот может попасть на одежду или на Сашу. В этой комнате. Лёша подошёл к Саше, сел рядом на край кровати, его мягкий и особенный взгляд, как считал Парадеев, более внимательный и пристальный, чем обычно, задержался на лице блондина, рассматривая каждую его черту. — Ты, конечно, пиздец какой молодец, — Сказал он, понизив голос. — Но не слишком ли перегибаешь, а? Слушай, я не против какого-то «качка», бля, но я не хочу чувствовать себя бабой, — Саша лишь коротко пожал плечами, чувствуя, как лёгкое тепло разливается по телу от его близости. Но, фраза всё же заставила его издать смешок. — Да, сука, как сказать, — Тихонько пробормотал он, взгляд его невольно скользнул по лицу Лёши, останавливаясь на его изящных и манящих губах. — Мне нравится. Тебе ведь тоже нравится, что я стараюсь, да — Лёша, словно угадав его мысль, кивнул, и лёгкий дымок, выдыхаемый им, окутал их обоих, создавая между ними невидимый, но такой ощутимый барьер от внешнего мира, от чужих глаз, от всего того, что могло бы их разрушить. Именно в этот, настолько чувственный момент, Саша посчитал нужным, что он обязан поцеловать своего возлюблённого, парень никак не мог себя сдержать, свой порыв желания. Быстрым и резким взмахом руки, Парадеев убирает ненужные пряди кудрявых волос назад, а потом, тянется к лицу Лёши, оставляя на его грубой, но, на самом деле - нежной щеке, едва заметный и ощутимый чмок, своими мягкими, розовыми губами. — Бля, Парадеев... — это было единственное, что смог выдавить из себя Деревяшкин, чей голос сейчас прозвучал непривычно глухо и надтреснуто. Он судорожно сжал фильтр сигареты своими жёсткими, почти хищными зубами, которые в такие моменты инстинктивно тянулись к чужой шее, мечтая лишь об одном: оставить там как можно больше багровых меток, сорваться на сильные, болезненные укусы. Однако сейчас инициатива была не на его стороне. Сашина внезапная, обволакивающая нежнятина взяла полный контроль над ситуацией, удерживая весь процесс в своих руках, подчиняя Лёшу этой непривычной, мягкой власти. Саша действовал медленно, почти тягуче, не давая Корешу опомниться и перехватить лидерство, как тот привык делать. Парадеев, все ещё горячий, аккуратно перешёл от бледной, чуть впалой щеки Лёши к его тонкой шее, где отчетливо пульсировала жилка. Он двигался по выраженной, острой линии челюсти, обсыпая её невесомыми, но обжигающими поцелуями от самого начала и до конца, заставляя Деревяшкина почти перестать дышать. Саша продолжал свою дорожку из ласк, спускаясь ниже к худым ключицам, которые под бледной кожей казались слишком хрупкими для такого отчаянного бойца. В тусклом свете комнатной лампы он заметил свежий, наливающееся синевой синяк - явный след очередной стычки, в которую Лёша ввязался, пока Саша наматывал круги на стадионе. Для Деревяшкина это было обычным делом: драки, разборки, случайные удары в подворотнях были вписаны в его голову. Весь его образ, от колючего взгляда до манеры курить, так и кричал о постоянной готовности к нападению. На его теле можно было бесконечно рассматривать что-то на подобии картины из старых шрамов, мелких ссадин и отметин, которые в глазах Саши не портили его, а, наоборот, странным образом украшали, делая его по-настоящему осязаемым. Каждый такой рубец был Лёшиной частью, которую Саша читал губами, прижимаясь к чужой, прохладной коже и чувствуя, как горький табачный дым смешивается с его собственным сбитым дыханием. Саша слегка отстранился, чувствуя, как его собственное дыхание, всё ещё сбитое после стадиона, обжигает влажную кожу Лёши. В комнате становилось невыносимо тесно: приторный аромат освежителя и бубнёж телевизора за стеной давили, превращая их личное пространство в какую-то душную камеру. Ему хотелось воздуха, настоящего, ночного и холодного, который бы выветрил из головы остатки усталости и позволил забыть о том, что в соседней комнате сидит лишний свидетель их тайны. Он поднял взгляд на Лёшу, чьи глаза в полумраке казались почти чёрными, и, не разрывая этого гипнотического контакта, тихо, почти на грани слышимости, предложил: — Погнали на крышу. Там никого не будет, только мы с тобой, — Деревяшкин на секунду замер, выпустив остатки дыма прямо в лицо Саше, и в этом жесте было столько же протеста, сколько и согласия. Он не любил лишних телодвижений, особенно когда ему было так чертовски комфортно в собственной комнате, но огонь в глазах Парадеева, подкреплённый его недавней наглой нежностью, действовал безотказно. Лёша лишь коротко кивнул, нехотя отлепляясь от матраса и туша окурок о край уже знакомой пепельницы. Они выбирались из квартиры почти бесшумно, стараясь не привлекать внимания брата, чьи выкрики из-за стенки о «слитом бое» в танках служили им идеальным прикрытием. Лёша захватил с собой две бутылки пива, чтобы разбавить обстановку. Лестничная клетка встретила их прохладой и запахом старого подъезда, но их путь лежал выше. Выход на крышу дался легко, хотя мышцы Саши всё ещё подрагивали от перенапряжения. Стоило им толкнуть тяжёлую металлическую дверь и оказаться на плоской, покрытой греющимся за день битумом поверхности, как город развернулся перед ними во всей своей неуклюжей красе. Сверху панельки казались игрушечными, светящиеся окна - далёкими звёздами, а шум ночных дорог превращался в ровный, успокаивающий гул. Ветер тут же подхватил влажную майку Саши, заставляя его вздрогнуть от резкого контраста температур, но это лишь подстегнуло его. Здесь, под бездонным ночным небом, не было стен. Лёша подошёл к самому краю, сунув руки в карманы джинсов, и подставил лицо ночному воздуху. В этом свете, холодном, лунном, он выглядел ещё более изломанным и в то же время невероятно правильным на фоне этих бетонных коробок. Саша подошёл сзади, почти вплотную, ощущая, как его снова накрывает та самая волна желания продолжить начатое. Он снова коснулся губами затылка Лёши, чувствуя, как тот едва заметно расслабляет плечи. Саша, кожей улавливая эти едва заметные, но однозначно положительные сигналы со стороны Деревяшкина, расплылся в едва заметной улыбке. Его широкие ладони, казались невероятно нежными на фоне джинсовой ткани, которая в эту секунду ощущалась чем-то лишним, раздражающе грубым и совершенно ненужным. Он медленно оглаживал чужие бедра, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, и это тактильное исследование пьянило сильнее любого адреналина. Парень потянулся выше, действуя максимально аккуратно, почти осторожно, и просунул руки прямо под край тонкой, застиранной футболки Лёши. Тепло чужого тела мгновенно ударило в кончики пальцев, заставляя Сашу на мгновение затаить дыхание. Его длинные, тонкие пальцы, которые сам он считал чертовски несуразными, теперь с какой-то благоговейной жадностью исследовали худой торс Лёши. Саша вел ладонями по впалому животу, поднимаясь всё выше к грудной клетке, буквально пересчитывая каждое выпирающее ребро под бледной, почти прозрачной кожей. Он замирал на каждом сантиметре, словно пытался запомнить этот рельеф на ощупь, запечатлеть в памяти каждую неровность и каждый шрам этого изломанного тела. В этом жесте было слишком много обожания, от которой у обычных парней с их района свело бы челюсти от брезгливости. — Давай без этой хуйни. Трахаться пиздец как хочется, — Резко отрезал брюнет, разрушая интимную тишину своим хриплым, прокуренным голосом. Лёша слегка отстранился от высокой фигуры Парадеева, разрывая кольцо его рук, и повернулся к нему лицом. Его черты в свете далёких фонарей казались застывшими, напряженными, почти агрессивными. Глядя на него в этот момент, невозможно было понять, доволен ли он процессом или едва сдерживает раздражение. Обычно с таким выражением лица Лёша шёл на стрелки, когда внутри него закипало желание хорошенько разбить кому-нибудь ебальник, превратить чужое лицо в кровавое месиво и выплеснуть накопившуюся ярость. Но с Сашей всё было иначе. Это напряжение, эта маска суровости была его единственным способом справиться с тем напором ласки, который он просто не умел принимать. Он стоял на краю крыши, тяжело дыша, и в его взгляде, читалось странное сочетание животного желания и какой-то дикой, неосознанной преданности. Деревяшкин практически никогда не обходился с ним так, как с остальными, всего-то иногда они могли подраться из-за незначительных вещей, либо же, когда Лёша чертовски зол, и, увидел Сашу, которому можно было набить морду и не париться о последствиях. — Ну так чё? — Слова Лёши, брошенные с его привычной, почти рычащей прямотой, сорвали последнюю чеку. Саша наконец-то решил, что не будет снова тратить время на прелюдии или красивые слова, блондину и самому хотелось начать процесс, прямо здесь и сейчас, на высоте старенького дома, на пропитанном гудроном бетоне, они были лишними. Он, будто сам не свой, грубо, на грани фола, дёрнул Деревяшкина на себя, резким движением прижимая его. Раздевались парни лихорадочно, совсем быстро, путаясь в собственных молниях проклятых джинсов. Звук расстёгивающихся змеек и шорох ткани казались практически оглушительными, в тишине спящего района и одиноко бродящих внизу людей, которые сейчас не были дома. Ночной и прохладный ветер мгновенно впился в обнажённую, влажную кожу Саши, но он этого почти не чувствовал, сильный жар, исходивший от тела Лёши, был сильнее любого холода. Когда они остались почти полностью без одежды, джинсы с нижним бельём были спущены до обуви, вверх одежды валялся где-то на бетоне. Парадеев прижал его бёдра к себе, чувствуя, как Деревяшкин сам же тянется к нему плоскими ягодицами, ища опору. Сашины пальцы подобрались к проходу брюнета, начиная с растяжки. Первый палец входил достаточно тяжело, так как из смазки была только слюна, которая не очень хорошо подходила для этого. Но, к счастью, остальные два пальца вошли не так трудно, а быстрее. Следом, Саша старался как можно шустрее войти в Деревяшкина своим мясистым членом. Привелевшись к его отверстию, он плавно зашёл внутрь, постепенно начиная двигаться. Их ритм был рваным, животным, скользким. Брюнет только сильнее толкался навстречу, требуя больше, жёстче, глубже. В каждом движении сквозило их общее отчаяние, они трахались так, будто завтра их обоих загребут в ментовку или отправят в разные города. Всё сузилось до этой точки соприкосновения, до пота, который капал с кончика носа Саши на бледную грудь Деревяшкина, и до тяжелых, влажных толчков, от которых кружилась голова. Лёша стонал некрасиво, хрипло, перемежая выдохи матом, и это одурманивало Сашу сильнее любого спирта. В какой-то момент Деревяшкин сорвался на хриплый шепот: — Ещё… бля-я давай ещё… — И Саша давал, на пределе сил, вкладывая в каждое движение всю ту ярость и нежность, которую он не мог выразить словами. Финал накрыл их одновременно, оглушительными стонами, от которого в глазах поплыли пятна, оба кончили в один и тот же момент. Саша уткнулся лбом в плечо Лёши, тяжело и часто дыша, чувствуя, как их сердца колотятся. Они так и замерли на несколько минут, переплетённые, взмокшие и совершенно пустые. На лице Лёши, когда он наконец открыл глаза, не было ни следа привычной злобы, только какая-то детская, обезоруживающая растерянность.

***

На их лицах сияла улыбка, когда парни, после всего этого процесса, уставшие лежали в Лёшиной кровати, наслаждаясь этим моментом. Лёша вновь скуривал сигарету, уже, непонятно какую по счёту, что аж постепенно начинал подкашливать. Сука, как же он любил этого Парадеева, парень даже не мог выразить этого словами.