Двойной цветок (双つの花)

***

                     Воздух в крошечной квартирке Ли Чана был густым и сладким, пахнущим сушеными травами, воском свечей и двумя разными, но гармонирующими ароматами омег: нежным, как персик в сахарной пудре, у Ли Чана и терпким, как горький шоколад с апельсиновой цедрой, у Джису. Они сидели на полу, прислонившись к дивану, окруженные разбросанными учебниками по архитектуре и скетчбуками. Снаружи бушевал ливень, заливая окно потоками воды, за которыми плыл ночной, безразличный к ним город. — Я ненавижу этот проект, — тихо сказал Ли Чан, откладывая карандаш. Его пальцы дрожали. — Профессор сказал, что в моем чертеже нет «стержня». Что он слишком… мягкий. Джису, не поднимая глаз от своего эскиза, протянул руку и накрыл его ладонь своей. Его прикосновение было прохладным и твердым. — Твой профессор — занудный альфа, который видит стержни даже в сакуре. Она ломается под снегом, но это не делает ее слабой. Это делает ее гибкой. Живой. Ли Чан слабо улыбнулся. Джису всегда умел найти нужные слова. Они познакомились на презентации в университете, в толпе, где пахло десятками альф, пытающихся перекричать друг друга. Их взгляды встретились через зал — два тихих островка в бушующем море тестостерона. Они узнали друг в друге родственную душу. Омега, который не пытался притворяться, не пытался бороться со своей природой, а просто искал способ существовать в этом мире. — А у тебя? — спросил Ли Чан, кивая на скетчбук Джису. — Опять эти готические шпили? Ты единственный человек, кто может сделать небоскреб меланхоличным. — Они не меланхоличные. Они задумчивые, — парировал Джису, наконец поднимая на него глаза. Его взгляд был темным, глубоким, как колодец. — В отличие от некоторых, я не пытаюсь вписаться в их мир. Я строю свой. Высокий, недоступный и чертовски красивый. Их флирт был нежным, как прикосновение лепестков. Битвой двух эстетов, двух людей, нашедших в другом безопасное пристанище. — Твой мир, наверное, очень одинокий, — прошептал Ли Чан. — Не тогда, когда в нем есть ты, — так же тихо ответил Джису. Он потянулся и вытащил из-под стопки книг плоскую коробку. — Держи. Чтобы ты не забыл, что «мягкость» — это не недостаток. Ли Чан открыл коробку. В ней лежал серебряный браслет тонкой работы, напоминающий переплетенные ветви сакуры. — Джису… это слишком. — Ничего не бывает слишком для тебя, — Джису взял браслет и застегнул его на его запястье. Его пальцы задержались на коже Ли Чана, и оба почувствовали знакомый трепет. — Смотри. Гибкое. Но держит форму. Как ты. Их взгляды встретились, и на этот раз тишина между ними зазвучала иначе. Она была наполнена не просто дружеской теплотой, а чем-то более острым, более осознанным. Двумя омегами, которые месяцами танцевали вокруг этой черты, боясь ее переступить, потому что в их мире не было сценария для них двоих. Первым поцелуй начал Ли Чан. Стремительно, нежно, как будто боясь, что Джису отстранится. Но Джисуне отстранился. Он ответил. Его губы, всегда поджатые в насмешливую улыбку, стали мягкими и податливыми. Это был не поцелуй-захват, не поцелуй-доминирование. Это был поцелуй-встреча. Двух равных. Двух половинок, которые не искали целого, а нашли зеркало. Когда они оторвались, дыхание их было прерывистым. — Мы… мы не должны, — прошептал Ли Чан, но его руки уже обвивались вокруг шеи Джису. — Это неправильно. — Что неправильно? — Джису прикоснулся лбом к его лбу. — То, что мы чувствуем? Или то, что об этом скажут? — И то, и другое. — Значит, будем молчать, — просто сказал Джису и снова поцеловал его. На этот раз поцелуй был глубже, увереннее. Их языки встретились в неспешном, исследовательском танце. Не было борьбы за главенство, только взаимное изучение, взаимное дарение удовольствия. Руки Ли Чана скользили под футболкой Джису, ощущая напряженные мышцы спины. Пальцы Джису распутывали пряди мягких волос Ли Чана. Они оказались на расстеленном на полу матрасе, в свете единственной свечи, чье пламя плясало в такт их учащенному дыханию. Одежда исчезала, не срываемая в спешке, а медленно, с благоговением, снимаемая друг с друга. Они были двумя цветами, раскрывающимися в ночи. И тут что-то изменилось. Запах персика и шоколада стал гуще, насыщеннее, почти одуряющим. Воздух наполнился феромонами, сладкими и манящими. Течка. Она накрыла их обоих одновременно, как будто их тела, так долго находившиеся в гармонии, синхронизировали и этот, самый интимный ритм. — Чан… — голос Джису был хриплым, его глаза потемнели от желания. — Я знаю, — прошептал Ли Чан, его бедра непроизвольно двигались, ища трения. — Я тоже… Я тоже хочу. В мире альф и омег их связь была аномалией. Но в этой комнате, в этот момент, она была единственно верной. Они не были альфой и омегой. Они были Ли Чан и Джису. Они поменялись позициями без слов, по безмолвной договоренности, которую понимали лишь они двое. Все было взаимно. Все было обменом. Первым принимающим стал Джису. Он лежал на спине, его темные волосы растрепались по подушке, а глаза смотрели на Ли Чана с бездонным доверием. Ли Чан склонился между его ног. Он не просто готовил его. Он поклонялся ему. Его поцелуи спускались вниз по его животу, к тому месту, где его собственный запах был самым густым. Он ласкал его внутреннюю поверхность бедер, заставляя Джису содрогаться и тихо стонать. А затем Ли Чан склонился еще ниже. Его язык, нежный и влажный, коснулся входа. Джису ахнул, его тело выгнулось. Это не было актом доминирования. Это был акт служения. Глубочайшей интимности. Ли Чан ласкал его языком, готовя его для себя, но делая это с такой нежностью, что слезы выступили на глазах у Джису. В этом не было унижения. Была полная отдача. — Чан… пожалуйста… — взмолился Джису, его пальцы впились в простыни. Ли Чан поднялся, его глаза сияли в полумраке. Он вошел в него медленно, давая тому привыкнуть к каждому миллиметру. Выражение на лице Джису было не маской боли, а гримасой очищающего блаженства. Они двигались вместе, находя ритм, который был уникальным для них. Не яростным, а глубоким, волнообразным. Ли Чан наклонялся, чтобы целовать его, и их вздохи смешивались. Когда волна наслаждения накатила на Джису, он кончил с тихим, сдавленным криком, его тело затряслось в объятиях Ли Чана. Ли, чувствуя его спазмы, последовал за ним, изливаясь в него с долгим, прерывистым стоном. Они лежали, сплетенные, слушая, как их сердца отбивают безумный ритм. Но течка не отпускала. Жар в их крови лишь усилился. Теперь их роли поменялись — Джису был сверху. Его движения были более уверенными, чуть более резкими, но в них не было агрессии. Была страсть. Он целовал Ли Чана, его губы и язык повторяли тот же путь, что проложил Ли Чан минуту назад. Его ласки были требовательными, но не грубыми. Он просил, а не приказывал. Когда Джису вошел в него, Ли Чан закинул голову назад и застонал. Это ощущение было иным — более плотным, заполняющим. Джису двигался, держа его за бедра, его взгляд был прикован к лицу Ли Чана, следя за каждой эмоцией. Он шептал ему на ухо слова не на языке страсти, а на языке их общих тайн, их шуток, их мечтаний. — Ты видишь? — тяжело дыша, прошептал Джису. — Мы… Мы можем быть друг для друга… всем. Второй оргазм был более интенсивным, более продолжительным. Он накатил на них, как прилив, смывая все страхи и сомнения. Они кончили почти одновременно, их крики слились в один. Они лежали, обессиленные, их тела были липкими от пота и семени, а воздух был наполнен густым, сладким ароматом двух омег, достигших пика вместе. Рассвет уже заглядывал в окно, окрашивая комнату в серо-голубые тона. Дождь кончился. Ли Чан лежал, прижавшись щекой к груди Джису, слушая ровный стук его сердца. — Что теперь? — тихо спросил он. Джису провел рукой по его спине. — Теперь мы живем. Тайно. Или нет. Решим потом. — А если… если мы не сможем? Если мир… — Мир всегда будет против нас, — перебил его Джису. — Но у нас есть эта комната. И этот браслет, — он дотронулся до серебряных веточек на запястье Ли Чана. — И друг друга. Этого достаточно, чтобы начать. Они не говорили о любви. Это слово было слишком громким, слишком заезженным для того, что родилось между ними. Это было что-то более тихое и прочное. Понимание. Принятие. Ли Чан поднял голову и посмотрел на Джису. На его усталое, прекрасное лицо, на его темные глаза, в которых отражалось утро. — Ты прав. Этого достаточно. Они уснули в лучах восходящего солнца, сплетенные воедино, как те самые ветви на браслете — две отдельные сущности, создавшие свою собственную, непобедимую форму. Их финал был не концом, а первым шагом в их общую, тайную вселенную, где правила диктовали не альфы, а они сами. И это было страшнее и прекраснее любой, предписанной кем-то свыше, истории.                     

***