Испытание

Когда дядя Володя оставил Платона наедине с Мартой, она только заглянула ему в глаза, а потом отвела за руку к себе в комнату и там прямо у порога обняла, поднялась на цыпочки, обхватила руками за шею, прижалась щекой к щеке. Она была такой родной, тёплой и домашней в своём полосатом байковом халате, одетом поверх ночной рубашки, а сам он, кажется, только рядом с ней и согрелся после улицы и нелёгкого разговора с родителями. - Тошенька, что? - спросила она тихонько. - Соскучился, - выдохнул он, потому что это была правда. - За два часа? - Да. А ещё за два с половиной месяца до этого. И вообще... соскучился. - Это, наверное, потому что несколько дней мы вообще не расставались. - Она замялась, но потом всё-таки добавила: - Как будто репетировали семейную жизнь. На самом деле, Платон надеялся, что таких дней, как последние, полных страхов и слёз, в их жизни будет как можно меньше, но вслух он сказал нечто совершенно иное: - Марта-а, я всё-таки рассчитываю, что когда мы поженимся, мне не придётся спать на раскладном кресле. Этот размер я перерос уже лет семь назад... Сказал и только потом понял, что именно сказал. И тут же память подбросила картинку из недавнего сна про Анютку: в комнате, где он работал за большим письменным столом, стояла ещё и двуспальная кровать - довольно высокая, накрытая оранжево-коричневым пледом, с несколькими разноразмерными подушками в пёстрых наволочках и почему-то огромным плюшевым белым медведем поперёк. И веяло от этой кровати чем-то настолько уютным и близким, что вместо того, чтобы смутиться, он совершенно успокоился и спросил: - Ты любишь белых медведей? Марта удивилась настолько, что даже отстранилась, чтобы видеть его лицо. - Медведей? - Да, белых, как Умка. Просто у тебя будет - во-от такой, - Он показал руками. - Кажется, я тебе его подарю. - Игрушечного? Она всё ещё недоумевала, но уже улыбалась, светло и даже задорно. Платон с удовольствием заправил одну из её непокорных прядей за левое ухо, а другую за правое; в этом не было никакого другого смысла, кроме ласки. - Конечно, игрушечного, настоящего Штолик не пустит на свою территорию, - усмехнулся он. - Это что, из того сна? - догадалась, наконец, Марта. - Да, оттуда, - подтвердил Платон. - А ещё я только что понял, что жить мы с тобой будем здесь, в этой квартире. - Здесь? - удивилась Марта. - А разве мы не поедем в Саяногорск? Платон задумался. - Мне кажется, что поедем, а потом вернёмся, но вообще-то во сне ничего про это не было. - А про что было? Марта смотрела с жадным интересом. - Да там не происходило ничего особенного, - развёл руками Платон. - Я работал, потом бродил по квартире, нашёл Аню, которая рисовала на замёрзшем окне и, в общем-то, всё. Но там было... хорошо. Очень. Так, что лучше и не надо, понимаешь? - Я бы тоже хотела это увидеть, - вздохнула мечтательно Марта. - А ты и увидишь, - сказал он убеждённо. - Мы все. Доберёмся потихоньку, год за годом - без всякой мистики. - Я думаю, что совсем без мистики уже не получится, - покачала головой Марта. - Куда мы без неё? Вот, например, Нина - это же одна сплошная мистика, но как она мне нравится! Представляешь, она сегодня утром сказала Риммочке с дядей Володей, что у них скоро будет девочка! - Ада, - кивнул Платон, удивляясь лёгкости, с которой вспомнилось нужное. - Про неё тоже было там, во сне. Рассказ Сальникова подействовал на Римму, как иные визиты духов - пришлось отогревать её, укутав в одеяло и в себя самого. Хорошо хоть она не рассердилась на него за молчание. Наоборот, прижалась так, как будто он мог куда-то исчезнуть прямо сейчас, и ничего не говорила - уже четверть часа, наверное. А он и ругал себя за то, что опять так её растревожил, и понимал, что всё сделал правильно, и беспокоился о ней и ребёнке, и постепенно разгорался от её близости. - Ри-им, ну скажи уже что-нибудь, - не выдержал он в конце концов. - Володя, если с тобой что-нибудь случится из-за меня, я просто... - Вот только не вздумай ещё и в этот вздор поверить! - возразил он решительно, даже возмущённо. - За их пугалками ни силы, ни правды нет, есть только расчёт, что мы от страха головой думать перестанем и в белом чёрное увидим. А ты не бойся, лапушка, ты смотри на то, что есть. Вот мне в прошлом году дважды прилетало: один раз - в плечо, другой - по рёбрам, и оба раза всё могло бы окончиться гораздо хуже, если бы не ты. Так что ты тоже меня на этом свете держишь, может, и иначе, чем я тебя, но не менее крепко. Я уже не говорю о том, что последние двадцать месяцев - после знакомства с тобой - стали для меня лучшими за о-очень долгое время, просто... медовыми. - Целых полтора медовых года? - Ну конечно, - выдохнул он ей в волосы. - Ты и сама всё знаешь... Знаешь же? - Да. Римма отвечала так тихо, что Сальников даже глаза прикрыл, чтобы лучше её слышать и чувствовать. Ощущать её дыхание, биение её пульса под ладонями и жар её тела под тканью сорочки, убеждаясь, что смог-таки её согреть. Но и страх её он тоже чувствовал, и ещё не до конца отпустившее напряжение. Он понимал, конечно, что бояться за него она никогда не перестанет, как и он сам - за неё и детей. Победить эти страхи было невозможно, можно только научиться с ними жить. - Ри-им, ты и Ада - вы точно лучшее, что вообще ещё могло произойти со мной в жизни. - Володечка... - Что, моя хорошая? - Это я должна была сказать. - Да что? - Всё. - Валерка, ты проснулся? - Угу. - Выспался? - Угу. - Ты слышишь, как тихо в квартире? Удивительно! - Угу. Нина прыснула. - Ты можешь сказать что-нибудь ещё, кроме "угу"? - Чего тебе не отдыхается, сестра моя? Раскладушка так и осталась стоять у стены. Нина отправила его спать на диван, а сама устроилась на полу на диванных подушках. Валера не спорил с ней: она сама знала, как ей лучше. Нина везде, где только могла, ходила босиком и предпочитала садиться и укладываться как можно ближе к земле. - Мне уже отдохнулось. Она потеребила его свешенную с дивана руку, за которую держалась всю ночь. Дюмин мог сколько угодно рассказывать другим, насколько Нина взрослая и солидная женщина-врач, но ему самому она по большей части казалась той же девчонкой, что и пятнадцать лет назад. - Валерка, поговори со мной! - Нин, пока я могу только слушать, говорить придётся тебе. И вообще, батарейки предназначены не для разговоров, а для подзарядки. - Не ворчи. Лучше скажи, тебе здесь нравится? - В Ленинграде? - То, что тебе нравится в Ленинграде, я знаю, тут же есть Люся, мальчишки и открытая вода. - Сейчас Нева и залив ещё подо льдом. - То есть насчёт Люси и мальчишек ты не возражаешь? - Нет. - Ты можешь сходить к ним хоть сегодня. - Я обязательно схожу к ним, как только буду уверен, что здесь всё обошлось. - Тогда позвони им. - Нина, ты не шаманка, а сводня. - Ну они же ждут! Валерка! Я бы вообще к тебе не приставала, если бы не видела, что ты тоже хочешь позвонить! Нина опять не ошибалась, он хотел позвонить. Хотя по телефону им с Люсей почему-то было... сложно, особенно в последнее время. Это Нина могла трещать с ней сколько угодно и о чём угодно, не боясь многозначительных пауз. - Нин, отстань! Я сегодня попозже схожу, позвоню из автомата. - Зачем из автомата? - удивилась Нина. - Ты же всё равно будешь в основном молчать и слушать, как Люся рассказывает о мальчишках. А выражением лица, которое у тебя при этом будет, здесь никого не удивишь. И опять она была права. В этой странной коммуналке на Васильевском острове, где в настоящий момент одной семьёй жили майор милиции, его жена-медиум, её рыжая племянница, жених племянницы, их соседка, собака и кот, никто своих чувств не стеснялся и ни от кого их особо не скрывал. Валера отобрал у Нины начавшую затекать руку, перевернулся, а потом и сел, разминая плечо. Нина тоже уселась на своих подушках, обняв колени. Смотрела сочувственно. Всю жизнь она понимала о нём больше, чем он сам о себе, и ничего с этим было не поделать. - У вас скоро всё решится и решится как надо, - сказала она ему в утешение. - Нин, ничего у нас не "решится" само по себе, - ответил Валера хмуро. - Решать надо нам. Мне. А я пока не знаю, "как надо"... Проблема с Люсей Родницкой была совсем не в том, что она была вдовой Влада, убиенного Валериного брата. Наоборот, брат, которого Валера не видел больше тридцати лет, оказался таким подонком, что его семью можно было считать не осиротевшей, а освободившейся. При первой встрече Люся и её старший сын были в таком состоянии, что Нине пришлось лечить их всерьёз, хотя они, скорее всего, и не поняли, что их лечили. Люся понравилась Валере сразу - как человек, потому что женщину он в ней тогда особо не рассмотрел. Она была умной, славной и очень несчастной, но при этом не утратившей веру в хорошее. Кроме того, у неё подрастали замечательные мальчишки и, глядя на них, нельзя было не проникнуться к их матери ещё большей симпатией. Все они тогда на удивление легко и быстро подружились. Ну, Нина-то могла подружиться с кем угодно, даже с косаткой или нерпой, а вот он сам - отнюдь нет, но с Люсей как-то сразу получилось. Полгода спустя она приехала с сыновьями и их няней во Владивосток - собирались на две недели, а остались на полтора месяца. Как Нина и мамРая их уговорили, он понятия не имел, просто был рад и всё. За полгода Люся заметно пришла в себя, казалась куда спокойней и уверенней, у неё изменилась даже манера речи, голос зазвучал глубже, сильнее. На морском ветру и дальневосточном солнце она сильно загорела, а волосы, наоборот, посветлели, и в своих летящих платьях, соломенной шляпе и новых очках в подаренной Ниной японской оправе она выглядела так, что после её отъезда отец сказал: "Её муж был не только сволочью, но и полным идиотом". В тот её приезд между ней и Валерой всё ещё было просто - гулять, говорить, смеяться, возиться с детьми, делиться планами. Два месяца назад - на зимних каникулах в Ленинграде - им уже стало сложнее, потому что они оба поняли, что нравятся друг другу. Но если б только это! - У тебя сейчас такое лицо, что если тебя увидит Владимир Сергеевич, то сразу предложит тебе коньяка. - Снег он мне предложит почистить, как сегодня утром. Встретились они с Люсей просто замечательно. Валера был так рад её видеть, что поднял, подбросил и расцеловал её почти наравне с мальчишками, так что удивил даже Нину. Люся немного растерялась и засмущалась, но была настолько явно не против, что в такси с вокзала ехали, взявшись за руки. Но потом... Оказалось, что гостить они будут в Комарово - на отапливаемой академической даче в пять комнат. Их ждали живая ёлка на участке, чаепития на веранде за антикварным самоваром, прогулки и походы на лыжах в заснеженном Комаровском лесу, музеи, "Приключения Тома Соейра" в ТЮЗе, второй ряд в цирке на Фонтанке. Люся очень старалась, дети были счастливы, а он... затосковал. Просто эта Люся, Людмила Родницкая, дочь и наследница академика, доцент кафедры высшей математики, была в своей благополучной и успешной ленинградской жизни как рыба в воде, и оторвать её от всего этого не представлялось возможным. Десять тысяч километров от Ленинграда до Владивостока вдруг стали казаться непреодолимым препятствием. Не для дружбы, не для родства, но для всего остального. - Валера, тебе просто нужно с ней поговорить. - Я не знаю, нужно ли, Нина. Потому что как семья мы Люсе с мальчишками необходимы, у них же больше никого нет. А если у нас с ней ничего не получится, то это создаст кучу проблем для всех. - У вас не может не получиться, Валерка. Поверь, я... - Вот только давай без "я вижу"! - прервал он сестру. - Пожалуйста, очень тебя прошу. Потому что я как раз не вижу, как у нас может получиться. Она - здесь, а я - там, навсегда там, и тебе об этом известно лучше всех! Нина расстроилась и отвернулась, а Валере немедленно стало так стыдно, что захотелось приложить самого себя мордой об стол! Да, он не мог оставить Нину с её даром, а она просто не выжила бы долго вдали от своих корней, но укорять её в этом было очень большим свинством. Он тут же съехал вниз, на её подушки и положил руку на поникшее плечо. - Прости меня, птичка. Би синовэ аюми. Виноват, глупость сморозил. Можешь избить меня бубном или превратить в медведя... Она как будто задумалась, потом оглянулась через плечо. - Я тоже очень тебя люблю, Валерка. Поговори с Люсей. Просто расскажи ей всё, что ты себе напридумывал. - Иначе не простишь? - попытался пошутить он. - Иначе ты сам себе не простишь. - Вы заметили, что произошло с мороком, Яков Платонович? - Заметил, Анна Викторовна. У него несколько изменилась плотность. - И как, по-Вашему, это объясняется? - Возможно, тем что Марта не была там почти сутки. Мы ведь с Вами и раньше подозревали, что эта... субстанция подпитывается её болью и страхом. Кроме того, наверняка играет роль присутсвие удэге-шаманки. У неё удивительно сильный стихийный дар. Как сказал бы один наш знакомый врач: "Как причудливо тасуется колода..." - Её присутствие очень важно, только благодаря ему я смогла, наконец, пробиться к Римме... Яков Платонович, мне кажется - нет, я уверена! - что теперь морок нас, наконец, пропустит и мы сможем помочь Марте изнутри. - Не мы, а я, Анна Викторовна. Я пойду один. - Дайте угадаю: ради моей безопасности? - Аня, мы ведь никогда не делали ничего подобного и понятия не имеем, что может произойти с духом, находящимся внутри морока, когда морок развеется. Я бы даже не исключал полностью варианта, что этот морок представляет из себя ловушку для нас с Вами. Кто бы его ни создал, его цель навредить не только Марте, но и всей семье. - Не нагнетайте, Яков Платонович. Этот морок - горький и страшный, но от него не веет ничем настолько... инфернальным. Но даже если предположить, что Вы в чём-то правы, мы тем более пойдём вместе. Во-первых, я не собираюсь терять Вас в посмертии. Во-вторых, вместе мы гораздо сильнее. И в-третьих, если я буду с Вами, Вы куда скорее вытащите нас оттуда в случае опасности. Вы всегда отличались куда большей изобретательностью, спасая меня, чем себя самого.