Испытание

- Ну, давай уже, Валера, задавай свои вопросы, не кипи молча... - Да я б сразу задал, если б не женщины, - В гулком баритоне Дюмина клокотала ярость. - Спросил бы с выражением, откуда такие берутся? И как их земля носит? И какого чёрта этой неупокоенной твари от нас надо? Про мать мою, Галину Борисовну, ты мне объяснял, что она на вас с Риммой зуб имеет за то, что вы её на чистую воду вывели и Влада упокоили. Но в расследовании дела Савёловой Римма, как я понимаю, никакого участия не принимала? - Мы тогда ещё даже знакомы не были, - ответил Сальников. - Тогда какого чёрта? Ведь не все же, кого вы с полковником Штольманом под суд отправляете, к вам в посмертии приходят отношения выяснять? - И хорошо, что не все, - сказал Владимир Сергеевич выразительно. - Там тоже было что-то личное, Володя? - осторожно спросила его проницательная жена. - Можно, наверное, и так сказать, - вздохнул он. - Видимо, запомнился я ей своим... непрофессионализмом. - Что ты имеешь в виду? Сальников поморщился, рассказывать не хотелось. - Ладно, чего уж теперь... Когда Савелова стала давать признательные показания, мы её должны были вывезти в Левашово, где она сына убила, на следственный эксперимент. Чтобы показала и рассказала, как убивала, а то у Якова вопросы оставались. Ну, вывезли. Она нервничала немного, но так, умеренно, чтоб ей, излагала складно. Она Денису сказала, что нужно в полнолуние посмотреть на отражение луны в колодце и загадать желание. Мальчишка и загадал - последнее: чтобы у них папа появился. Мне прям в голову ударило, когда я это услышал. А потом... пока мы там со следственной группой ходили, местные стали собираться. Кто-то слух пустил, что убийцу ребёнка привезли. Буквально за пять минут набежало человек тридцать, возбуждённые все. Я Якову шепнул, что сворачиваться надо, а то как бы чего не вышло. Он кивнул как раз, и тут Савёловой вдруг картофелина в плечо прилетела. Тяжёлая, подмёрзшая, как камень. Она взвыла, и это как спусковой крючок сработало - толпа взревела. Крик, брань, угрозы, град этой самой картошки в неё и в нас, потому что мы её уводить стали. Я её сам к машине тащил, двое конвойных прикрывали, а Яков перед людьми встал - у него такое хорошо получается. Я думал, хоть пистолет достанет, но нет. Рявкнул: "Прекратить!" - стало тихо, и в тишине Савёлову слышно. Она себя руками обхватила и костерит людей, визгливо и гаже некуда, как уголовник со стажем. В общем, рот я ей зажал и в машину на заднее сидение впихнул от греха, пока Яков уговаривал людей разойтись и не усугублять ситуацию. В машине отпустил её, а она опять за своё - и мрази у неё все, и твари убогие, и быдло деревенское, и в колодцах таких надо топить. При последних этих словах у меня планка и запала: рассказал ей, что о ней думаю, текст помню плохо, но ей хватило. Остановиться смог, только когда Штольман меня из машины выдернул и сам на моё место сел. Так что ей есть, что мне припомнить... Он замолчал и покосился на Римму. Возмущения в её взгяде не заметил, но удивление было. Впрочем, его руки она не выпустила - и на том спасибо! - От начальства-то влетело? - поинтересовался Валера; он как раз смотрел вполне сочувственно. - Так заслуженно, - Сальников досадливо поморщился. - И разнос от Штольмана, и выговор с занесением, после того как Савёлова жалобу на меня написала. Я ж не пацан зелёный, сам молодняк учу... И теперь - последствия. - Владимир Сергеевич, я не думаю, что ваша вспышка на что-то существенно повлияла. Души таких нелюдей, как эта женщина, просто необходимо сопровождать в Нижний мир, чтобы они не потерялись по дороге и не вернулись к тем, кого ненавидят. - "Сопровождать" в смысле "конвоировать"? - уточнил Сальников; Нина кивнула. - И что, вы смогли бы такое, Нина Анатольевна? - С одной из них - точно смогла бы, с двумя - возможно, если с Валериной помощью, со всеми тремя сразу - нет. - Меня больше всего эта знахарка беспокоит. Что она вообще может представлять из себя в посмертии? - Всё как у людей, Владимир Сергеевич. Человек с даром может больше обычного человека, вот и у духов так же. - Насколько больше, вот в чём вопрос, - протянул задумчиво Сальников. - Но чтобы на него ответить, неплохо бы для начала почитать её уголовное дело... - Ты вот ещё что мне скажи, - Теперь в Валерином голосе слышалась тревога. - Если детям прямая угроза есть и нам сказано вместе держаться, то почему мы Люсю с детьми не сюда забрали, а к Штольманам? - Яков так предложил, а он редко ошибается. - Потому что начальство? - Нет, потому что Штольман. - При всём уважении к полковнику: что он сможет, если духи явятся туда, а не к нам? - Поверь, немало. Когда дух твоего братца нас первый раз навестил, его как раз Яков с Цезарем и отогнали. И потом, когда этот дух тут у нас стены сотрясал, Яков с Платоном это почувствовали и примчались. Тогда же мы выяснили опытным путём, что злого духа при желании можно отогнать даже матерной бранью. Не знаю, правда, почему, если та же Савёлова, к примеру, и сама в этом деле дока. - Не вы отгоняли, Владимир Сергеевич? - спросила с усмешкой Нина. - А если я, то что? - Тогда вы его не руганью отгоняли, а чистой яростью. На тонком уровне такие вспышки ощущаются, как взрывная волна. Духа просто сносит, а иногда ещё и обжигает. Валера тоже так умеет. Это действенная мера, просто временная. - То есть материться при этом не обязательно? - уточнила Римма. - Можно хоть "Песню о Буревестнике" декламировать, лишь бы состояние души было соответствующее... - Ну вот, а я так старательно пытался её забыть после школы, - фыркнул Сальников и взъерошил себе волосы. - Ладно, дорогие мои друзья и соратники, надо, наверное, спать идти, а то от нашей спокойной ночи всего-ничего осталось... - А что Мартуся? - спросила Римма. Нина прикрыла глаза, прислушалась и сказала удивлённо: - Всё ещё в мороке. Мартуся вовсе не была уверена в том, что у неё получится, ведь самый старший Яков Платонович не был постоянной частью её снов, но не попробовать не могла. И вот, снова оказалась вместе с ним у ворот кладбища. - ... Мы поможем, чем сможем, Марта. Не бойся. Седые, взъерошенные ветром борода и волосы, умные глаза, знакомая улыбка. В этом месте она в прошлый раз попрощалась и ушла. Но не теперь. - Можно ещё один вопрос? - Слушаю тебя. - Вы ведь знаете, почему Августы Генриховны нет в семейном захоронении? Улыбка как будто истаяла, заиграли желваки на щеках. - Знаю, Марта. - Вы можете мне рассказать, или это я тоже должна выяснить сама? И опять он ответил не сразу. - Я вообще не уверен, что тебе стоит это выяснять. - Почему? Это же важно! Очень важно... Последняя фраза прозвучала почти жалобно. - Хорошо, пойдём. Дорога была всё та же, которой она раз за разом ходила в мороке: сначала по Псковской дорожке, потом по Берёзовой, но только на этот раз к семейному захоронению они не свернули, прошли дальше. Когда впереди замаячило невысокое строение с шиферной крышей, Марта замерла. - Вспомнила? - спросил Яков Платонович сочувственно. Это была не её память, и всё равно её. Серая стенка колумбария, верхний ряд, пятая ячейка справа. Тонкое, дивно красивое лицо на фотографии, расплывающиеся перед глазами годы жизни и смерти, католический крест на камне и надпись: "Прости меня, родная..." Слёзы стояли в горле, не давая дышать. - Тише, Мартуся, тише... - Её приобняли за плечи. - П-почему? Почему она здесь одна?! Это же несправедливо, неправильно! - Она сама так решила. - Но почему? - Это долгая история... - Пожалуйста, расскажите мне. Он очень тяжело вздохнул и уже хотел что-то сказать, как вдруг его глаза изумлённо распахнулись. Поняв, что он смотрит куда-то поверх её головы, Марта тоже оглянулась. От выхода с кладбища на улицу Дегтярёва к ним направлялась молодая женщина - до странного ярко одетая. Синяя юбка, вроде бы тоже синяя, но в подозрительных белёсых разводах рубашка, футболка с чем-то вроде китайского иероглифа, невообразимые блестящие малиновые колготки и почему-то чёрные сапоги на каблуках. Картина довершалась очень мелкой и очень пышной химической завивкой. Мартуся так и не смогла по-настоящему привыкнуть к особенностям местной моды. - Ну, Анна Викторовна... - проговорил Яков Платонович страдальчески. - Мне показалось, вам срочно нужна поддержка, - ответила женщина строптиво, но в тоже время не без смущения. - Нужна, - не стал отрицать он. - Это вы? - спросила неуверенно Мартуся. - Это я, - голос был не совсем тот, что в телефонной трубке, но интонации - те же. - Давайте присядем... Они устроились на ближайшей скамейке - странная троица. Отвлекшись было на пару минут, Мартуся снова вернулась мыслями к важному и больному. - Объясните мне, пожалуйста, почему Августа Генриховна здесь. Почему она так решила? - Она не хотела, чтобы к ней приходили... вынужденно, - тихо ответила Анна Викторовна. - Что значит "вынужденно"? В каком смысле? - В том смысле, что при своей жизни здесь она не поддерживала никаких отношений ни с тобой, ни с Риммой. Следующий вопрос замер на языке. Марте захотелось встать и уйти, даже убежать, спрятаться в какой-нибудь глухой угол, чтобы попытаться переварить эту холодную и тяжёлую, как камень, мысль. - Она тоже напридумывала себе, как дядя Володя, ведь так? Марта даже не сразу поняла, что произнесла эту фразу сама. - Ты очень умная девушка, Марта, - сказал Яков Платонович серьёзно. Марта смотрела не на них, а вперёд и вверх - на синее небо сквозь кроны уже прихваченных осенью деревьев. Она не хотела быть умной, не хотела знать, хотела закрыть глаза, вновь открыть их уже рядом с Платоном и всё забыть. Анна Викторовна осторожно взяла её за руку и продолжила свой рассказ. - А ещё она тогда же, в августе, случайно услышала обрывок разговора между Яковом и Платоном о Риммином даре и решила, что вы играете нечестно. - Мы вообще не играли, - отрезала Мартуся. - Никогда! - Нам об этом прекрасно известно. И Августа, которая рядом с тобой там, в реальности, тоже давно это поняла. Но здесь ей, в отличие от Володи, не хватило жизни, чтобы избавиться от этого морока. - Что она сделала? - спросила Марта требовательно. Анна Викторовна вздохнула с болью, и за неё ответил Яков Платонович: - Она уговорила Платона уйти в армию. - Не-ет! Кажется, она чуть не сползла на землю. Кажется, Штольманы подхатили её с двух сторон под руки. Кусочек неба со странным, похожим на подбитую птицу облаком кружился над головой. Теперь Мартуся лежала на скамейке, положив голову на колени Анне Викторовне, а Яков Платонович присел подле неё на корточки. - Бедная... Я даже представить себе не могу! Что с ней случилось? За что Яков Платонович просит прощения? - За то, что не уследил, не понял, что с ней происходит. Но человек не всесилен. - Дядя Володя сказал, что она так и не оправилась, и про временные улучшения. Она... сошла с ума? О-ох, это просто ужасно. - Это больно, Марта, но здесь нет грязи, лишь череда трагических ошибок, за которые больше всего казнили себя те, кто их совершил. К счастью, некоторые из них со временем получилось исправить, так что света стало больше. Но гораздо важнее, конечно же, что ничего этого не случилось в реальности. Все живы, всё хорошо. Вы оказались умнее, добрее, ближе друг к другу, поэтому любви хватило на всех. - Я точно не смогу никому об этом рассказать. Ни Платон, ни сама Августа Генриховна не должны ничего узнать... - Только про тяжёлый нервный срыв и колумбарий. - Теперь я понимаю про ложь во спасение. Но лучше б не понимала! - Ты очень повзрослела, Марта. - Мне это уже говорили... Я никогда не буду его ревновать. - Платона? - Его. Никогда, слышите?! - Блажен, кто на это способен, - пробормотал Яков Платонович со странной интонацией. - Тебе пора возвращаться, моя девочка, - Анна Викторовна нежно погладила Мартусю по волосам. - Ты плачешь не только здесь, и Платон уже сходит с ума от беспокойства. - Мороку ведь скоро конец? - Да. Он ощутимо теряет плотность. Если ты хочешь увидеть что-то ещё, то у тебя есть на это день-два, не больше. - Марта! Марта же! Мартуся, ты меня слышишь?! Платон сжимал её вместе с подушкой. От тревоги в его голосе, от горячего дыхания у щеки сладко заныло сердце. - Я слышу, Тошенька, - шепнула она. - Не волнуйся, со мной всё в порядке... Он шумно выдохнул от облегчения и сжал её ещё сильнее. - Ничего не в порядке! У тебя всё лицо в слезах, и я уже несколько минут не могу тебя добудиться, хотел Нину звать... А ведь последние несколько дней ты просыпалась сама! - Я и сейчас сама... - Нет. - Да. Это не морок меня удерживал, а я - его. Хотела... досмотреть. Платон задохнулся от возмущения. Положил подушку, отнял руки и даже отодвинулся. - Что ты хотела? - Досмотреть. Это было важно. - Марта, у меня сейчас нет слов, одни эмоции... Неконтролируемые! Мартуся поняла, что улыбается. Она была дома и страшно рада его видеть, даже таким - почти разгневанным. Какой бы настоящей не казалась жизнь в мороке, без него это было лишь полжизни, горькая её половина. Она опёрлась на руки и села, снова оказавшись к нему совсем близко. Осторожно коснулась кончиками пальцев сердито заломленной брови, выпуклых скул, погладила щёки, проступившую на верхней губе и подбородке щетину. Потёрлась кончиком носа о его нос, поцеловала в губы - легко, будто дразня. - Марта-а... - Мне это знакомо. - Что? - Неконтролируемые эмоции... у меня... к тебе... с самого начала. Он что-то проворчал, зарываясь лицом в её волосы. - Что ты сказал? - Что не надо испытывать мою выдержку. - В каком смысле? - Во всех...