The Show Must Go On

Гримерка тонула в полумраке. Ярко горели только лампы вокруг зеркал на двух туалетных столиках, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Воздух был густым и спертым от запаха лака для волос, пудры и пота. В глубине комнаты, у столика, слева от занавешенного окна, стоял Руи. Он облокотился задом на столешницу, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. В контрастных штанах и белой пушистой шубке главный танцор казался призраком, затерявшимся между мирами. Шоу закончилось, занавес упал, но внутреннее представление продолжалось — трагерия в одном действии под названием «Я недостаточно хорош». Умути вошел без стука и замер на пороге, впитав эту картину боли. Его малиновая укладка и стервозный макияж в свете ламп казались еще более яркими и безупречными на фоне всеобщего разгрома. Взгляд лидера, с идеально подведенными стрелками, сразу заметил состояние Руи. Тот сидел, сгорбившись, казалось, готовый раствориться в кресле. Нарощенный черный хвостик был растрепан, а предательские рожки, за которые во время танца зацепились волосы, теперь безжизненно торчали, напоминая о своем провале. Безмолвно Умути повернулся и щелкнул замком, запирая их от всего мира. Звук заставил Руи вздрогнуть, но не поднять своей головы. Продюсер медленно подошел, его кожаная одежда мягко поскрипывала, а черная мини-шубка, почти неслышно шелестела, когда он двигался. Подойдя вплотную, он встал так, что его ноги оказались по обе стороны от Руи. Они были одного роста, их глаза находились на одном уровне, но сейчас его друг казался более сжавшимся. Два стервозных макияжа, два соблазнительных образа, но один был разбит вдребезги. «Руи», — мягко произнес Умути. «Они постоянно говорят, что я девушка. А теперь скажут, что я неряха и выгляжу нелепо», — прошептал Чэнь, его голос дрожал. «… эти волосы… я хотел быть идеальным, я так старался!» Умути вздохнул и не стал говорить пустых слов о том, что хейтеры — ничто. Он просто дышал с ним в одном ритме, позволяя своему присутствию заполнить пространство. Лидер положил руку на плечо Руи, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. «Они просто не понимают твоей красоты. Ее граней. Они видят только то, что могут осмыслить, а твоя красота — она за гранью их понимания». Его голос был тихим, но твердым. Затем пальцы, удивительно нежные для лидера и продюсера, коснулись подбородка главного танцора и заставили того поднять голову. Две черные реки растеклись по идеально нанесенному тональному крему. «Я выбрал тебя именно за это. За каждую твою черту, которую они осмеливаются ненавидеть». Большие пальцы Умути принялись вытирать слезы с прекрасного лица, смазывая стрелки, превращая макияж в нечто более живое, хаотичное и уязвимое. «Они не видят дальше собственной ограниченности. Они кричат на луну за то, что она светит не так, как солнце. Но я… я вижу тебя, Руи. Я всегда видел». Чэнь открыл глаза и увидел в темных зрачках лидера не жалость, а нечто гораздо более глубокое и опасное. Восхищение, которое всегда было на грани. «Смотри на меня», — мягко скомандовал Умути. — «Не на них. Только на меня». Руи затрясся, но на этот раз не от рыданий, а от прикосновений. От низкого, бархатного тона друга. «Я выбрал тебя, Руи, — продолжил Умути, его пальцы скользнули с щёки на шею, к пульсирующей вене. — Не просто для группы. Я выбрал тебя. Твою хрупкость, за которой скрывается сталь. Твою грацию, которая сводит с ума. Твою… божественную, невероятную красоту». И тогда чаша терпения танцора переполнилась. Он всхлипнув, резко уткнулся лицом в плечо Умути, в мягкую пушистую ткань шубки, обвивая его руками за талию так сильно, будто боялся, что его оторвут и унесут. Лидер с лёгкой улыбкой обнял его в ответ, прижимая к себе. Он гладил танцора по спине, чувствуя под пушистой тканью хрупкие лопатки, затем провел пальцами по растрепанным волосам, аккуратно избегая рожек. «Ты в безопасности. Ты смотришься всегда потрясающе. Ты — наш лучший танцор, наше сокровище», — шептал он губами почти касаясь ушка. Умути мягко отстранил друга, чтобы посмотреть на него. Затем его руки плавно развернули Руи — не грубо, но непререкаемо — спиной к себе, лицом к зеркалу. Продюсер прижался сзади и его черная шубка мягко легла на белую. Руки лидера легли на столешницу по бокам от бедер Руи, замыкая его будто в клетке. «Смотри», — прошептал он губами в самое ухо, и Чэнь вздрогнул от горячего шёпота. Одна рука Умути скользнула с столешницы и обхватила за талию, прижимая его спину к своей груди плотнее. Другая рука поднялась и нежно, но твердо взяла танцора за подбородок, заставляя его смотреть на их отражение. «Видишь?» — голос лидера стал низким и густым. — «Это не неряшливость. Это следы битвы, которую ты выиграл, выйдя на ту сцену и отдав всего себя. А это…» — он провел пальцем по размазанной подводке вокруг глаз Руи, — «…это твоя боевая раскраска. И ты бесподобен». Чэнь замер, его дыхание перехватило. Он видел их обоих: его собственное разбитое, но прекрасное лицо, и за ним — сосредоточенное, властное лицо Умути, олицетворение контроля. И в этом контрасте он чувствовал, как странное, щемящее возбуждение начинает пульсировать внизу живота, прогоняя леденящий стыд. Доминантная рука продюсера отпустила подбородок и скользнула на плечо, его пальцы с длинными ногтями уже скользнули к застежке белой шубки Руи. «Позволь мне показать тебе», — Умути не просил, а констатировал. Медленно, растягивая момент, он расстегнул её. Полы шубки разошлись, открывая гладкую, бледную, идеальную кожу совершенно голой груди мембера. С непозволительной нежностью, лидер стянул шубку с плеч Руи, позволяя мягкой ткани упасть на спинку стула. Чэнь вздрогнул, почувствовав прохладу воздуха, но стыдливый румянец был тут же сожжен волной жара, исходившей от взгляда Умути. Продюсер снова обхватил танцора обеими руками за талию, прижимая к себе еще теснее, и губы его вновь оказались у самого уха. «Ты — самый красивый», — его голос дрожал от сдерживаемой страсти. — «И сейчас я докажу это тебе на языке, который ты поймешь лучше слов». И Умути начал это доказывать. Не словами, а действиями. Руки, скользящие по напряженному прессу, властные бедра, впивающиеся в его ягодицы. Каждое движение было четким, контролируемым и невероятно возбуждающим. И Руи, сходя с ума от этой доминантности, от этой странной смеси утешения и обладания, понял, что больше не хочет никакого другого одобрения, кроме этого. «Смотри, Руи-я», — голос Умути был густым и влажным шепотом прямо в ухо, от которого по коже побежали мурашки. — «Смотри, как мы выглядим вместе». И тогда Чэнь, сквозь застилавшие глаза слезы, увидел это. Свое заплаканное, размазанное лицо с беспомощно торчащими рожками, выражающее полную капитуляцию. И за ним — лицо Умути-хена: сосредоточенное, пылающее, с темным пламенем в глазах, прикрытых стрелками. Но это было не все. Руи почувствовал нечто большее, чем просто объятия. Лидер медленно, настойчиво прижался к нему — всем своим телом, всей своей твердой, напряженной мощью. Он вжимал свое возбуждение, четко очерченное в черных кожаных штанах, в ягодицы Руи, все еще облаченные в светлые ткани. Чэнь ахнул, и его пальцы впились в край стола. Это был жест не отторжения, а шока, смешанного с пронзительным, запретным возбуждением. Никто никогда не касался его с такой… нескрываемой, мужской жаждой. «Вот видишь?» — проворчал Умути, хитро ухмыляясь, и его бедра совершили едва заметный, но неумолимый толчок, заставив Руи выгнуться в его объятиях. — «Вот что ты со мной делаешь. Твоя красота, твои слезы, эта твоя дурацкая прическа… все это не делает тебя менее желанным. Это делает тебя реальным. И я схожу с ума по по тебе такому». Рука продюсера скользнула с талии вверх, по голой груди танцора, ладонь прошлась по ребрам, к соску, который уже набух от переполнявших его чувств. Длинные ногти Умути, розовые и острые, легонько царапнули нежную кожу, и Чэнь затрясся, издав сдавленный стон. Его собственные руки инстинктивно потянулись вперед, облокачиваясь на столешницу, ища опоры в этом водовороте ощущений. «Они хотят сломать тебя, потому что ты напоминаешь им о том, чего они боятся, — о настоящей свободе», — Лидер прижался губами к шее друга, чуть ниже белого чокера, не целуя, а просто ощущая жар его кожи. Его бедра продолжали свое медленное, развратное движение, втирая возбуждение в плоть Руи сквозь одежду, вдавливая его в столешницу. — «Но я… я хочу раскрыть тебя. Хочу, чтобы ты видел себя моими глазами. Сильным. Желанным. Невыносимо прекрасным». Умути отпустил танцора, и его пальцы, все с теми же опасными ногтями, потянулись к его собственной шубке. Черная пушистая масса беззвучно соскользнула на пол. Теперь он остался в своем тонком темно-сером топе, и Руи почувствовал сквозь ткань жар кожи лидера, ощутил, как напряжены мышцы его пресса, прижатого к спине. «Умути-хён…» — имя сорвалось с губ Руи мольбой, признанием и полным подчинением. «Молчи, Руи-я, — отрезал продюсер, его дыхание срывалось. Он обхватил мембера обеими руками за голый торс, прижимая к себе так сильно, что тому стало трудно дышать. — Просто чувствуй. Чувствуй, какого это — быть тем, из-за кого теряют голову. Это твоя сила. Прими ее». И Чэнь, глядя в зеркало на их сплетенные фигуры, на свое покорное лицо, на этот немой танец доминирования и отдачи, наконец, поверил. И это осознание, жгучее и пьянящее, ударило в него с новой силой, заставив его откинуть голову на плечо Умути и сдаться нахлынувшей волне страсти. Но это была не капитуляция слабости. Нет. Это была капитуляция перед собственной силой. Волна отступила, оставив на берегу его души не осколки стыда, а отполированные самоцветы дерзости. Его дыхание, ранее прерывистое от рыданий, выровнялось. Наполнилось новым смыслом. И тогда, все еще прижатый спиной к Умути, все еще чувствуя его твердое возбуждение у себя между ягодиц, Руи медленно поднял взгляд на их отражение. Его глаза, подчеркнутые размазанными стрелками, встретились с горящим взглядом Умути в зеркале. И в них не было ни слез, ни мольбы.В них вспыхнул огонь. Дерзкая, почти насмешливая улыбка тронула его влажные губы. Чэнь заметил, как лидер замер, почувствовав перемену. «Правда, хён?» — голос Руи был тихим, но больше не дрожал. Он был медленным, намеренно сладким, как патока. — «Я действительно… так на тебя влияю?» Его собственная рука, с длинными накладными ногтями, покрашенными в черный лак, медленно поднялась и легла поверх руки Умути, все еще сжимавшей его голый живот. Чэнь провёл своими ногтями по его костяшкам, чувствуя, как продюсер затаил дыхание. «Эта самая красота… она действительно может заставить тебя… потерять голову?» — Руи томно выгнул бровь, его взгляд стал соблазняющим, исподлобья, полным обещаний и вызова. Он слегка прогнул спину, усиливая давление своих ягодиц на упругий источник возбуждения, и тихо, похоже на кошку, мурлыкнул. — «Интересно…» Это был перелом. Момент, когда жертва перестала ею быть. Умути видел это в зеркале — как маска боли на лице танцора растворилась, уступив место маске соблазнителя. И этот вызов, эта внезапная игра сводила его с ума больше, чем любая пассивная покорность. «Руи-я…» — голос лидера прозвучал как предупреждение, низкое и хриплое. Но мембер только рассмеялся — тихим, колокольным смехом, который зазвенел в тишине гримерки. Он мягко высвободился из его объятий и, наконец, повернулся лицом к Умути. Они стояли вплотную, грудь к груди, их дыхание смешалось в горячий коктейль. «Что, хён?» — Руи поднял руку и кончиком пальца провел по приоткрытым губам друга, смазывая розовую помаду. Его движение было вызывающе нежным. — «Боишься, что твой собственный урок окажется слишком… эффективным?» Глаза главного танцора сияли торжеством и азартом. Он видел, как напряглась челюсть продюссера, как сжались его кулаки. Чэнь флиртовал, дразнил, проверял границы этой новой, обретенной власти — власти собственной, неоспоримой привлекательности. И Умути не выдержал. С рычанием, в котором смешались ярость, восхищение и неконтролируемое желание, он вцепился руками в бедра Руи и силой посадил его на туалетный столик. Флаконы зазвенели, отскакивая в стороны. Продюсер вжимал мембера в холодное зеркало, сокращая сантиметры между их лицами. «Ты играешь с огнем», — прошипел Умути, его глаза пылали. Он был на краю, и это было видно по каждому напряженному мускулу. — «Ты думаешь, это просто слова? Что я просто покажу тебе картинку и уйду?» Одна рука лидера опустилась на бедро, сжимая так, что должен был остаться след, а другая взяла Руи за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. «Я — гей. Ты это помнишь? — его голос был грубым и откровенным. — И ты, такой вызывающий, такой сладкий, такой… чертовски соблазнительный мальчик, который вдруг решил флиртовать со мной… Ты правда думаешь, я смогу остановиться?» Умути придвинулся так близко, что их губы почти соприкоснулись. Чэнь чувствовал его горячее дыхание, видел безумие в его глазах, и его собственное сердце бешено колотилось, но не от страха. «Может быть… я и не хочу, чтобы ты останавливался, хён, — выдохнул Руи, его губы растянулись в дерзкой, вызывающей улыбке. — Может быть, это и есть тот язык, на котором я хочу услышать, какой я красивый.» И это стало последней каплей. Контроль, державшийся на волоске, лопнул, но взрыв принял неожиданную форму. Ярость в глазах лидера сменилась холодным, отточенным огнем. Дерзкая улыбка Руи не испарилась, но в ней появилась трещина, когда он увидел этот новый, хищный взгляд. «Не хочешь, чтобы я останавливался?» — повторил Умути, и его голос стал тихим, почти ласковым, что было пугающе. Он не набросился. Вместо этого продюсер медленно, с демонстративной небрежностью, провел кончиком языка по своей верхней губе, смачивая ее, и Чэнь замер, завороженный этим движением. — «Хорошо. Тогда давай не будем останавливаться.» Руки Умути, все еще впивающиеся в бедра Руи, сжались еще сильнее, пальцы вдавились в мышцы так больно, что второй невольно ахнул. Но это было ничто по сравнению с тем, что последовало дальше. Продюсер наклонился, сокращая и без того ничтожное расстояние между их лицами. Его губы были так близко, что танцор чувствовал их тепло, но поцелуя не последовало. Вместо этого Умути просто выдохнул. Горячее, влажное дыхание опалило губы Руи, заставив их задрожать в мучительном ожидании. Лидер повторил это снова, медленно, целенаправленно дразня, заставляя все тело Руи напрячься в тщетной попытке закрыть эту дразнящую щель. «Три года, — прошептал Умути, его глаза, подведенные стрелками, сверлили мембера насквозь. — Три года я смотрел на тебя, и все это время ты был просто моим дорогим другом.» Одной рукой он отпустил бедро Руи и медленно повел пальцами вверх по его напряженному прессу. Острие ногтя опасно царапнуло кожу, оставляя тонкую розовую полоску. Чэнь вздрогнул, и по его телу пробежала мелкая дрожь. «А теперь… — ноготь провел еще одну линию, чуть ниже соска, и танцор выгнулся, издав сдавленный стон. — Теперь ты сидишь здесь, голый по пояс, и смотришь на меня так, словно я твой личный грех и говоришь, что не хочешь, чтобы я останавливался.» Пальцы Умути добрались до белого чокера на шее Руи. Он ухватился за металлический держатель и резко, но не сильно, потянул на себя, заставляя голову танцора запрокинуться. «Ты понимаешь, что это значит? — его губы снова оказались в сантиметре от мембера, дыхание сбилось. — Это значит, что ты больше не просто друг. Ты — искушение. А с искушением, — лидер снова потянул за чокер, заставляя Руи вздохнуть, — не церемонятся.» Физический дискомфорт смешался с невыносимым возбуждением. Чэнь дрожал, как в лихорадке, его собственная дерзость испарилась, уступив место первобытному, животному подчинению. Он пытался поймать губы Умути своим вздохом, но тот лишь усмехнулся — низко, почти беззвучно. «Нет, мой сладкий, — прошептал продюсер, снова опаляя губы своим дыханием, но не давая желанного контакта. — Ты хотел доказательств? Ты их получил. Я не просто твой лидер. Я — мужчина, который хочет тебя до потери пульса. До безумия. И дружба… — он провел носом по щеке Руи, вдыхая его запах, — …дружба сейчас кажется такой хрупкой вещью, не правда ли?» Умути был безжалостен. Он дразнил и издевался, доводя до той самой грани, где уже не было ни вызова, ни кокетства — только голая, трепещущая потребность. И Чэнь, зажатый между холодным зеркалом и горячим телом, понимал, что проиграл эту битву. Но в этом поражении была странная, извращенная победа. Потому что сейчас он чувствовал себя желанным так, как никогда прежде и это было страшнее и прекраснее любых слов. Власть продюсера была безжалостной и точной. Он продолжал свою пытку, не давая ни единого шанса на облегчение. «Умути... хён...» — имя сорвалось с губ Руи уже не вызовом, а стоном, полным отчаяния и мольбы. Его тело больше не слушалось, извиваясь в такт этим дразнящим, бесчеловечным прикосновениям к груди, бедрам и шее. Нервы были натянуты до предела, и каждая клетка кричала о необходимости настоящего контакта. И тогда терпение танцора лопнуло. В его глазах, затуманенных желанием, вспыхнул знакомый Умути огонь — дикий, упрямый и полный ярости от собственной слабости. С резким, сдавленным рыком он впился правой рукой с черными ногтями в плечо лидера, сквозь тонкую ткань топа, с такой силой, что продюсер ахнул от неожиданной боли. Левая рука грубо вцепилась в малиновое каре, сминая укладку и с силой притягивая голову мужчины к себе. Умути почувствовал этот порыв, и торжествующая улыбка тронула его губы. Он наклонился, готовый, наконец, взять эти дрожащие, полуоткрытые губы, которые он так искусно истязал. Лидер был больше чем уверен, что сейчас последует отчаянный, жадный поцелуй мольбы. Но в последнее мгновение, когда их губы почти соприкоснулись, Чэнь замер. Его взгляд, еще секунду назад полный муки, прояснился и наполнился вызывающей, хитрой искоркой. Танцор легонько, почти невесомо лизнул губы Умути— быстрый, насмешливый, но невыносимо дразнящий жест. И прежде чем лидер успел отреагировать на эту наглую выходку, Руи резко, с силой, которую продюсер на данный момент в нем не предполагал, оттолкнул его от себя. Умути, не готовый к такому, отшатнулся и, споткнувшись о край низкого дивана, стоявшего напротив туалетного столика, тяжело рухнул на него. Спина ударилась о спинку, и он остался сидеть, на мгновение ошеломленный и сбитый с толку этой внезапной переменой, но у него не было времени прийти в себя. В следующее мгновение Руи спрыгнул со столешницы и стремительным, яростным движением оказался сверху, с силой вдавливая Умути в мягкую обивку дивана. Теперь, нависая над своим лидером, его глаза горели торжеством и неподдельной, дикой страстью. Собственное возбуждение, такое же твердое и нетерпеливое, болезненно прижалось к возбуждению продюсера через слои ткани. «Хватит играть, хён, — выдохнул Чэнь, его голос был хриплым, но твердым. — Ты хотел доказать, что я желанен? Доказал. А теперь... — он медленно, демонстративно провел бедрами, вызывая у Умути сдавленный стон, — ...теперь моя очередь. Посмотрим, как долго ты продержишься, когда не ты дергаешь за ниточки.» Изменилась динамика. Власть, которую лидер так тщательно выстраивал, была вырвана из его рук этим яростным, прекрасным созданием. И странно, но в этом поражении Умути чувствовал себя более живым и возбужденным, чем когда-либо прежде. Он смотрел на Руи, на его разметанные волосы, размазанный макияж и горящие глаза, и видел не хрупкого друга, а равного соперника. И это было самым сильным афродизиаком. Власть перевернулась, и Чэнь намеревался вкусить ее сполна. Ярость от собственной слабости превратилась в холодную, расчетливую решимость. Он все еще сидел на продюсере, пришпилив его к дивану, но теперь движения танцора стали медленными, почти гипнотическими. Пальцы, с длинными черными ногтями, вновь вцепились в малиновое каре, но на этот раз не для грубого притягивания. Он нежно перебирал пряди, запутывал их между пальцами, заставляя лидера зажмуриваться от этого двойственного ощущения — боли и ласки. А потом Руи наклонился так близко, что их губы почти соприкасались, и... медленно, вызывающе высунул язык влажный и розовый, в откровенной, непристойной пародии на аhegao, беззвучно намекая на то, что он мог бы сделать, на ту глубину унижения и наслаждения, куда он мог бы завести своего оппонента. Дыхание Умути резко участилось. Его бедра непроизвольно дернулись, бессильно пытаясь найти трение. Руи ухмыльнулся, чувствуя отчаяние лидера. Его пальцы с черными ногтями, сильные и ловкие, скользнули к поясу черных кожаных штанов Умути. Не став медлить, резким, точным движением он расстегнул пряжку, затем ширинку, отстёгивая сценический топ от штанов. Звук расходящейся молнии прозвучал в звенящей тишине гримерки как выстрел. Чэнь грубо задрал тонкий топ продюсера, обнажив подкачанный, упругий пресс и гладкую кожу груди. Свободная рука танцора пустилась в путешествие по обнаженному торсу лидера. Остриё ногтей опасно скользнуло по мышцам, заставив их подрагивать. Затем нежные подушечки пальцев, легли на сосок, едва касаясь, водя по кругу. Умути выгнул спину, глухо застонав. Его голова откинулась на спинку дивана, обнажая гордую линию шеи. «Руи... прекрати...» — вырвалось у него, но это была мольба, полная противоположность приказу. Чэнь лишь усилил нажим, продолжая свои дьявольские круги, пока сосок не набух, став каменным от возбуждения. Главный танцор видел, как тело продюсера превращалось в один сплошной нерв, готовый взорваться. И тогда Умути не выдержал. Его руки, до этого лежавшие на диване, взметнулись вверх и с силой впились в ягодицы Руи через тонкую ткань штанов с обрывками лоскутков, напоминавшими юбку. Пальцы вдавились в упругие мышцы, сжимая, почти причиняя боль. Чэнь вздрогнул всем телом, как от удара током. Его дразнящая маска на мгновение сползла, и из его груди вырвался тот самый звук, которого, возможно, жаждал лидер — высокий, сдавленный, совершенно неконтролируемый выдох, полный чистейшего, животного желания. Бедра Руи предательски толкнулись навстречу, вжимаясь в возбуждение Умути. Этот звук, эта дрожь стали для продюсера тем самым щелчком, тем срывом тормозов. Его глаза, полные тьмы и одержимости, широко раскрылись. В них не осталось ничего, кроме голодного инстинкта. Умути отпустил одну из ягодиц, и его рука молнией взлетела к шее Руи. Он с силой схватил металлический держатель чокера и дернул на себя, резко притягивая лицо танцора к своему. Расстояние между ними исчезло в яростном столкновении. Это был не поцелуй, а акт поглощения. Губы лидера впились с жадностью утопающего, его язык грубо вторгся в рот Руи, не оставляя места для нежности или игры. Это было завоевание, признание поражения и триумфа в одном лихорадочном движении. Чэнь ответил с той же дикостью, его пальцы судорожно вцепились в плечи Умути. Они пали оба, и в этом падении не было проигравших. Звук, который издавал продюсер, был низким, хриплым рыком, рождавшимся где-то в глубине его горла и растворяющимся в горячей влажности их ртов. Его руки, уже не сдерживаемые, скользнули с ягодиц Руи на спину. Длинные розовые ногти Умути прочертили огненные полосы по голой коже, и танцор вздрогнул, издав в поцелуй сдавленный, высокий стон. Это была не боль, а нечто большее — ощущение проживания, запечатления, будто лидер выводил на его коже иероглифы своего одержимого желания. Умути использовал захват за чокер как рычаг, меняя угол поцелуя, делая его еще глубже, еще более безвозвратным. Губы, наконец, оторвались ото рта Руи, чтобы обжечь влажным, жадным поцелуем нежную кожу шеи, оставляя на фарфоровой бледности багровые отметины, печатая на нем свои права. «Ты видишь?» — продюсер выдохнул в шею танцору, его голос был изломанным, прорывающимся сквозь тяжелое дыхание. — «Ты чувствуешь, что ты делаешь? Ты... ты разрываешь меня на части, Руи-я.» Чэнь не мог ответить. Он лишь откинул голову назад, подставляя шею для новых поцелуев, и его собственные бедра начали двигаться в неконтролируемом, инстинктивном ритме, растирая их обоюдное возбуждение через слои ткани, создавая мучительное, восхитительное трение. Умути с силой вернул лицо его себе, но не для поцелуя. Он прижался лбом ко лбу танцора, их носы соприкасались, дыхание смешивалось в горячий, отчаянный вихрь. Глаза лидера, подчеркнутые стервозными стрелками, были дикими и бездонными. «Я хочу всё, — прошипел Умути, и в его словах не было просьбы, был ультиматум. — Каждый стон. Каждую дрожь. Каждую слезу, что я вышибу из тебя. Ты хотел доказательств? Сейчас ты их получишь. До последней капли.» Рука продюсера соскользнула между их тел, к поясу штанов Руи и пальцы нашли пряжку. Металл звякнул, расстегиваясь. И в этот момент, глядя в горящие темные глаза, Чэнь понял окончательно и бесповоротно — его красота никогда не была его слабостью. Она была его самым острым оружием, и только что заставила самого могущественного человека в его жизни сдаться на своё острие. Это падение было самым головокружительным триумфом в жизни танцора. Триумфом, который сейчас должен был быть доведен до конца. Пальцы Умути, сильные и ловкие, но собственный костюм предавал его. В пылу выступления он не мог не заметить, как отвалился накладной ноготь на большом пальце, и теперь, в этой лихорадочной спешке, ослабленный клей не выдержал напора страсти. Пару длинных ногтей , с громким щелчком, отлетели и упали на пол, затерявшись в ворсе ковра. Лидер издал короткое, рычащее ругательство, глядя на свои неуклюжие, внезапно укороченные пальцы. Эта маленькая неудача, как напоминание о хрупкости их созданного образа, лишь подлило масла в огонь его желания. Руи же, чьи ногти были короче и прочнее, наблюдал за этим с томной, победоносной ухмылкой. Ничто не могло остановить его сейчас. И тогда Чэнь взял инициативу в свои руки. Медленно, с подчеркнутой театральностью, он соскользнул с Умути, встал перед ним на ноги. Его взгляд, полный вызова и обещания, не отрывался от горящих глаз продюсера. Руи повернулся к нему спиной, демонстративно выгнув спину и выставив свои ягодицы, обтянутые тканью штанов. Затем его пальцы с черными ногтями нашли пуговицу и молнию. Танцор медленно расстегнул их, позволяя штанам упасть на пол, открыв взору облегающие, до неприличия узкие боксеры нежного розового цвета — его любимый цвет, кричащий о дерзкой, не скрывающей себя феминности. Из-за спины Руи раздался низкий, глубокий, почти звериный рык. Это был звук окончательно порвавшейся цепи. В следующее мгновение сильные руки Умути обхватили танцора за талию. Он с силой посадил Руи к себе на колени, спиной к своей груди, так что его упругие ягодицы в розовых боксерах плотно вдавились в пах Умути, в его все еще сковываемое тканью белья, но оттого не менее мощное возбуждение. Одна рука лидера тут же обвила горло мембера, не перекрывая дыхание, но сжимая так, чтобы Чэнь чувствовал давление, власть, неоспоримый контроль. Продюсер притянул его к себе и нежные розовые губы коснулись самого края уха Руи. «Вот кто ты на самом деле, — прошипел Умути, его голос был хриплым, пропитанным похотью и темной нежностью. Его бедра совершили короткий, мощный толчок вверх, вжимаясь в плоть, заставляя танцора вздрогнуть и выдохнуть с прерывистым, сдавленным стоном. — Не хрупкая кукла. Не жертва. Ты — грех в розовом шелке, созданный, чтобы сводить с ума таких, как я. И я не собираюсь сдерживаться.» Рука лидера на горле слегка ослабла, позволяя Руи сделать глоток воздуха, но тут же снова сжалась, вновь напоминая, кто сейчас держит его на краю. Он повторил толчок бедрами, уже не один раз, а задавая медленный, развратный ритм, растирая свою твердость о ягодицы мембера через тонкий шелк боксеров. Каждое движение заставляло тело танцора выгибаться, голову запрокидываться на плечо Умути, а из груди вырывались те самые, желанные, неконтролируемые стоны, которые продюсер так хотел услышать. «Вся твоя показная невинность... — лидер прикусил мочку уха Руи, — ...она была самой гениальной приманкой. И я попался. Сейчас я докажу тебе, насколько глубоко.» Его слова повисли в воздухе, густые и тяжелые, как пролитый мед. Вместо того, чтобы идти дальше, куда так явно вело их взаимное желание, продюсер сменил тактику. Его рука, лежавшая на горле, ослабила хватку и скользнула вниз, по груди танцора, ладонь растопыренной пятерней легла на его голый, трепещущий живот, чувствуя, как тот вздымается и опадает в бешеном ритме. Умути понимал всё — и испуг в глубине глаз Руи, сквозь дымку желания, и полное отсутствие какой-либо подготовки. Он просчитывал риски, и рисковать мембером, причинять ему настоящую, физическую боль — это было за гранью даже его одержимости. Но отступать лидер не собирался. Его власть должна была быть абсолютной, и он знал, как это сделать. «Не бойся, Руи-я, — его голос стал низким и вкрадчивым, но стальная воля в нем никуда не делась. — Я не причиню тебе боли, которую ты не готов принять, но я не оставлю тебе ни капли сомнений.» Лидер все еще сидел на диване, а Чэнь — на его коленях, спиной к нему. Одной рукой Умути резко дернул вниз розовые боксеры, окончательно обнажив упругие ягодицы. Руи вздрогнул, но Умути тут же прижал его спину к своей груди. Следующим движением он оттянул край своих собственных боксеров, и его обнаженный, твердый член упёрся в неприкрытую кожу между ягодиц танцора. Чэнь застонал, ощутив горячую, бархатистую плоть. Это было в тысячу раз интенсивнее, чем через ткань. «Чувствуешь? — прошипел Умути ему в ухо, его губы скользнули по мочке уха, заставляя того содрогаться. — Вот насколько я тебя хочу. До безумия.» Продюсер начал двигать бедрами, и его член начал скользить вдоль интимной щели, смазанный лишь их общим потом и предэякулятом. Это было непристойно, интимно и невероятно возбуждающе. Его руки крепко держали Руи за талию, контролируя каждый его вздох, каждый толчок. Далее ловкая кисть лидера уверенно скользнула вперед, меж обнажённых бёдер танцора. Неспешным, почти невесомым движением кончики пальцев проплыли по нежной коже внутренней стороны бедра, чтобы вернувшись, властно сомкнуться вокруг основания члена. С губ Руи сорвался сдавленный стон, и всё его тело выгнулось в прекрасную дугу, подставляясь ласкам и отдаваясь нахлынувшему наслаждению. «Твой экстаз будет принадлежать мне, —губы Умути изогнулись в безжалостной ухмылке. — Сегодня. Сейчас.» И он начал свою работу, не проникая в танцора, а окружая его. Его руки — одна, сжимающая в самом чувствительном месте, другая, трогающая чувствительную грудь, его губы, кусающие шею и плечи, его бедра, продолжающие свой развратный, давящий ритм сзади. Он создавал вокруг Руи вихрь ощущений, где не было ни одного сантиметра кожи, не тронутого его жадными пальцами, губами, зубами. Но Умути было мало просто трения. Он хотел подарить другу настоящую разрядку, показав всю полноту своего контроля над его телом. С рычанием продюсер резко поднялся, развернул танцора и с силой толкнул на красный кожаный диванчик. Руи едва успел опереться на локти, а его ягодицы в розовых боксерах, спущенных до середины бедер, оказались высоко поднятыми. Умути тут же встал на колени сзади, его штаны и боксеры были спущены достаточно низко, чтобы ничего не мешало. Лидер снова пристроился между ног мембера, и его член опять нашел свою цель — нежную, запретную зону между ягодиц. Одной рукой он крепко сжал Руи за бедро, фиксируя в позе, другой — обхватил его член, сжимая в такт своим толчкам. «Вот так, котёнок, — голос продюсера стал хриплым от натуги и страсти. Умути двигался быстрее, его бедра отчаянно толкались, имитируя половой акт, а его рука работала над возбуждением танцора. — Ты представляешь, как это будет, когда я подготовлю тебя? Буду входить медленно, растягивая тебя, заставляя плакать от наслаждения, а не от боли.» Лидер наклонился вперед, его губы прижались к позвоночнику Руи, и он провел языком по чувствительной коже, заставляя того выгибаться и стонать. «Я буду делать это с тобой в общаге, когда все уснут... Буду шептать тебе на ухо, какой ты красивый, когда твое лицо искажается в оргазме... Буду готовить тебя неделями пальцами, языком... Пока ты не будешь умолять меня войти в тебя.» Слова Умути были таким же инструментом возбуждения, как и его руки. Лидер описал будущее так ярко, что Чэнь почти физически чувствовал это. Его стоны сломались, превратившись в отрывистый, высокий звук, пронзающий насквозь, заставляя сердце продюсера биться в бешеном ритме, вытесняя воздух из лёгких. Танцор впился ногтями в красную кожу дивана, его тело напряглось, как тетива. «Кончай, Руи-я, — скомандовал Умути, его собственное дыхание срывалось. Он ускорил движения руки, одновременно с силой вжимаясь своим членом в промежность мембера. — Кончай от моих рук. От моих слов. От моего желания. Ты — мое самое прекрасное произведение искусства, моя самая желанная победа!» Это стало последней каплей. Волна блаженства нахлынула, сметая всё на своем пути. Чэнь взвыл, высоко и безнадежно, его тело взорвалось судорогами наслаждения, а затем бессильно рухнуло грудью на красную кожу дивана. Его ягодицы, все еще поднятые и обнаженные, продолжали мелко и часто дрожать, будто отдавая последнее эхо пережитого потрясения. Именно эта картина — его полная, блаженная капитуляция, это беззащитное, содрогающееся тело с обнаженной линией спины, упругими битепсами пригвождёнными к дивану, и розовыми боксерами, спущенными с соблазнительной округлости бёдер,— стала тем спусковым крючком для Умути, который он не в силах был больше сдерживать. «Да... вот так...» — его собственный стон вырвался сдавленно, почти болезненно. Лидер забыл о всякой осторожности, его контроль испарился, превратившись в чистую, животную потребность. Он вцепился руками в ягодицы танцора и начал двигаться с новой, неистовой скоростью. Бёдра Умути работали как поршни, его обнаженный член с яростью терся о чувствительную кожу. «Руи...» — его имя стало заклинанием, молитвой и проклятием в одном выдохе. Экстаз охватил его с сокрушительной силой. С низким, гортанным рыком, от которого содрогнулся воздух в комнате, Умути кончил. Горячие полосы семи выплеснулись на содрогающуюся спину Руи, пометив его, как свою собственность. Тело продюсера, лишенное сил, тяжело рухнуло сверху, вдавив мембера в диван. Лидер не двигался несколько секунд, лишь тяжело, прерывисто дышал, чувствуя под собой каждый живой трепет мускулов того, кто покорно лежал под ним. Затем, уже почти бессознательно, его бедра совершили еще несколько ленивых, толкающих движений, выжимая последние капли наслаждения, растирая свою влагу по коже Руи. Умути обвил танцора руками, прижимая к себе, пряча лицо в его растрепанные волосы, в которых безнадежно помялись рожки. Его собственный макияж был размазан, пурпурная грива дико взъерошена, а в глазах стояла странная смесь животного удовлетворения и бесконечной нежности. «Вот и все, — тихо сказал лидер, стирая большым пальцем каплю пота с виска Руи. — Первый урок окончен. Ты был великолепен.» Они лежали так, слипшиеся и абсолютно обессиленные. В этой сладкой близости, пахнущей потом, сексом и дорогим парфюмом, Чэнь понял, что его красота была не просто силой. Она была ключом, который открыл дверь в новый, пугающий и ослепительный мир, а его проводником в этом мире стал Умути-хён. Первым очнулся лидер. С тихим, хриплым вздохом он приподнялся, его взгляд упал на спину Руи, испачканную его же семенем. Умути медленно, с неожиданной нежностью, провел по ней ладонью, словно гладя. «Ничего, — прошептал он с улыбкой, — сейчас помогу.» Продюсер поднялся, нашел пачку влажных салфеток для снятия макияжа и, вернувшись, начал с заботливой тщательностью вытирать спину танцора. Движения были медленными, почти ритуальными. Затем он протянул одну салфетку Руи, который с трудом перевернулся и сел. Они молча смотрели друг на друга. Картина была сюрреалистичной. Их дерзкий макияж поплыл, а на фоне бледной кожи, как метки страсти, застыли пятна розовой помады. Малиновое каре Умути и нарощенный хвостик Руи с помятыми ушками представляли собой дикий, прекрасный хаос. Их сценические костюмы были скомканы, но в их глазах не было ни капли стыда. Там было странное, умиротворенное понимание и усталая, глубокая близость. Молча, помогая друг другу, они смыли остатки макияжа и переоделись в мягкие, простые вещи — просторные худи и треники. Их кожа теперь пахла мицелярной водой и влажными салфетками. Настойчивый гул телефона лидера врезался в тишину — менеджер, судя по всему, уже начинал нервичать. «Поедем в общагу, нас внизу уже заждались — нежно сказал продюсер. — Смоем сегодняшний день.» Руи кивнул, и слабая, но настоящая улыбка тронула его губы. Умути не вошел в него, но он завладел им полностью, телом и душой. И Чэнь, все еще дрожа от пережитых ощущений, знал — эта ночь навсегда изменила их обоих. Они вышли из гримерки, оставив за дверью следы своей бури. Они смоют с себя пот и косметику, но не память. Память о том, как боль и ненависть превратились в самую ослепительную близость, а хрупкая красота обрела свою настоящую, непобедимую силу. Этот день они не забудут никогда. И для них обоих это было только началом.