Мелоди

Жена успешного страхового агента и члена “Клуба Любителей Американского Футбола” (Сокращённо КЛАФ) Роберта Фитца, дочь автомеханика из Бангора Хэнка Крэгли, блондинка как Грейс Келли или Джейн Мэнсфилд, только старше и шире в бёдрах, Ребекка Фитц переехала в Дерри в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, и с тех пор жила там вот уже как целых десять лет. Её муж замечательный человек. Так говорили вокруг, и так умела говорить и сама Ребекка. Он вставал по будильнику, был чистоплотен, опрятен, жирноват, но умеренно, как большинство мужчин в его возрасте. Он никогда не опаздывал на работу, приносил в дом деньги, а выпивал только на выходных, и то лишь один бакал. Знал слова: “дорогая”, “люблю” и “семья”, любовницу скрывал ровно в той мере, чтоб не ставить жену в неудобное положение, а, главное, не лез к Ребекке со всякими ненужными словами на букву “с”. Одним словом, коллеги и соседи не врали, называя Фитца хорошим человеком, но Ребекка считала, что гораздо лучше, чем человек, из её мужа вышла бы стиральная машина или, на худой конец, торшер. Она любила слово “торшер”, такое французское и красивое! Так вот, Роберт Фитц, а вместе с ним и Ребекка, жили, строго говоря, не в самом Дерри, а в его пригороде, в двухэтажном жёлтом доме, с окнами, выходящими на вереницу таких же жёлтых, зелёных и синих домов. Если бы кто-то решил, грешным делом, осмотреть пригород с высоты полёта голубя, он бы решил, что внизу блестят детские игрушки каких-то внеземных исполинских детей. Тот день Ребекки ничем не отличался от любого другого дня. Она встала на час раньше мирно храпящего супруга, прошла на кухню, приготовила завтрак, состоящий из питательных молочных хлопьев и газировки, постояв минуту перед зеркалом, надела на лицо улыбку и поправила синий в белую клеточку выглаженный фартучек. Когда Роберт наконец поднялся с постели, Ребекка подошла к нему и дежурно чмокнула в лоб холодными губами. Этот же, почти дружеский жест она повторила в дверях дома. —Доброго дня, дорогой, удачи!— воссияла она, а про себя подумала: “сейчас он скажет: не скучай, крошка! Будто он Марлон Брандо” —Не скучай, крошка! —помахал рукой Роберт, растянув лицо в улыбке, совсем не похожей на улыбку Брандо или Пола Ньюмана. Всё же это был не актёр, а он, старина “хороший человек” Фитц. Но Ребекка всё равно помахала в ответ, а затем с облегчением затворила дверь. Покончив с ритуалом: “проводи мужа”, Ребекка приступила к следующему, под названием “хозяйка очага”. Какое счастье, что в двадцатом веке Бог придумал множество удобных машин для помощи женщинам в их нелёгкой женской доле, и как хорошо, что Бобби Фитц был просто лапочкой в отношении покупок и брал всё, о чём бы не попросила жена: посудомоечная машина Aid Kitchen для тарелок и кружек, Hoover Constellation—волшебный “шарик” пылесос для входного ковра, коврика в ванной и “персидского” паласа в спальне, тостер—великое изобретение Чарли Страйта для тостов и чайник: набор “дамского перекуса” Ребекки, вместе с банкой клубничного джема и ещё где-то в ЗАПРЕТНОЙ комнате пялилась диковинка Radio Nurse, 1937 года изобретения. Она, увы, так и осталась невостребованной. Иногда ночами Ребекке казалось, что она слышит шипение няни из ЗАПРЕТНОЙ комнаты второго этажа, в такие ночи она часто плакала. Ребекка отогнала противные мысли. Вытерев пыль тряпочкой и аккуратно раставив по полочкам книги мужа, увесистые тома с трудновыговариваемыми названиями, женщина посмотрела на часы и обнаружила, что пока она возилась, безжалостная и быстрая как Рокет-Бой, стрелка часов достигла одиннадцати утра. Ребекка смахнула со лба несуществующий пот, села на мягкую софу бежевого цвета и задумалась о своих дальнейших планах на день. По существу, в жизни Ребекки, в таких случаях, было всего два основных сценария. Она могла прямо сейчас пройти в спальню, причесаться, сделать укладку, достать модный набор косметики Revlon и “привести себя в порядок”, предварительно завесив штору окна, выходящего на улицу, чтобы, не дай бог, кто не увидел её без этого самого “порядка”. “Без ухода за собой—ты словно голая”— говорила Ребекке её мать, прихожанка церкви Нового Иерусалима, Беттани Крэгли, и пусть сама Реббека не раз слышала от городского пастора, что макияж—придумка Дьявола, склоняющего мужчин к порокам, в некоторых, да что там, в большинстве вопросов она вполне доверяла мнению матушки. Так вот, мы отвлеклись! После всего этого “ухода”, за собой и от себя, Ребекка могла одеть каблуки, позвонить по домашнему телефону двум своим соседкам: “большезубой” Рите Куагмайер с белой злобной собачонкой и “макароннице” Марии Кристи, чтобы вместе, одной женской “дружеской” компанией отправиться просаживать законно заработанные мужьями деньги в районе магазинов, или в женском салоне “Ледиз”. Там, наверное всё-таки в салоне, а не в магазине, они бы болтали о знаменитостях, а потом перешли на слухи. “Нет”—подумала Ребекка—“сегодня я слишком устала, чтобы опять слушать про чей-то прыщ на заднице или ужасную причёску. Мне кажется Роберту гораздо интереснее со своими друзьями, чем мне со своими” Тогда оставался другой беспроигрышный вариант: остаться дома и включить телевизор. Говорят, евреи придумали его, чтобы сводить с ума американских детей, но, по мнению Ребекки, со взрослыми у них это получалось даже более успешно. Сериалы про домохозяек, проделки малыша Бивера, то странное шоу про каких-то пришельцев, танцевальная викторина— целый маленький чёрно-белый мир, где всё у всех всегда хорошо, а если и нет, то как говорят в рекламе стирального порошка: “не беда, вам поможет всего ода ложка нашего чудо-средства”. Вот бы и в жизни всё было также просто! Ребекке страшно надоели и эти шоу тоже. —Как так вообще вышло!?—спрашивала она себя— лет тридцать назад я была настоящим сорванцом и облазала все деревья в родном городке. А теперь у меня в жизни выбор только между “Домохозяйкой Труди” по телевизору и прогулкой с длиннозубой Ритой Куагмайер. Когда моя жизнь пошла не туда? Когда я вышла за Роберта или, может ещё раньше,в тот день, как моя любимая матушка решилась основательно взяться за “подобающее юной леди воспитание”. И это при том, что юная леди была дочерью слесаря, вот такая вот леди! —Прости меня, Господи—Ребекка сложила руки у груди, смущённо хлопая глазами, как на зло не сумев вспомнить слов ни одной молитвы—я не должна корить свою мать за что либо, во всём в своей жизни виновата я сама! Почему-то эти мысли вселили в душу Ребекки долю уверенности. Если ты во всём виноват, значит ты за всё отвечаешь, а значит, твоя судьба не принадлежит никому, кроме тебя—тут такая логическая цепочка. И эта цепочка была Ребекке куда симпатичнее неутешительной альтернативы. Зашумел пылесос. Перед тем как усесться задницей на диван и уже не встать с него до часов пяти, когда прилежная хозяйка должна будет приготовить курицу в духовке и ещё через час подать её “красавцу” мужу, Ребекка решила навести порядок. Ей нравилось смотреть как пыль обращается в ничто, как машина всасывает это ничто в себя без самого остатка. А ещё в эти моменты Ребекка Фитц могла снова ненадолго побыть Бекки Крэгли и подумать о чём-нибудь вздорном и дурацком. Когда в дверь жёлтого дома на окраине Дерри постучали, Ребекка пылесосила в ванне и думала о Кладбище Редфильд, месте в родном городе, куда часто бегали пугать приведений девочка Бекки и соседские мальчишки— тогда ей казалось что между ними нет никаких различий, но мама объяснила, что “леди нужно подобающее воспитание” Звонок повторился, вырывая Ребекку из мыслей. Она вздохнула, спустилась вниз, на первый этаж и заглянула в окно, выходящее на порог здания. Щёлкнула ручка двери, и перед её носом, лицом и другими частями тела оказалась, кто бы вы думали? Мелоди Кристи, дочь Марии Кристи, “Сраной Макаронницы” из 5 дома, с зелёным фасадом. —Расьте, миссис Фитц!—первыми же словами глупышка Мел напомнила Ребекке сразу и о нелюбимом муже, и о давно не юном возрасте. Не лучший способ начать диалог с взрослой женщиной, не находите? —Что такое…М-мелоди?—“Святые угодники”—подумала Ребекка—“до чего дурацкое имя”— тебя прислала твоя мама?! Скажи ей, пожалуйста, что сегодня я слегка приболела и точно не смогу никуда пойти…, я поболтаю с ней вечером по телефону— Ребекка была довольна собой, она не так уж и соврала и вроде не нарушила ни одной заповеди. Непроста любящий Бог наслал ей с утра ноющую голову. Это был небесный щит от “Макаронной Марии” —Нет, я здесь не для этого, миссис Фитц —она, эта “Дурацкая Мелоди”, так по-дурацки улыбнулась, что Ребекке захотелось влепить девчушке пощёчину— моя мать сейчас с отцом в Бангоре, у тёти Фелиции— Ребекка скривилась ещё сильнее: из неё, из “миссис Фитц” вышла бы куда как лучшая мать. Оставить дочь одну дома, позволить ей одеваться как блуднице, ну и позор! Только взгляните на эти джинсовые шорты, да она почти без штанов! А эта рубаха аля индеец, а эти лохматые чёрные волосы, а этот взгляд?! Разве так должна выглядеть девочка в свои шестнадцать?! —Но мне разрешили остаться при том условии, что я смогу переночевать у вас с мистером Фитцем? Мама сказала, что вы с ней близкие подруги и не откажете, а ей так будет спокойнее— “Да что о себе возомнила эта “близкая подружка””—вы же позволите мне?! Мама сказала, вы редко куда-то выезжаете! —О боже, прости меня крошка—старательно унимая скрежет в зубах произнесла Ребекка. Она сжала края домашнего халата тонкими пальцами, прядь светлых волос упала на лицо, удачно прикрывая дёргающуюся бровь— но как раз сегодня мы с Робертом идём праздновать день Каналов Дерри, вот так-то, бай-бай! Позвони своей матери, скажи, чтоб придумала что-то получше. Дверь скрипнула и едва не закрылась. Но носок ботинка(о господи, эта девчушка носит ботинки, сил моих нет), встал на пути и позволил Мелоди Кристи проскользнуть за порог дома. —Миссис Фитц—возмущённо вздохнула Мелоди, и, Ребекка готова была свидетельствовать на Библии, снова подленько улыбнулась. Хозяйка дома поклялась всем святым, что если младшая Кристи ещё хоть раз так улыбнётся или скажет это идиотское “миссис Фитц”, её наглая итальянская улыбочка потеряет пару зубов. “Боже, говорю как какой-то шпион из фильмов про суперзлодеев”—…Миссис Фитц…—и улыбнулась— до Дня Каналов Дерри ещё не меньше недели. К тому же, неужели вы оставите меня одну, когда на улицах пропадают люди? —Ты уже взрослая, тебя никто не тронет!—возразила Ребекка, но тут же поняла, Мелоди попала в точку, и если ей хватит ума, а ей наверное хватит… —Сидни Суифорд, моя… одноклассница пропала на прошлой неделе. Пошла на вечеринку и так и не вернулась назад—сказала Мелоди и с вызовом посмотрела на Ребекку. Этот взгляд не намеревался уступать— не думаю, что вам бы хотелось чувствовать себя виноватой за МОЁ исчезновение. —“Вот же мелкая сучка”—подумала Ребекка— “девчонка и правда загнала меня в угол”. Страшная картина: тычущие пальцем соседи, свист на улице и клеймо: “убийца”, предстала перед глазами во всём её ужасном великолепии. Женщина поморщилась и нехотя уступила в сторону: — Конечно нет, милая моя, проходи!— “уйди прочь, содомитка”—можешь занять комнату наверху, рядом с ванной—“только попробуй что-нибудь тронуть из вещей Тиффани”—хочешь, я испеку тебе пирог? “Хочешь, я испеку пирог? “—так всегда решала свои проблемы старушка Беттани, мама Ребекки. Отец изменяет с длинноногой водительницей Форда— черничный пирог. Дочь разбила любимую вазу— дочь получает сначала удар по лицу, а затем кусок вкусного пирога. Как это нынче модно называть, сексуальные домогательства…от пастора Пола в церкви Нового Иерусалима—пирог на всю общину, и ну вы поняли! Старушка Бетти Крэгли всю жизнь притворялась, что один пахучий кусок теста и “семейный” ужин способен решить все проблемы. Ребекка не верила в книжечки Чарльза Дарвина, но была с ним согласна в одном: какие-то вещи и впрямь передаются по наследству. —Большое спасибо, миссис Фитц—и опять улыбнулась, Ребекка даже начинала привыкать. Девушка занесла с собой средних размеров кожаную сумочку, с торчащими наружу учебниками. “Что ж, по крайней мере, она похоже серьёзно относится к учёбе, значит не всё с ней совсем потеряно”. Мелоди Кристи поднялась на второй этаж, а Ребекка решила, что пирог сегодня станет главным блюдом ужина и для мужа, и для новой гостьи. Промывая замороженные ягоды, она раздавила несколько из них от злости. По пальцам Ребекки, в слив канализации стекал тёмно-алый сок. Как-то незаметно для Мелоди и очень как заметно для Ребекки, одна ночь превратилась в без малого неделю. Трассу, ведущую из города в сторону Бангора перекрыли из-за угрозы наводнения, в этих краях они не редкость. “Дерри–особенный город”—как-то сказал муж Ребекки. Это было, кажется осенью пятьдесят седьмого. “Дерри–особенный город”— Ребекка до сих пор не понимала, что именно Роберт тогда имел в виду, но почему-то эти слова вспомнились ей сейчас. Тем не менее цимес был в том, что чета Кристи осталась в Бангоре и должна была вернуться аккурат к Дню Каналов. До тех пор Ребекке приходилось терпеть раздражающую сожительницу . “Нынешняя молодёжь погубит род человеческий”— именно к такому неутешительному выводу приходила Ребекка. Она не считала себя ханжой, а если и считала, то ровно в той мере, в какой должна была ею быть каждая порядочная американская женщина: из тех кто читает газеты, улыбается соседям и ходит в салон Ледиз. И всё же Мелоди Кристи курила травку! БОЖЕ ПРАВЫЙ, ТРАВКУ! И всё же Мелоди Кристи гуляла допоздна с какими-то оборванцами в рубахах. И всё же Мелоди Кристи слушала рок-н-ролл—мелодию самого Люцифера. И всё же Мелоди Кристи шаталась по всем уголкам города, как когда-то сама Ребекка, до “достойного воспитания” матери. “Ей оно тоже нужно”—думала Ребекка. С каждым днём она думала о Мелоди всё больше и больше, а о чём было ещё?— “Ей нужно достойное воспитание! “ Так она и думала и продолжила бы думать. До ночи, когда всё перевернулось вверх тормашками… Эта была ночь перед самым Днём Каналов, накануне возвращения родителей Мелоди. И по всем законам бытовой драматургии, эта ночь, как и день, предшествовавший ей, должна была пройти, как сказал бы лечащий врач Ребекки “в рамках нормы”. Ближе к половине восьмого с работы вернулся Роберт, опять молол что-то про страховые счета и мудака-начальника. Ребекка слушала эти разговоры из вежливости, и каждое слово пропускала мимо ушей и сердца. Мистера Фитца это вполне устраивало, он бы мог выговориться и в стену, если бы эта стена отрастила пару сисек и научилась сочувственно вздыхать. Но к счастью для него, вздыхать могла и Ребекка. Затем был ужин, Мелоди спустилась вниз к Фитцам, и они втроём ели курицу и салат. Странное дело, обычно Ребекка не любила много готовить, родись она мужчиной, вообще б глаза её кухни не видели. Но перед ТОЙ САМОЙ ночью миссис Фитц устроила настоящий пир в честь будущего прощания с “нормальностью”. Завершением кулинарной композиции стал пирог, ну кто же ещё если не он?! Пирог вышел до того вкусный, что Мелоди попросила добавки, а Роберт…впрочем, довольно о Роберте, в тот день, как и во все прошлые и последующие он не играл в нашей истории абсолютно никакой, самой незначительной роли. Достаточно сказать лишь того, что мистер Фитц утомился на работе и захрапел спустя примерно полчаса с вышеуказанного ужина. Его жена в это время была ещё не в кровати. Ребекка раздвинула ноги и слегка приподняла пятку от холодной плитки, упираясь в пол одними носками стоп, то лето выдалось на удивление мёрзлым и дождливым. Расслабив мышцы и с удовольствием выдохнув, женщина ощутила, как тёплая жидкость струёй стекает из уретры. Ребекка улыбнулась, по её коже пробежалась волна мурашек. Забавно дело, но одно из немногих мест, где любой человек полностью свободен от общественного давления—это туалет. Там, снаружи она Ребекка Фитц– жена, женщина, соседка. Тут внутри она просто дама-в-раскорячку, ничего большего. Смывая воду и надевая трусы, в зеркальном отражении своём она приметила, что стареет. Нет, задница ещё была вполне приличной, может даже красивой, но стяжки кожи и целлюлит уже стучались в дверь её увядающей красоте. “На всё воля божья”—говорил пастор в церкви Дерри. “Почему его воля ко мне так жестока? “— мысленно вопрошала Ребекка. В комнате Мелоди, в ЗАПРЕТНОЙ комнате наверху горел свет и играла музыка. Тень девушки мелькнула на стене коридора, и снова скрылась. В это время чета Фитцев уже, как правило, крепко спала, но какая-то действительно злая сила решила подшутить над Ребеккой в ту ночь. Гулять в темноте как призрак по собственному дому–странность, подглядывать за почти половозрелой девушкой–гадость, ожидать увидеть что-то приемлемое–безумие. Это уже потом Ребекка поняла: она увидела то, что ЖЕЛАЛА увидеть. Кто же знал, что желала увидеть она две раздвинутые в сторону худые ноги и женский срам посередине. А да, конечно, и ещё тонкую руку, этот самый срам натирающую. И задранную футболку с двумя девичьими титьками навыкат. И как простите после такого следовать правилам гостеприимства? Вот ты приютила соседскую дочь, дала ей кров, пустила её за стол, ДАЖЕ ПУСТИЛА ЗА СТОЛ. И вот вам, пожалуйста, она же лежит на кровати, в комнате твоего мертворожденного ребёнка, укурившись марихуаной и делает ЭТО (сказать “мастурбирует” Ребекка не могла, слишком уж её пугало это слово). Та-та, пригрела змею у сердца! В комнате стоял запах пыли и ветхости. Немногочисленные вещи Мелоди сгрудились в углу стола. Старый деревянный стул стоял так, как казалось, стоял всю историю своего существования. А на кровать, словно новую кожу, Кристи натянула белую простыню. Ребекка пыталась отвлечься хоть на что-то, но вместо того смотрела на то, как тонкий пальчик Мелоди ритмично ходит меж “губок”, а кисть её руки лениво поглаживает внутреннюю часть бедра. Завтра утром, у зеркала Ребекку хватит настоящая паника. Она осознает, что запомнила до мельчайших деталей: изгиб стопы Мелоди, цвет кожи на её теле, почти шоколадный в свете старой лампы на столе, её сиплое “уфф…мммм…”. И снова “уфф…”, и снова “мммм…”. И её глаза! “Мне ведь просто показалось”—будет убеждать себя Ребекка, ворочаясь в кровати—“она не видела меня и не могла видеть, ведь так? “ Ответом была тишина за окном и размеренный храп Роберта… Но даже если бы, предположим, что нет, нечто необратимое уже случилось. Ребекка знала об этом, когда смотрела в тонкую щель меж дверью и дверным косяком, знала, когда спускалась обратно по лестнице, молясь всем известным человечеству богам о том, чтобы ни одна половица не посмела скрипнуть под её ногами. Знала, когда засыпала и когда просыпалась с утра. Нечто гаденькое, мерзкое, противное и влекущее, как болотная тина поселилось в голове Ребекки, и одним небесам известно, что теперь будет.