Ночная смена

Пока кто-то запирал дверь покрепче и втыкал в уши беруши, чтобы не слышать звуки улицы в темноте, Майк готовился. Спокойное время, когда все отправляются на боковую и забывают о заботах до самого утра, но не для него: он готовился к ночи, надеясь, что хотя бы раз она обойдется без откровенной хуйни. А хуйни, если честно, случалось немало. Хуйни, если честно, случалось столько, что ни Майк, ни какой-либо другой житель города не знал, что с ней делать. Особенно полиция. Обычная человеческая полиция, которая вроде не ожидала, что столкнется с чем-то помимо классического человеческого зла. Ну там — ограбления, убийства банальными человеческими пистолетами, пьяные дебоши и семейные ссоры. Точно не это. Кругом тихо и темно, пока Майк в своем доме за чертой города. В лесу, с дикими зверями, куда безопаснее, чем среди огней цивилизации. Пусть все пока так спокойно, но он ждет. И боится, что ждет не напрасно. Что этот чертов телефон все-таки зазвонит. Телефон звонит, и Майк смотрит на экран, а на экране уже высветились проблемы. Конечно, не прямым текстом, но он всерьез задумывается переименовать и без того лаконичное «полиция» в «пиздец». Потому что так станет еще понятнее. Майк принимает вызов. — На окраине. С твоей стороны. Никто точно ничего не знает, но дальнобойщики слышали крики. — Сразу удрали? — Ясное дело. Конечно, никто не хочет становиться ужином. Только вот Майк так же поступить не может. — Я мигом. Нет, он не может удрать, он волей-неволей окажется в гуще событий. Но дальнобойщики поступили правильно. Никому не нужно еще больше трупов. — Спецназ уже выезжает, так что поторопись, если хочешь... кому-то помочь. — Скинь мне координаты. Что город увидит следующим утром? Мертвые люди на дорогах, лужи крови перед школами, скорые, что отказывались принимать ночные вызовы и разом рванули на адреса с первыми же лучами солнца. Мирные жители каждый день в ужасе. Удивительно, но кто-то еще живет тут. Живет и не выходит из дома без серебряного креста на шее. Не пускает на порог незнакомцев и даже знакомых не принимает в гости после захода солнца. Майк Макласки серебряных крестов не носит. И он точно не собирается переезжать. Зажженные фонари вдоль шоссе высвечивают малую часть смертоносной темноты и бегущую вдаль полосу асфальта. Майку следует поторопиться, чтобы прибыть на место раньше всех, — на этот раз пиздец благосклонно случился у самого порога, так что шанс есть. Куда сложнее было бы выискивать нужный подвал или склеп на кладбище. И там уж, не успей он первым, никому бы ничего объяснять не пришлось. Майк сворачивает в темный лес. Съезд еле заметен, а свет фонарей остается позади. Теперь по-настоящему опасно: черт знает, кого можно встретить и будут ли дикие ночные звери вглядываться в лица. Фары высвечивают поляну. Хотя при слове «поляна» на ум идут пикники у костров. С палатками, полевой кухней и жестяным котелком, в котором ароматно бурлит травяной чай. А эта поляна... ну, травяного чая на ней не пили. Тела заметны издалека, и крови кругом пролито чересчур много. Как-то даже расточительно. В свете фар блестит темно-красным все, а совсем близко, по границе света и тени, навстречу уже движется фигура. Все это исключительно кингстаунская хуйня. Каждоночное кровопролитие и регулярные наезды спецназа. А у Майка выбора нет, его вампиры хотя бы могут послушать. Он, вообще-то, единственный человек, который с ними общается. Что-то вроде стража на границе двух миров: нормального и вот этого. И все равно он на всякий случай блокирует двери, пока не видит фигуру достаточно четко, но потом, стоит разглядеть получше... конечно, кто же еще. Майк выходит из машины и сходу лепит звучную затрещину. Окровавленный Майло встряхивает головой, но это не его кровь. Удар не настолько крепкий, как хотелось бы. И Майло закатывает глаза. — Ты всегда такой драматичный... — Там есть еще кто-то? — Нет, все ушли. — А тебя оставили? — Я сам остался. Доесть. — Наелся хоть? Вампир скромно облизывается. — Нет, едва ли. Майк вздыхает. — Пиздуй в мою тачку. Он бросает взгляд туда, откуда Майло пришел, но идти не решается: захочет ведь отмудохать получше, а для этого времени нет. И никто тут точно не станет извиняться за то, что сделал. Ненасытные. Нормальные вампиры сосут донорскую кровь, и против таких Майк ничего не имеет, даже более того... А эти — просто неконтролируемые звери с тягой к убийствам. Конечно, он всегда заранее знает, кто именно причастен к таким кровавым расправам. Больше некому. Только этим ублюдкам с их кровавыми пирами, жуткими старомодными обрядами и ночными клубами с кровососущими шлюхами. Кому-то такое и правда нравится. Есть еще барыги, которые распространяют кровь, добытую путем убийств, но те по сравнению с этими — невинные мирные жители. И если барыги в эту ночь сцеживают кровь из скукоженных старушек в домах престарелых, а кровососущие шлюхи лениво всаживают клыки в очередную партию похотливых шей, то ебаный Майло разваливается на заднем сиденье «линкольна» в полуметре от Майка, что само по себе вызывает смешанные эмоции. Положительных в составе смеси не значится. Но Майк не удивлен. Едва ли он планировал закончить вечер так, просто все могло быть и хуже. Гораздо хуже. А так — у него за спиной развалился вампир с окровавленной мордой и время от времени стреляет глазами в зеркало заднего вида. Всего-то до города довезти. Вот только перед поворотом приходится затормозить: Майк издалека замечает сине-красные огни впереди. Огни не двигаются, только мерцают через листву. Разливают по асфальту красивые разноцветные блики. Дорогу перекрыли. Какая жалость. Он же мог бы сейчас сидеть в теплом доме вдали от полицейских огней и пить что-то крепкое, а не скрывать с места преступления чертового вампира ценой, возможно, своей жизни. Делать ему больше нечего. Майк выкручивает руль. Придется в обход. Майло позади шевелится. — Может, тебе было бы лучше оставить меня там, Майк. — Ага. И я так думаю. — Понимаешь, я действительно не наелся. Повисает молчание. Майк напрягается. — Я даже не знаю, сколько тебе нужно, чтобы наесться, если того не хватило. Майло просовывает башку между сиденьями и оказывается совсем уж близко. Опасно близко, с его-то зубами. — Еще немного. — Ну, ты потерпи, и я отвезу тебя туда, где нальют. — Долго, Майк. — Черт, только не ной. Я делаю, что могу. — Я не ною, просто говорю. Говорю, чтобы не кусаться. — Ох. Ох. Только этого не хватало. Майло криво улыбается. — Возможно, тебе придется меня подстрелить, Майк. Взгляд у него жуткий. Взгляд, в котором слишком много выпитого. У Майка есть отличный вариант: выкинуть его из машины на ходу; но потерять Майло из виду еще хуже, чем быть им съеденным. Майк притормаживает. — А потом разбираться с твоим кланом? Если бы я этого хотел, то всадил бы серебряную пулю в лоб еще там, в лесу. Воевать с их кланом запарно. Сам Майк те времена не застал, но деду верил на слово. Майло смотрит на него настороженно. — Но у тебя же нет ничего такого тут? — Нет. У нас же уговор. — Сделай выбор, Майк. Или его сделаю я. — В уговор входит моя неприкосновенность, ты же не забыл? — Договоры иногда нарушают. Это жизнь. — Блядь. Ты вообще живой мертвец. Самое главное правило — не давать пить свою кровь. Это непреложное правило. Первое правило, которое ему вдалбливали в голову с детства. Были еще какие-то, но их Майк нарушал уже столько раз, что неважно. Что-то вроде «не ходить поодиночке». Он вздыхает. — Если я дам тебе немного, ты заткнешься? Майло смотрит кровожадно. Это у него получается здорово. В этом он прямо мастер. — Попробуй и узнаешь. В бардачке, как будто именно для этого случая, завалялся старый перочинный ножик. Майк не хочет вспоминать, как использовал его в последний раз, но на лезвии осталась так и не стертая полоска крови. Кровь была не его. И себя Майк уж точно никогда не резал. До этого момента. Мертвецки холодные пальцы оттягивают его кожу, и Майк старается думать о хорошем. О чем угодно, лишь бы не об этом. Хорошего в его жизни, правда, было немного, и лезвие, которое не мешало бы заточить лет десять назад, выгоняет вообще все мысли из головы. Кроме одной: — Вот же сука! Майк шипит от боли, а Майло, будь он неладен, уже прилип к шее и проводит по свежему порезу языком. Чувство бодрящее, как будто кожу с мяса сняли и скребут по голым нервам ржавой пилой. — Нет-нет-нет, с ножа лижи! — С ножа есть — злым будешь. — Чего? — Поговорка такая. Русская. — Ну, еще злее тебе не стать, Майло, не беспокойся. И Майло не беспокоится. Покорно облизывает лезвие, как карамель на палочке. Майк глядит на это, пока из его шеи течет теплая кровь. Он чувствует это течение и толчки пульса в нем. Сам не замечает, как Майло проворно зачерпывает на нож еще и так же жадно глотает. — Сколько тебе нужно? — Все. — Отвали. — Зажми рану.

***

Из больницы Майк выносит симпатичный пакет крови, детский пакетик сока с трубочкой. Шею ему залатали пластырем, и теперь Майло сосет из пакетика, а о горячей крови в этой машине может больше и не мечтать. Теперь Майк понял, откуда взялось то правило. Не очень приятно, когда твою кровь пьют. Майло недовольно чавкает. — Ну и дрянь. Конечно, кровь из холодильника отличается от свежей примерно так же, как хороший стейк от полуфабриката. — Жри, что дают. И я везу тебя домой. — У уличных животных дома нет. — Значит, в твою могилу. Майло мертвецки медленно выдает: — Ха. Ха. Наверняка он спит где-то на пустырях и обочинах. Или у мавзолеев на кладбищах, где таких, как он находят поисковые огни, или в глубинах канализационных колодцев без тени жизни. Таким зверским тварям не положено жить хоть чем-то, напоминающим нормальную жизнь. Телефон снова звонит, а Майк так и не переименовал контакт на «пиздец». Он злится. Из трубы звучит беспокойное: — Майки, мы перекрыли дорогу. Майк выдыхает сквозь зубы. — Да что ты говоришь! Он сбрасывает вызов, потому что Йен не виноват. Тоже делает, что может, как и все они в этом Богом забытом месте. Через город до клуба ехать всего ничего, и Майк наконец-то может сбросить эту ношу, которая вываливается из машины сама, оставив на сиденье пустой пакет. Майло слишком громко хлопает дверью и сует башку в окно — излишек крови действует на них, как алкоголь, и он едва ли контролирует себя теперь. — Признателен. Не хочешь остаться? Ах да, как Майк мог забыть: Майло уже попробовал, и неудивительно, что хочет допить до конца. — Съеби от моей тачки и закрой рот, Майло. Их клан всегда доставляет кучу проблем, но истребить их перестали пытаться уже хрен знает сколько лет назад. Минимум сто. Еще до того, как зародилось семейство Макласки. До того, как первый ирландец ступил на Новую Землю. И, к сожалению, имен из этого списка уже не вычеркнуть. Даже если все они замуруются в склепах до второго пришествия — это не смерть, так что не считается. Так или иначе, Кингстаун стал городом, в котором вампиров больше, чем людей, и который остальной мир терпит для того, чтобы за его пределами вампиров было поменьше. Та часть мира, которая в курсе. У Майка не было шансов на привилегию неведения с самого рождения, так что он не перестает удивляться, сколько людей в Кингстауне понятия не имеют, что обескровленные тела на улицах — не происки наркокартелей или сатанистов. Но убийства — это всегда убийства, и даже вампиров можно судить, только вот клану будет глубоко похуй на решение суда, потому что пожизненный срок для вампиров длится не столько же, сколько для людей. С кланом Майло лучше не рисковать. Хоть на серебро у семейства Макласки крепкий запрет, Майк всерьез задумывается о приобретении хотя бы старомодного осинового кола после такого насыщенного вечера. Лишь бы его кровь никогда не пили снова. И теперь он возвращается туда. На место преступления. Потому что все, кто только мог покуситься на его кровь, уже оттуда свалили. Запах железа. Йен встречает Майка, но гораздо раньше его встречает запах. Стоит выйти из надежно закупоренной машины, как эта сладковатая смесь железа и гнили пробирается в легкие, и от нее теперь никуда не скрыться: еще долго запах крови будет преследовать его, как будто он сам превратился в живой труп или взял с собой покойника на память. Йен видит повязку на шее, а Майк — мыслительный процесс на его лице, так что поднимает воротник и прячет свой маленький секрет. — Это было по моему согласию. — И тебе понравилось? Майк не отвечает, потому что уже пошел дальше. Эксперты работают, но отпечатков пальцев у вампиров нет, а их ДНК не считывается. Это довольно удобно, когда тебе нужно увезти охуевшего вампира с места преступления. Эвелин прикрывает нос платком, глаза блестят. Это не тот блеск, которым она может гордиться. Это физиология, с которой только лучшие из них могут совладать — совладать и, более того, почувствовать что-то человеческое. — Больные ублюдки, — шипит она, — нам тут не нужны охотники на вампиров. Майк пожимает плечами. — Восстание их клана нам тоже не нужно. — А что еще может случиться сегодня? — С ним я разобрался. — В каком смысле «разобрался»? — Он больше не голоден. В глазах Эвелин холодным огнем светится печаль. — Их надо судить и казнить, а не давать поблажки. Ты им помогаешь. Если бы ты стал свидетелем в суде, мы бы пересажали их всех. Но не станешь. Да, он не станет. Договоры, клятвы на крови и семейные тайны. Все такое. А она не меняется всю его жизнь. Все такая же красивая. И все так же головокружительно упорно защищает права людей. Она уже не первый век с их семьей. Майк не хочет знать, в каких отношениях она была, например, с его прадедом и кого именно из своих предков он мог бы ей напоминать. Иногда — чертовски редко, потому что это бредовая мысль, — Майк подумывает о том, что его могут обратить в любой момент; но нет. На самом деле он просто влюбленный дурак, и семейный бизнес ради такого не стоит пускать по херам. Майк смотрит на один из трупов с вывернутыми конечностями. Один из тех немногих, у кого не обезображено лицо. Эвелин замечает. Она всегда замечает. — Знаешь его? — Мы сидели вместе. Не друзья. Когда хоронят его близких они все собираются, и это что-то вроде вечеринки. Обычное дело. — О. Майк смотрит на нее. Он же уже нарушил тот последний запрет — самый запретный запрет из всех, который оставался не нарушенным так долго, и теперь он видит, как Эвелин дышит через платок и пытается скрыться от запаха. Запаха, который пробрался к ней в легкие и пробудил тот мерзкий голод, отрицаемый приличными вампирами, как человек отрицает свою природную тягу к убийству. Нет, раньше он о таком бы и не подумал, но теперь... — Ты голодная? Я могу тебе дать крови, — говорит Майк, потому что он все еще влюбленный дурак. И он не хочет, чтобы единственным вампиром, которому выпала честь отведать крови Макласки, остался Майло. Нет уж. Они уходят в лес, подальше от поисковых огней. Эвелин в курсе про запрет, и запреты она нарушать не любит, так что Майку особенно приятно, что она согласилась. От этого он чувствует себя Очень Особенным Макласки, а не каким-то идиотом, который в очередной раз поставил под сомнение свою роль в этой ебанутой пищевой цепочке. — Тут могут быть улики, и мы их затопчем, — шепчет Эвелин, потому что она, в отличие от некоторых, себе не изменяет. — Какие, например? Еще одно тело? Она наклоняется к нему — к тому плечу, где под поднятым воротником спрятана пропитанная кровью повязка. — Нет, с этой стороны уже пили, — отступает Майк. Немой вопрос, но вот она с другой стороны — в кои-то веки не время для разговоров, потому что ее губы заняты чем-то другим: она кусает, и это приятнее, чем с Майло, это так приятно, что Майку даже неловко. Это лучше, чем алкоголь, лучше, чем сигареты, и, наверное, даже лучше, чем кокаин, потому что по жилам вместо крови начинает течь патока, тело становится невесомым, а лесная грязь под ногами кажется мягче любой постели — хочется свернуться на ней и уснуть самым сладким сном в жизни. Теперь Майк точно знает, что чувствует муха в лапах у паука. Он трогает свою шею. На месте зубов остались две припухшие ранки, но кровь из них не течет. Удобнее, оказывается, чем ножом. — Это было... мне понравилось. — У тебя предсмертная эйфория от потери крови. — Да? — Я ведь уже вторая, кто тебя пьет? — Да. — Тебе срочно надо поесть. — То есть... Эвелин одаривает его убийственным взглядом и закатывает глаза. Но ее настроение заметно улучшилось, от Майка не скроешь. — Хорошо, мы поужинаем. Вместе. Ну то есть он сможет поесть, а она будет тянуть какую-нибудь первую отрицательную через соломинку, как коктейль. И, пока Эвелин идет рядом, аккуратно поддерживая его под локоть — какая забота после того, как выпила его кровь! — Майк снова думает бредовые мысли. — Как часто тебе нужно это делать? — Каждую ночь. — Есть какой-то способ, чтобы я от такого не умер? Эвелин улыбается, обнажая клыки. Убийственная улыбка, которая на Майка всегда производит неизгладимое впечатление. — Каждую ночь? Нет. — Но попробовать можно. Я хоть вкусный? Она облизывается. И не отвечает. Улыбаться ей — все равно что улыбаться в дуло заряженного пистолета. И получать внутривенно инъекцию чистого дофамина. — Значит, у меня кровь заканчивается? — Да, без сомнений. — Но немного еще осталось. Немного живой, горячей крови. У вампиров-то не стои́т ничего, физиология такая. Главное, не порезаться об клыки.