Шёпот нашей Волги

      Николай застыл, как будто мир на мгновение перестал вращаться. Он смотрел на неё долго, почти болезненно, словно боялся, что это лишь образ, сотканный из снега и тоски. Потом медленно, негромко, без лишних слов протянул руку — жест простой, но такой тёплый, что у Галины дрогнули ресницы.       Она перевела взгляд на его ладонь, на секунду задержалась… и вытянула из кармана свои оледеневшие пальцы, вкладывая их в его.       Контакт был таким живым, таким узнаваемым, что мужчина, решительно прижал её к себе.       Его горячие губы легли на её холодную щёку — быстро, почти неосознанно, но обжигающе, так будто пытался растопить весь лёд, что накопился между ними.       — Давай-ка… дверь закроем, — выдохнул майор хрипловато.       Николай удерживал её одной рукой за талию, уверенно, притягивая ближе, а другой затащил чемодан внутрь. Дверь мягко щёлкнула, словно подтверждая: она здесь. Она пришла. Она выбрала его.       — Ты как сюда попала? — спросил уже более строго, не отводя взгляда, будто боялся моргнуть и потерять её снова.       Николай Петрович аккуратно развязал пояс на её пуховике, медленно потянул молнию вниз. Пальцы скользили по ткани бережно, как будто он распаковывал не вещь — а возвращение.       Галина молчала, скидывая ботфорты так спокойно, будто всё это происходило между ними уже тысячу раз.       — Взяла отпуск, — пожала плечами. Просто. Сдержанно. Но в её голосе была тихая усталость, которую он понял без слов.       — Султанов отпустил? — удивление прорезало его интонацию.       — Сама удивлена, — кивнула она, пытаясь придать разговору будничность.        Но взгляд под длинными ресницами выдал всё — и страх, и надежду, и то, что её путь сюда не был лёгким.       — Ладно, — смягчился Круглов, — Пойдём, чаем тебя согревать буду.       Слегка потянул её вперёд, но она неожиданно задержала его — пальцы ухватили его руку крепко, почти судорожно.       Николай обернулся.       Галина шагнула ближе, как будто притягиваемая им самой виной своей боли, и прижалась к нему всем своим измученным, уставшим телом. Она вдохнула его запах — терпкий, знакомый, такой нужный — и в этот момент в груди у неё что-то хрустнуло, сдаваясь. Щекой потеревшись о его грудь, женщина позволила себе ласку.       И та обида, что жгла её все эти дни, вдруг соскользнула прочь, растворившись в его объятиях, словно снег, упавший на горячую ладонь.         Круглов скользнул ладонью по её спине — уверенно, будто хотел стереть прилив холода, въевшийся в её пальто, — и мягко, почти на бегу, коснулся губами её волос. Лёгкий, скоротечный жест, который почему-то хлестнул Галина Николаевну сильнее, чем любой затяжной поцелуй: в нём было слишком много узнавания, тепла и… тоски.       — Идём, — мягко подтолкнул он и бережно повёл её к столу.       Кухня встретила её запахом времени: тёплое дерево, чуть потёртые шкафчики, сухие травы, подвешенные над плитой, — всё это создавало ощущения какого-то невнятного, но такого нужного укрытия. Здесь было тихо, по-домашнему тесно и удивительно безопасно.       Посуда — не новая: разноцветный фарфор, каждая чашка — будто из разного набора, но вместе они составляли удивительно тёплую, домашнюю композицию. На полке стоял пузатый заварник с мелкими полевыми цветами по бокам — тот самый, в который Николай только что заливал кипяток.       Пол досками, гладкими, тёплыми от времени. И если прислушаться, они тихо поскрипывали — но не раздражающе, а так, будто дом тоже что-то шептал своим обитателям.       — Голодная? — спросил Николай, наклоняясь над пёстрым фарфоровым заварником.       Пар от кипятка поднялся лёгким облачком и смешался с ароматом мяты и сушёного чабреца.       — Нет, — тихо ответила она и ладонью провела по деревянной столешнице, будто проверяя её реальность. Будто ей нужно было убедиться, что она действительно здесь.       Стол — массивный, самодельный, с чуть неровными краями. На нём лежала вытертая временем льняная салфетка. На соседнем стуле — вязаная подушечка, чтоб не холодно было сидеть зимой.       — Ты зачем же ночью поехала? Через лес, да ещё с чемоданом… — бывший зам бросил на неё взгляд через плечо, в котором слышалась тревога, смешанная с лёгкой укоризной.       — Это был единственный билет на сегодня, — почти оправдательно выдохнула Галина, словно решение было нелогичным, но всё равно — единственно возможным.       Николай повернулся к ней, держа в руках две чашки, из которых тянулся пар. Он поставил одну перед ней, рядом — блюдце с янтарным мёдом и маленькую ложку.       — Завтра бы приехала тогда… — предложил мягко, присаживаясь напротив. Его голос был низким, чуть хрипловатым — от ночи, от волнения, от неё.       Рогозина приподняла взгляд, но тут же снова опустила его, будто боялась, что он увидит в её глазах слишком многое.       — Я сегодня хотела… — голос её сорвался, исчез, растворился в парах над чашкой.       Повисла тишина — тёплая, но вязкая. Та, в которой слышно собственное сердце. Та, которая ничего не требует, только ждёт.       Галина наклонила голову, глядя в чай, и медленно начала водить ложкой по его поверхности, словно пытаясь размешать не напиток, а собственные, слишком тяжёлые слова.       — Галенька… — тихо, почти несмело протянул он, кончиками пальцев касаясь её руки. — Мне жаль…       Слово разбилось о неё, как тонкий лёд.       Она резко, почти грубо, отбросила его ладонь — как что-то обжигающее.       И вскочила.       — Жаль?! — голос вдруг взвился, дрогнул, будто не выдерживая накопленного. — Тебе жаль?! Да ты хоть представляешь, что я чувствовала эти дни, Коля?!       Рогозина развернулась к нему — в глазах кипела боль, в каждом движении была надломленность.       — Мы столько лет вместе… — выдох сорвался с её губ, ломким, неровным. — Ты всегда был рядом. Я всё время была за тобой, всё время… — её плечи вздрогнули, — а ты…       Слёзы прорвались резко, как будто сорвав плотину.       Круглов сначала растерялся, но уже через мгновение, моргнув, очнулся и метнулся к ней, обнимая так крепко, будто боялся, что она исчезнет.       — Галь, я не… — начал он, но договорить не успел.       Она ударила его по плечу — неровно, без силы, но так, будто этот удар должен был донести до него весь её крик.       — А ты… «твои проблемы»… — всхлип вырвался почти с рыданием.       Снова ударила, но уже беспомощно, пальцы дрожали, сжимались и отпускали воздух, словно пытаясь ухватиться за что-то настоящее среди иллюзий прошлого счастья. Она ненавидела эту боль, жалость к себе и одновременно хотела тонуть в ней до самого дна.       — Ты добивался меня… ради чего?! Если я всё равно —  оказалась не нужна…       Её слова повисли тяжёлым грузом над ними обоими, наполняя пространство тишиной, похожей на звук лопнувших струн. Казалось, весь мир замер, ожидая ответ, который мог бы перевернуть судьбы обоих навсегда.       Но вместо резких обвинений или горячих оправданий прозвучал тихий, низкий, чуть хриплый голос, такой близкий и знакомый, что хотелось зарыться лицом в его плечи и забыться навеки:       — Нужна.       Голос был грубым, шершавым, будто усталым после долгого пути через пустыню отчаяния. Но именно эта простота произнесённых слов проникла ей глубоко внутрь, заполнив собой каждую клеточку тела, каждого невидимого нервного окончания.       — Нужна. Нужна. Очень.       Его руки сомкнулись вокруг неё крепче, обжигая теплом даже сквозь ткань одежды. Ладони бережно удерживали её голову у своей груди, словно хрупкую вазу, которую боялись разбить снова. Его дыхание смешивалось с её собственными сбившимися вдохами-выдохами, становилось единым целым, двумя путниками, идущими рука об руку в неизвестность.       — Отказался от меня… — прошептала полковник, слабо сопротивляясь, однако сопротивление растаяло подобно утреннему туману над озером, стоило ей ощутить тепло его тела.       Галя крепче прижалась к нему, словно ища убежище от собственных сомнений и страхов.       — Я не должен был так говорить, — выдохнул мужчина, виновато, почти шёпотом.       Его глаза были опущены, словно стыдились смотреть ей прямо в лицо. Голос звучал хрипловатым эхом боли, заставляя каждую фразу казаться острой, ранящей даже самого говорящего.       — С собой не позвал… — выдохнула Галя у его ключицы, голос сорвался от обиды, — просто дверью хлопнул…       Её дыхание дрожало.       Его руки — тоже.       А между ними медленно таяло расстояние, которое за эти дни выросло до размеров пропасти.       Переживал ли майор? Конечно. Но его переживания были другими — не такими жгучими, как у неё, не столь разъедающими, как те, что превратили Галину Рогозину почти в тень самой себя. Он не мерк, не ломался, но жил в каком-то вязком оцепенении, будто мир вокруг стал гуще, тяжелее, холоднее.       Все дни без неё напоминали длинный серый коридор, в котором нет ни окон, ни выхода. Он просыпался слишком рано — словно организм сам выбрасывал его в реальность, в которой её нет. Сидел на краю кровати, сутулясь, как человек, который за ночь потерял половину сил. Ладони упирались в колени, пальцы вибрировали мелкой, злой дрожью.       Его человек лежал в коме. Его ответственность. Его недосмотр. Николай снова и снова возвращался к своей ошибке — острая, как лезвие, вина не отпускала. Разворот событий, который он должен был предвидеть — а не смог. Защитить — а не сумел. Каждый день он громил себя сильнее, чем мог бы сделать любой враг. И среди этой темноты была ещё она. Вернее — её отсутствие.       Круглов вспоминал, как сидел рядом с ней, как видел в её глазах усталость, тень боли, и всё равно… всё равно выбросил эти слова, как нож. Они звучали в голове снова и снова — глухим, отрывистым ударом, будто эхо в пустом помещении. Он ненавидел себя за этот звук. Ненавидел себя за то, что сделал больно именно ей — той, кого хотел бы оберегать от всего мира.       Хотел позвонить. Пальцы сами набирали её номер. Но каждый раз он останавливался — будто внутри поднималась волна паники. Майор боялся разорвать что-то окончательно. Боялся снова ранить. Боялся себя. Ему казалось, что стоит услышать её голос — и он сорвётся, скажет лишнее, сделает хуже. А может, боялся, что Галина не ответит и вовсе.       Но скучал. Не просто тосковал — а будто отходил от неё на холодной воде в проруби. Ноги сводило пустотой. Он ловил себя на дурацких мелочах. Шёл по улице — и пытался идти чуть медленнее, как когда она успевала догонять его быстрым шагом.       Доставал куртку — и думал, что она всегда поправляла воротник. Садился за стол — и рефлекторно отодвигал стул рядом, чтобы она могла сесть поближе. Дом был чужим: ни одного её платка, ни книги, ни кружки.       Тишина, вместо её смеха. Пустота, в которой он слышал своё одиночество. И с каждым днём тягучая тоска всё сильнее впивалась в рёбра.       Круглов думал, что скучал. Он думал, что тосковал. Но на самом деле — умирал. И меньше всего он ожидал, что в эту ночь, в эту метель, через лес, через свой собственный страх, она придёт. К нему. Выберет его. Выберет их двоих. И тем самым спасёт обоих.       Николай замер, чувствуя всю силу её боли, и будто впервые в жизни понял, что одно слово «жаль» не может залатать зияющую рану.       — Я не думал… — тихо, почти шёпотом сказал Николай. — Я… боялся… на эмоциях ещё больше тебя ранить. И уехал, думал, так будет лучше.        Галина дернулась, будто хотела оттолкнуть его снова, но руки сами обвили его талию. Пальцы впились в свитер, в ткань, в реальность — всё, что осталось от него, кроме запаха, тепла, присутствия.       — Но ранил, Коля… — прошептала она, пряча лицо в его груди. — Ранил так, что… — слёзы катились по щекам, руки дрожали. — Что я думала, что без тебя умру…       Круглов обнял её крепче, притягивая ближе, пока сердце её не перестало быть чужим.       — Прости. Прости меня, моя родная. — прошептал в волосы, словно клятва. — Я здесь. Я никуда не уйду. Никуда.       Рогозина подняла глаза — мутные, влажные, но полные отчаянного ожидания — и встретила его взгляд. Там было всё: обида, тоска, любовь, страх потерять.       — Я… — начала она, но слова застряли в горле.       — Я всё понял, Галенька… — прошептал майор, едва коснувшись её уголка её губ. — Без тебя здесь пусто. Настоящее одиночество. И страшно думать, что я мог заставить тебя почувствовать то же самое. И никакое «прости» это не исправит…       — Даже не звонил… — сорвался всхлип, и она сжала его свитер так, будто цеплялась за него, как за спасение.       — Мне нужно было время… — Николай провёл ладонью вдоль её виска, скользя пальцами по знакомым прядям. — Я боялся, что сорвусь на тебя, что скажу снова что-нибудь… неправильно.       — Да лучше бы сорвался… — разломилась она тихим, злым шёпотом. — Я у тебя в квартире пятый угол искала. Мне так… больно было. Так одиноко. Ты заставил меня почувствовать себя ненужной.       Вздрогнул — физически, будто эти слова ударили по нему чем-то тяжёлым. Внутри кольнуло так остро, что воздух на секунду стал жёстким. Его женщина. Его Галина Николаевна — та самая, к расположению которой он шёл годами, шаг за шагом, терпя её холод, её недоверие, её привычку держать дистанцию. И именно она почувствовала себя ненужной из-за него. Это было хуже любого выговора, хуже всех провалов за карьеру.       — Галь… — голос сорвался, потемнел, стал низким и почти хриплым. — Я… я… ты моя родная... Заставил чувствовать себя не нужной. Ты нужная.       Он обхватил её крепче, прижимая к груди так, будто хотел закрыть собой от всех страхов, от всех ошибок, от тех двух ночей, что разодрали её изнутри. Прижал ладонь к затылку, другой — к её спине, медленно, но неумолимо, прижимая её к себе сильнее и сильнее, словно пытаясь вернуть ей ощущение нужности своим собственным дыханием.       — Ты нужна мне. — тихо, но так, что не оставалось ни сомнений, ни воздуха между ними. — Очень нужна.       — Не смей так больше делать, понял?! — её серо-голубые глаза вспыхнули — не гневом даже, а той самой ранимостью, которая всегда пряталась глубоко, под бронёй, и которую видели немногие.       Круглов медленно склонился, едва коснувшись её губ. Почти вопросительно. Она ответила мгновенно — так, будто все эти дни говорили за неё сами. Лёгкое, трепетное движение — и он ощутил, как её дыхание смешалось с его.       — Понял… — выдохнул он, оставляя поцелуй ещё одним касанием. — Я не думал, что ты останешься в квартире.       — Хотела уехать, — призналась Галя, и голос её дрогнул. — Сразу, как ты уехал. Чемодан собрала… Стояла у двери… Но… — она тяжело выдохнула, опуская взгляд. — Не смогла. Думала, будет легче… но я только хуже себе сделала.       Майор чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё. На её покрасневшие от слёз глаза, на дрожащие ресницы, на всю эту противоречивую женщину — сильную, героическую, но сейчас такую хрупкую, что сердце сжималось.       — Моя родная… — прошептал, прижимая её к себе так, будто боялся, что она снова растворится в тишине и снежной темноте его пустой квартиры.       Его ладонь легла ей на затылок, теплая, уверенная. Он уткнулся носом в её волосы — застывший запах холода, дороги, её любимого шампуня.       И в этом движении — в его осторожности, нежности, в том, как он держал её, — было всё то, чего ей так не хватало: что она нужна, желанна и — самое главное — не одна.       — Пожалуйста, пошли спать… — едва слышно произнесла Рогозина, и эта просьба прозвучала не как прихоть, а как последняя нота силы, которую она ещё держала.       Круглов сразу уловил дрожь — не физическую, а ту тонкую, внутреннюю, от которой у него самого невольно сжалось сердце. Он накрыл её ладонь своей, большими пальцами чуть сжал — молчаливое «я здесь».       — Дай только… со стола уберу. — так же тихо ответил он и, не удержавшись, коснулся её макушки лёгким, почти трепетным поцелуем.       Поцелуем, за которым стояла вся его вина, вся тоска этой недели и то новое, острое желание беречь её по-настоящему. Николай разомкнул объятия осторожно, как будто боялся, что она снова утечёт из рук, как тепло.       Галя едва заметно покачнулась ему навстречу — и это короткое движение ударило по нему сильнее любых слов.       Пошёл убирать быстро, но не суетливо. Словно каждую чашку ставил на место с особой благодарностью судьбе за то, что она — здесь.       Салфетку отряхнул, мед переставил на полку, затушил плиту — маленькие бытовые жесты, но в его руках они выглядели как ритуал возвращения спокойствия в дом.       Рогозина стояла рядом, придерживая себя руками за локти, будто боялась развалиться на части прямо здесь, в этой деревянной кухне.       Её глаза следили за ним — тихо, взволнованно, с той усталостью, которая бывает только после долгой, изматывающей душу недели.       Когда Николай закончил и обернулся к ней, взгляд его стал мягким, полностью сосредоточенным только на ней.       — Пойдём. — позвал уже другим голосом — низким, уверенным, родным.       Тем, от которого у неё внутри всегда становилось чуть теплее и спокойнее. И протянул к ней руку — не требуя, а предлагая.       Она вложила свою ладонь в его — медленно, будто проверяя, выдержит ли он этот контакт.       Николай сразу обхватил её пальцы теплее, надёжнее, чем требовало простое движение.       Они вышли из кухни, прихватив с собой ее чемодан.        По коридору тянулся мягкий полумрак: лампа под абажуром давала тёплый, медовый свет, в котором Галина казалась почти нереальной — усталой, хрупкой, но всё ещё невероятно сильной.       Она слегка опиралась на его руку, и Круглов чувствовал это едва уловимое давление — как доверие, которое она снова позволила себе ему дать.       — Ты совсем вымоталась, Галочка… — пробормотал майор, едва заметно притягивая её ближе к себе.       — Да. — честно ответила она, не пытаясь больше выглядеть несгибаемой.       Это слово сорвалось с её губ почти облегчением.       В спальне пахло деревом и едва уловимым запахом его одеколона, впитавшимся в одеяло.       Рогозина остановилась на пороге, словно оценивая, имеет ли право зайти — будто этот дом, эта кровать, этот мужчина могли вдруг оказаться для неё запретными.       Но Круглов лишь тихо коснулся её поясницы ладонью и подвёл ближе.       — Может ты в душ хочешь? — тихо предложил он, бережно освобождая кровать от лишних вещей — отложив книгу, выровняв подушки так, будто создавал для неё убежище. В каждом движении чувствовалась такая тёплая забота, которой он раньше позволял себе меньше, чем хотел.       — Было бы неплохо. — отозвалась она устало, но мягко.       Галина раскрыла чемодан, нашарив взглядом длинную белую сорочку и небольшую косметичку — знакомый набор, почти ритуал, возвращающий ей ощущение контроля.       — Провожу.        Николай Петрович довёл её по коридору до ванной, придерживая её ладонь, словно боялся, что она исчезнет, если отпустит слишком рано.       Уже там, закрыв за собой дверь, Галина стянула с себя шерстяное платье — тяжёлое, промокшее от слёз и дороги — и шагнула под горячие струи воды.       Тепло обрушилось на неё мягким каскадом, смывая усталость, тревогу и холод пережитой недели — будто смывая с неё саму тень этих дней.       Через несколько минут она выключила душ, завернулась в мягкое полотенце и, немного помедлив, надела белую сорочку. Волосы собрала пальцами, отчего несколько прядей упали на лоб и шею. Лицо было усталое, но спокойнее.       Вернулась в спальню и села край кровати.        Николай вернулся переодетым и лёг рядом первым, чуть приподняв одеяло, приглашая.       И когда она осторожно легла ему под бок, Круглов одним движением притянул её к себе — так, будто возвращал на место что-то давно потерянное.       Галина уткнулась лбом ему в ключицу, глубоко вдохнув тепло и запах, который снился ей эту неделю.       Плечи её медленно расслаблялись, дыхание становилось ровнее.       — Засыпай, моя родная… — прошептал майор, проводя ладонью по её волосам. — Я никуда больше тебя не отпущу.       Она не ответила — только сжала чуть сильнее его футболку, будто боялась, что если ослабит пальцы — всё исчезнет.

***

      Утро впервые за неделю не было тяжёлым, не давило на виски, не холодило пустотой.       Не жгло тревогой под рёбрами. Не встречало пустотой.       Галина медленно потянулась под тёплым пуховым одеялом, позволив себе роскошь — не вскакивать, не натягивать маску стойкости, а просто почувствовать мягкость постели.       Откинув одеяло, она тихо вышла из спальни — с ленивой плавностью человека, которому впервые позволено выдохнуть.       На кухне слышался глухой стук ножа, шелест упаковки и лёгкое позвякивание посуды.       Николай стоял у плиты — растрёпанный, сосредоточенный, но при этом краем глаза сразу заметил её. Улыбнулся так тепло, что у неё щемануло сердце.       — Доброе утро, милая. — мягко поприветствовал он, скользнув взглядом по ней.       Белая сорочка легла на её тело, как утренний туман.       Сверху — его теплая кофта, в которой она буквально утонула.       Высокие вязаные носки обнимали её ноги, добавляя ещё больше домашнего, почти интимного уюта.       Она пересекла кухню в несколько шагов и сразу обвила его шею руками, прижимаясь теснее, чем стоило бы людям «на работе», но меньше, чем требовало сердце.       — Какая ты… ммм, — выдохнул он почти в её губы, чувствуя, как она становится мягче в его руках.       — Вообще-то комплименты должна говорить я, а не ты… Ты виноват, между прочим. — лукаво улыбнулась Галина.       — Как пожелаете, моя королева… — голос опустился на полтона, а руки Круглова уже скользнули под краешек её сорочки, нахально, уверенно задирая ее. Его поцелуи опустились ниже, к линии её шеи.       — Коля… — она чуть рассмеялась, слегка потеряв цепкость мысли, открывая шею под его поцелуи.       — Ты невероятная, моя королева… — улыбнулся Николай, вновь ловя её губы, а ладони, скользнув под сорочку, неприкрыто блуждали по её телу, сжимая кожу так, что у неё захватывало дыхание.       — Товарищ майор, — вскрикнула Галина Николаевна тихо, когда его пальцы крепко сжали её бёдра и притянули ближе. — Я рассчитывала на совместное утро, а вы опять куда-то убежали.       Николай нехотя отстранился — ровно настолько, чтобы увидеть её глаза: потемневшие, блестящие, такие живые.       — Я думал, ты захочешь завтрак… — попытался оправдаться он.       — Я хочу с тобой проснуться. — обиженно буркнула Рогозина так просто, так честно, что он замолчал.       Потом тихо выдохнул, и ухватив пальцами воротник своей же кофты, аккуратно укрыл её плотнее — словно закрывал от холода, от мира, от всего.       — Завтра исправляюсь… честно.       Коснулся её носа губами — медленно, бережно, так, как целуют самое родное.       Мужчина чуть отстранился, словно собираясь что-то сказать — возможно, успокоить, возможно, поцеловать в висок, — но в этот момент в дверь негромко постучали, и почти сразу же — как будто считая своё право на вход очевидным — дверь приоткрылась сама.       Галина едва слышно втянула воздух и мгновенно шмыгнула за его спину, пряча смущение и непотребный вид.       Одной рукой схватила Круглова за запястье, другой — почти машинально — обвила его талию, прячась, как дикая кошка, застуканная на чужой территории.       — Коля… — голос был женский, уверенный, чуть ворчливо-домашний. — Доброе утро. Я… не помешала?       Она смотрела сначала на майора — как на человека, которому привыкла говорить «ты» — а лишь затем заметила женщину за его спиной.       Бледная, смущённо злая, смертоносно красивая в своём небрежном виде, которая отступать не собиралась.       Николай почувствовал, как её пальцы сжались крепче, почти болезненно.       Галина медленно повернулась к нему, с недоумением рассматривая профиль — спокойный, но напряжённый, с привычной складкой у брови.       — Представишь? — произнесла гостья бесстрастно, без тени шутки.       Это даже не просьба. Это вызов. Николай вдохнул — коротко, отчаянно — и выдал на одном дыхании:       — Конечно. Это моя… — скосил глаза на начальницу, что дышала ему в щеку. —… жена.       Повисла тишина.       Та самая, густая, вязкая, когда каждый звук — преступление.       Рогозина резко, почти жёстко вскинула брови — жена?       Но успела лишь прищуриться, прежде чем он, так же быстро, так же виновато, добавил:       — Тамара. Моя давняя подруга.       Тамара медленно перевела взгляд с него на Галину — и обратно.       И осознала всё сразу: её дом, её Коля, чужая женщина, прижавшаяся к нему всем телом, и эта странная, опасная тишина между ними.       Рогозина же, чуть выпрямившись за спиной мужчины, тихо прошипела ему — так, чтобы слышал только он:       — Жена, значит? Интересно.       — Ты не говорил, что женат, — произнесла Тома, не отрывая взгляда от женщины за его спиной.       Взгляд был прямым, оценивающим, без тени улыбки — таким смотрят не на человека, а на соперника.       — Вы не спрашивали, — пожал плечами Николай, слишком спокойно для ситуации, в которую сам себя загнал.       — А кольцо? — усмехнулась она, чуть склонив голову, продолжая буквально прожигать «жену» глазами.       Николай машинально посмотрел на свою руку, будто сам впервые заметил её пустоту.       — На службе не ношу… — пояснил он ровно. — Боюсь зацепиться.       Ответ прозвучал буднично, почти официально, и от этого — ещё более убедительно.       И тут Галина Николаевна вдруг ощутила, как внутри что-то встаёт на место. Исчезла неловкость. Исчезло желание спрятаться за его плечо.       На смену пришла та самая холодная ясность, с которой она входила в кабинеты и ломала сопротивление самых упрямых.       — А вам не кажется, — произнесла Рогозина спокойно, с подчёркнутой вежливостью, — Что это вас не касается?       В одно мгновение ласковая женщина растворилась, уступив место полковнику. Голос стал ниже. Чётче. Опаснее. Незваная гостья замерла.       На секунду — всего на секунду — в её взгляде мелькнуло сомнение.       — Кажется… я не вовремя, — выдавила она, уже делая шаг назад.       — Очень хорошо, что вы это поняли, — без улыбки ответила Рогозина. — Всего доброго.       Тома кивнула — коротко, резко — и исчезла за дверью.       Галина ещё несколько секунд смотрела ей вслед, пока тишина не осела в доме, как пыль после хлопка двери.       И только тогда Круглов развернулся к ней, осторожно, почти примирительно устроив ладони на её талии.       — Жена?! — взорвалась она, вскидывая на него глаза.       — А я не знал, что ты у меня такая ревнивая, — промурчал он, склонившись ближе, зарываясь носом в её волосы у виска.       — С темы не уходи.       — Да, жена, — всё тем же ровным, упрямым тоном. — Тебе не нравится?       Он говорил это так спокойно, будто речь шла о погоде, и от этого её злило ещё сильнее.       — Круглов, это не смешно! — вспыхнула она, сжимая его плечи и отворачиваясь.       — А я и не смеюсь, — нахмурился он. — Я давно предлагал тебе расписаться. В чём удивление?       Он на мгновение замолчал, затем добавил жёстко:       — Или мне нужно было представить тебя как любовницу? Нет. Любимую женщину — да.       Рогозина нахмурилась.       Он предлагал ей замужество не раз и не два — спокойно, упрямо, без давления. А она раз за разом уходила от ответа. Однажды это вылилось в ссору — тяжёлую, почти разрушившую их. Тогда он первым отступил. Принял её упрямство. Смирился. И перестал спрашивать. Но, как выяснилось, не перестал считать. И это злило её куда сильнее всего.       — Дурак… — всё-таки улыбнулась Галина Николаевна, легко, почти невесомо потрепав его по волосам — жестом, в котором было больше нежности, чем упрёка.       Круглов отстранился на полшага, прищурил глаза — лукаво, по-мальчишески, будто поймал её на чём-то важном.       — Заревновала, — уверенно сказал он. — Признай.       — Вот ещё, — неубедительно отмахнулась Рогозина, но уголки губ предательски дрогнули.       Николай Петрович смотрел на неё внимательно, серьёзно — уже без улыбки.       — Мне никто, кроме тебя, не нужен, — произнёс тихо, так, что слова легли между ними почти осязаемо. — Иди сюда.       Он притянул её ближе, без спешки, словно боялся спугнуть это хрупкое примирение.       Галина обвила его шею руками и прижалась теснее — доверчиво, всем телом, будто наконец позволила себе вернуться туда, где было спокойно.