Шёпот нашей Волги

      Майор лежал на белоснежной постели палаты, где тихо тикали часы, словно отсчитывая каждое мгновение его медленного восстановления. Лекарства действовали мягко, но верно: мышцы отпускали напряжение, дыхание становилось ровным, а веки, казалось, сами находили покой. Майор спал, погружённый в зыбкое состояние между сном и явью, в котором тело постепенно возвращало утраченную силу.       Но даже в этом успокаивающем полумраке сознания перед его глазами неизменно всплывал один образ — образ той женщины. Её черты, словно вырезанные светом, сияли в памяти ярче всего остального. Каждый взгляд, каждая улыбка, каждый неуловимый жест — всё это цеплялось за его разум, оставляя лёгкую дрожь в сердце. Она была там, в его мыслях, когда вокруг царила тишина; она была в том медленном дыхании, в покое, к которому он так стремился. И никакие лекарства, никакой сон не могли стереть её присутствие, не могли заставить забыть ту единственную, которая, казалось, владела всем его внутренним миром.       Когда действие лекарств постепенно ослабевало, Николай медленно просыпался. В палате витал едва уловимый аромат — лёгкий, едва ощутимый, но до боли знакомый. Запах Галины. Он не видел её, но сердце мгновенно узнавало, что она была здесь, рядом. Каждый раз она появлялась незаметно, словно тень, и уходила до того, как он успевал открыть глаза. Ни разу он не застал её в момент своего пробуждения.       Обида всё ещё сидела в нём глубоко. За то, что она уехала и оставила его одного в доме на Волге. За её холодное молчание, за звонки, на которые она не отвечала, за те минуты ожидания, когда надежда встречалась с пустотой. Каждая мысль об этом жгла, заставляя сжиматься сердце.       И всё же, несмотря на боль и раздражение, он чувствовал — Галя была здесь. Не оставила, не отвернулась. Она пришла к нему в палату. Не как обязанность, не как случайность, а как тихое, почти невидимое подтверждение того, что он ей дорог. Она была рядом, даже когда не позволяла себе появиться полностью, словно берегла его сон, словно берегла их молчаливую, но ощутимую близость. И это ощущение — тихое, нежное, почти невозможное — растапливало его обиду, наполняя пустоту теплом, к которому Николай так давно тянулся.       Очередная ночь подкрадывалась, густая и молчаливая, окутывая палату мягкой темнотой. Майор Круглов прикрыл глаза, ловя себя на мысли, что каждое мгновение ожидания — одновременно пытка и утешение. Круглов знал, даже надеялся, что его начальница вновь придёт к нему, словно невидимая тень, приносящая покой и тепло. Пытался заглушить остатки действия препаратов, удержать сознание на грани сна и бодрствования, лишь бы дождаться её прихода.       Но Рогозиной не было. Минуты растягивались, тихие и томительные, и сердце начинало поддаваться сомнениям. Где-то к полуночи раздался скрип замка, и дверь осторожно открылась. Тихий стук каблуков, лёгкий шелест одежды и тонкий аромат дорогого парфюма наполнили пространство, обволакивая его, словно тёплый, невесомый плащ.       Он не мог открыть глаза, боясь спугнуть её, но ощущал каждое движение. Она подошла ближе, присела на край постели, и его волосы дрогнули под её пальцами — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, которое пробуждало каждую клетку его тела.       — Привет, — выдохнула Галина, и в её голосе звучала и забота, и лёгкая улыбка. — Как ты здесь? Надеюсь, тебе уже лучше.       Круглов молчал, лишь слушал её дыхание и ощущал тепло, которое проникало глубже любого лекарства.       — Жду, когда ты наконец выздоровеешь… и когда вся эта ситуация закончится. Коля… я знаю, что ты не виноват, — прошептала она, губами мягко касаясь его щеки, и это касание было куда сильнее слов.       Николай Петрович почувствовал, как внутри что-то смягчается, дрожит, словно долго скрытая тревога и боль наконец нашли точку опоры.       Галина встала, тихо направляясь к оконному проему. Ночной свет играл на её плечах, делая её силуэт одновременно близким и недосягаемым. Он хотел что-то сказать, хотел удержать её здесь, хотя внутри знал, что каждая её минута рядом — это роскошь, которую нельзя требовать.       Что будет дальше? Как помочь, если Султанов запретил? Простила ли она вообще его?        Николай Петрович тяжело выдохнул. Сон неумолимо тянул его обратно — в вязкую, тёплую темноту, где не было ни боли, ни вопросов. Но желание удержать мгновение, почувствовать её рядом — настоящее, не придуманный лекарствами призрак — оказалось сильнее.       Сознание плыло. Потолок терял очертания, ночной свет дробился, голос внутри путал реальность со сном. Он боялся, что если сейчас не убедится — всё исчезнет. Что она вновь окажется лишь ароматом, лишь касанием, которое можно списать на фантазию.       Майор открыл глаза.       Силуэт. Чёткий. Настоящий.       — Ты зачем здесь?.. — выдохнул он хрипло, почти беззвучно, и тут же провалился глубже в туман, не понимая, насколько резким прозвучал его вопрос.       Галина Николаевна замерла.       Она не ожидала этого. Ни тона, ни слов. В груди будто что-то оборвалось. Словно невидимая нить, на которой держались её решимость, надежда, тихая нежность этих ночных визитов — лопнула в одно мгновение. Она пришла, потому что не могла не прийти. Потому что каждый его вдох, каждый отчёт врачей, каждое упоминание его имени отзывались в ней тревогой, которую невозможно было заглушить.       А он спросил — зачем.       Не «Галя».       Не «ты пришла».       Не «я ждал».       Зачем.       Вся сдержанность, которую она так тщательно выстраивала, дала трещину. Внутри рухнуло всё — надежда, что он чувствует то же самое, что понимает её молчание, её страхи, её невозможность быть рядом открыто. Нежность, что теплилась и согревала её каждую ночь, вдруг стала уязвимой, почти нелепой.       Галина Николаевна медленно вдохнула, выпрямилась. Тусклый свет подчёркивал её профиль, делая лицо холодным и собранным — таким, каким его привыкли видеть подчинённые.       Дверь палаты тихо закрылась за Галиной — без хлопка, без звука, будто и её самой здесь никогда не было. Только лёгкий шлейф парфюма ещё держался в воздухе, упрямо напоминая: всё было настоящим.       Николай на мгновение прикрыл глаза. Всего на минуту — чтобы собраться, чтобы удержать остатки сна. Но внутри вдруг что-то резко оборвалось. Осознание. Запоздалое, жгучее. Он распахнул глаза.       Пусто.       Сон исчез, как будто его и не существовало. Майор рывком поднялся с постели, не чувствуя слабости в теле, не обращая внимания на лёгкое головокружение. Больница, запреты, препараты — всё это стало второстепенным. Он пересёк палату и остановился у окна, хватаясь пальцами за холодный подоконник.       Только тёмный коридор.        Всматривался, жадно, почти отчаянно, надеясь различить знакомую фигуру, тёмный силуэт пальто, плавную походку. Хотел увидеть, как она идёт к машине. Хотел убедиться, что не растворилась в его воображении.       Но её не было.       — Чёрт… — хрипло выдохнул он, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, горькое чувство.       Он сам её отпустил. Одним вопросом. Одной фразой, сказанной на грани сна.       Галя теперь больше не придёт. 

***

      Утро в палате было бледным и вязким, будто ночь не до конца отпустила стены. Свет пробивался сквозь жалюзи полосами, разрезая тишину на ровные, холодные линии.       Когда вошла медсестра, Николай Петрович тут же оживился. Взгляд его стал острым, внимательным — не больничным, не сонным. Рабочим.       — Скажите правду, — тихо, но настойчиво произнёс он. — Здесь была Галина. Она приходит. Стоит вот тут, у окна.       Девушка замерла на секунду, потом качнула головой.       — Ну сколько раз повторять… нет. Здесь не бывает посторонних. Вам… показалось.       Она сглотнула и отвела глаза слишком быстро. Слишком неловко.       Круглов заметил.       — Спорим, не показалось? — настаивал он, уже почти уверенный.       Тяжело поднимаясь с постели, он придержал раненое плечо. Боль отозвалась тупой вспышкой, но это сейчас было вторично. Он медленно подошёл к окну.       — Выключите свет, — спокойно распорядился он.       Медсестра поколебалась, но всё же нажала на выключатель. Палата погрузилась в мягкий серый полумрак.       — Теперь включите фонарик на телефоне.       Девушка неуверенно выполнила и эту просьбу — возможно, из любопытства, возможно, потому что в его взгляде было слишком много уверенности.       Круглов взял её телефон. Луч света скользнул по подоконнику — медленно, методично. Пыль, едва заметная в обычном освещении, в луче фонаря выдала правду.       Едва заметные следы. Полукруглые, тонкие отпечатки — будто кто-то опирался ладонями, слегка касаясь поверхности.       Майор затаил дыхание. Даже сам едва верил, хотя был уверен с самого начала.       — У вас есть ручка?       — Ручки нет… маркер, — тихо произнесла девушка, доставая его из кармана халата.       Круглов взял маркер, приоткрыл жалюзи, позволяя дневному свету тонко прорезать стекло, и аккуратно рисуя два верхних полукруга на поверхности.       — Я точно знаю, что она была здесь, — без колебаний произнёс Круглов.       Теперь в его голосе не было ни сомнения, ни раздражения. Только спокойная, упрямая уверенность.       Медсестра побледнела.       — Пожалуйста… не говорите никому. Меня уволят.       Николай едва подавил ухмылку.       Вот и всё.       Значит, не сон. Не игра воображения. Не остатки препаратов.       Она приходила. Стояла здесь. Смотрела на него.       И, возможно, касалась стекла так же, как ночью касалась его волос.       Круглов медленно провёл пальцами по отмеченным линиям, словно соприкасаясь с её ладонями сквозь холодную поверхность.       — Не переживайте, — тихо сказал он медсестре, уже не глядя на неё. — Я никому не скажу.       Ему не нужно было признание.       Ему нужно было доказательство.       И теперь оно у него было.

***

      Галина Николаевна выскочила из палаты так стремительно, словно за ней гнались. Дверь мягко закрылась, но внутри неё всё грохотало.       Слёзы навернулись неожиданно — горячие, предательские. Она шла по пустому коридору, не разбирая дороги, забыв и о гордости, и об обиде. О том, что он не поехал с ней в Москву. О том, что она — она! — приехала к нему. Первая.       А он спросил: зачем.       Слёзы высохли так же резко, как появились. На смену пришла злость — холодная, дисциплинированная. Та самая, что всегда помогала держать лицо перед подчинёнными, перед начальством, перед целым миром.       «Не приеду больше» — решила она. Жёстко. Окончательно.       Но стоило выйти на улицу, вдохнуть влажный ночной воздух — и решение начало трещать. Женская сущность, которую она столько лет прятала под погонами, всё равно находила оправдания.       Не со зла он.       Ему тяжело.       Рана. Обвинения. Ответственность.       И она — она сбежала тогда, оставив его одного.       Да, ему больно, что не уследил за подопечным. Но и ей было плохо. Одной. В чужом городе. В собственных страхах. И Коля даже не пытался понять её состояния…       Но.       Любовь — это ведь не про правоту. Не про гордость. Это когда, что бы ни случилось, ты всё равно рядом.       Она любила. Никогда не произносила этого вслух. Но любила — по-своему, неловко, сдержанно, как умела. И менялась ради него. За столько лет в жёсткой начальнице наконец мелькнула нежность. Живая. Настоящая.       По-женски спустила всё на тормозах.       По-женски поняла.       По-женски дала ему шанс.       Утро и день она провела в его доме. Тишина встретила её осторожно. Воспоминания нахлынули почти физически: его объятия, его дыхание у её виска, его ладони на её спине. Его последний печальный взгляд на перроне, когда он провожал её на электричку.       Галя тогда держалась. И сейчас держится.       Она просто сильная.       И сейчас — сильная за двоих.       Легла в их кровать — широкую, немного неаккуратно заправленную — и, впервые за долгое время, позволила себе не думать. Сон накрыл её быстро, без снов.       К вечеру Рогозина, чтобы отвлечься, чуть прибрала в доме. Расставила чашки, аккуратно сложила его бумаги, поправила плед на диване. Мелочи. Почти незаметные. Но в каждой — забота.       И как бы ни сопротивлялась, вечером поехала к нему.       Страх был ощутимым. Почти осязаемым.       А вдруг не спит?       А вдруг снова посмотрит так — холодно, чуждо?       Медсестра тихо заверила: лекарства подействовали, мужчина давно спит.       Галина Николаевна колебалась всего секунду — и вошла.       Палата встретила её полумраком. Она прошла к нему, замедлив шаг у самой кровати. Неловко присела на край — как будто не имела на это права.       Пальцы нерешительно коснулись его щеки. Тёплый. Спокойный. Не реагирует.       Спит.       — Коль… я… хочу сказать, что не злюсь, но… — прошептала она.       Тёплые губы коснулись его лба — осторожно, почти робко.       Она поднялась, готовая уйти, пока не стало больно. Но взгляд следователя зацепился за жалюзи. Они были не до конца закрыты.       И на стекле — рисунок.       Два аккуратно обведённых полукруга. Улыбка едва заметно дрогнула на её губах.       Ни сна. Ни фантазии.       Он искал доказательства.       А ниже, на подоконнике, лежал маркер.       Галя взяла его, не задумываясь. Подошла ближе. На секунду задержала дыхание — и дорисовала.       К двум полукругам добавилась ещё нижняя часть.       Маркер тихо лег обратно.       — Вот тебе доказательство, мой майор, — прошептала она с лёгкой, уже тёплой улыбкой.       И вышла, оставляя после себя не только аромат парфюма, но и знак.       Теперь ход был за ним.

***

      Майор Круглов поднялся, едва медсестра вновь переступила порог палаты. В её руках был поднос с лекарствами, на лице — привычная спокойная улыбка, но Николай уже ничего не слышал.       Он забыл о раненом плече, о предписаниях врача, о боли, которая должна была остановить. Рывком встал с постели и направился к окну, выходящему в коридор.       — Осторожно… — начала было медсестра, но замолчала.       На его губах уже играла улыбка. Та самая — редкая, почти мальчишеская, когда в глазах появляется свет.       — Я же говорил, что она была здесь.       Глаза были прикованы к стеклу.       К двум его аккуратным полукругам добавились ещё два — ниже. Мягкие, плавные линии замкнулись в узнаваемый контур. Чуть неровный. Живой.       А внутри, в самом центре, едва заметно — крохотная буква «К».       Замер.       Мир вокруг — стерильные стены, шаги в коридоре, тихий писк аппаратуры — отступил. Осталось только стекло, маркерные линии и её молчаливый ответ.       — Моя Королева… — глубоко выдохнул майор.       Пальцем осторожно, почти благоговейно он обвёл контур, стараясь не стереть ни единой линии. Прикосновение было лёгким, как к чему-то хрупкому.       Галя не сказала вслух.       Но пришла.       Не призналась напрямую.       Но дорисовала.       И эта крохотная буква внутри оказалась громче любых слов.       Николай тихо усмехнулся — уже не горько, а тепло.       — Вот и спор окончен, — бросил он медсестре, не отрывая взгляда от стекла.       Девушка лишь покачала головой, но теперь в её глазах скользнуло понимание.       Круглов медленно коснулся лбом холодного стекла.       Если любовь — это приходить тайком, несмотря на запреты.       Если любовь — это дорисовывать, не дожидаясь признаний.       Значит, она его любит.       А он…       Он готов ждать столько, сколько потребуется.

***

      Больше она не приходила.       Галя вернулась в Москва — в привычный ритм, в кабинет с тяжёлым столом, в отчёты и допросы. Но расстояние не стало спасением. Оно не гарантировало забвения. Наоборот — мысли о нём стали навязчивее, чётче.       Иногда, в редкие минуты тишины, она даже жалела, что решилась дорисовать. Зачем дала знак? Зачем позволила себе эту слабость?       Дни шли.       Следствие развивалось стремительно, факты складывались в стройную картину, и уже без всяких сомнений невиновность майора Круглова была доказана.       Рогозина облегчённо выдохнула. Не просто как начальник, а как женщина. Отпустила ситуацию. Позволила себе чуть расслабиться.       Вечером она включила старый фильм — Любовь и голуби. Тот самый, где за иронией и смешными диалогами всегда пряталась тихая правда о любви — не идеальной, но настоящей.       На экране звучали знакомые реплики, а в квартире было спокойно. Почти уютно. Звонок в дверь прозвучал неожиданно.       Галина Николаевна вздрогнула.       Накинув халат поверх лёгкой домашней рубашки, она прошла в прихожую. Глянула в глазок — и замерла.       Секунда. Две.       Сердце ударило слишком сильно.       Медлила — словно у неё ещё был выбор. Но всё же распахнула дверь.       — Привет, — выдохнул майор.       Он стоял на пороге — без формы, без больничной бледности, но всё ещё чуть уставший. Глаза — живые. И слишком серьёзные.       — Привет, — в тон ему ответила она, отступая в сторону и пропуская внутрь.       Николай шагнул через порог — и сразу сократил дистанцию. Не выдержал. Сделал шаг к ней.       Но она — шаг назад.       Небольшой. Почти незаметный.       И всё же — дистанция.       Её взгляд стал внимательным, холодновато-сдержанным. Не начальница. Но и не та женщина, что рисовала сердце на стекле.       Он остановился.       Между ними повисло напряжение — не враждебное, а хрупкое.       Он приехал.       Она открыла.       Но сделать следующий шаг оказалось сложнее всего.       — Рада, что тебе лучше… И что тебя оправдали. Я знала, что ты к этому не причастен, — тихо произнесла Рогозина, сильнее запахивая полы халата, будто защищаясь. — Зачем ты здесь?       Круглов замялся. Сказать хотелось слишком многое — и про ночь, и про то, как пусто стало без её шагов в палате. Но с чего начать — он не знал.       — Я не должен был тебя отпускать. Более того… я должен был поехать с тобой и…       — Коля, к чему эти склонения? — резко перебила она. — Должен. Не должен. Это уже произошло. Ты оставил меня. Опять.       Слово опять прозвучало тише, но больнее.       Он выдохнул, понимая: сейчас одно неверное слово — и она закроется окончательно.       — Я хотел поехать. Уже собрался. Но решил позвонить. Ты не взяла трубку. И я решил… что не ждёшь.       Николай виновато опустил голову.       — А ты не пробовал просто взять и поехать? — её голос стал холодным, как стекло. — Не звонить. Не спрашивать. Просто приехать?       — Чтобы что? Чтобы ты меня за дверь выставила?       — Я даже сейчас этого не сделала… — зло выдохнула Рогозина, скользнув по нему взглядом.       И в этом взгляде было всё: усталость, обида, надежда, которую она отчаянно пыталась спрятать.       Шаг и мат.       Если бы всё было окончательно, она действительно не открыла бы. Не позволила бы переступить порог. Но он здесь. В её квартире. Значит, не всё потеряно.       — Ты знаешь, — тихо сказал майор, уже спокойнее. — Ирония в том, что пока ты была рядом… это жгучее чувство вины отступало.       Галина Николаевна лишь недоверчиво скривила губы.       — Если так всё, — продолжил он, не отводя взгляда, — Зачем ты приходила?  По ночам.       Вздрогнула.       — Уже пожалела об этом! — резко вырвалось у неё.       — Не верю! — в тон сорвался он. — Приходила и не раз. Я знаю.       Она опешила на долю секунды.       — Зачем, если всё решила? — он сделал шаг ближе, осторожно, словно подходил к дикому зверю. — Если бы пожалела — не пришла бы снова.       — Ты думаешь, так легко вычеркнуть человека, с которым ты восемнадцать лет вместе?! — её голос сорвался, и в нём прозвучала настоящая, оголённая боль. — Нет. Я пыталась. Правда пыталась. Не думать. Не вспоминать. Жить, как будто так и должно быть.       Отвернулась, будто признание само по себе было слабостью.       — И даже получилось… на какое-то время. Работа спасала. Я убедила себя, что всё под контролем. Что так правильнее.       Пауза. Короткая, но тяжёлая.       — Но как только Таня пришла с новостью, что ты ранен… — голос её стал тише, — все мои попытки обнулились.       Галя закрыла глаза на секунду, будто снова проживая тот момент.       — В тот момент мне было всё равно, кто прав. Кто виноват. Кто кому не позвонил. Я просто поняла, что могу тебя потерять. И всё. Больше ничего не имело значения.       — Галя… — выдохнул он тихо, уже без спора, без защиты.       Рука поднялась почти нерешительно. Не приказом. Не привычным уверенным жестом. А так, как будто он спрашивал разрешения без слов.       Пальцы коснулись её плеча. Тёплого. Настоящего.       Он замер на секунду, давая ей шанс оттолкнуть.       Она не отстранилась.       Тогда Николай осторожно притянул её к себе. Не резко — будто боялся спугнуть. Раненое плечо тут же напомнило о себе болью, но он даже не заметил.       Её запах — тот самый, который витал в больничной палате — ударил в память. И в сердце.       Обнял её крепче. Уже не спрашивая. Уже не сомневаясь.       Ладонь легла ей на спину, пальцы сжались — не собственнически, а так, словно он проверял: она здесь. Его подбородок коснулся её виска.       — Вычислил меня… даже с раненым плечом и без нашей аппаратуры… — в её голосе мелькнул лёгкий смех, почти девичий. Нос мягко уткнулся в его шею, дыхание тёплое, родное.       Николай усмехнулся, пальцы бережно перебирали распущенные пряди её волос, словно боялся запутаться — или отпустить.       — Я знал об этом и без доказательств… — тихо хохотнул он. — Но медсестра наотрез отказалась тебя выдавать. Пришлось воспользоваться навыками следователя. Но не думал, что ты ещё придешь…       Его губы коснулись её лба — медленно, благодарно.       — Не думала, что ты из всего скажешь «зачем пришла!» — съязвила она, чуть приподнимая подбородок, позволяя поцелую соскользнуть ближе к виску.       Он замолчал.       Остановился.       Отстранился ровно настолько, чтобы видеть её глаза.       Пальцы медленно коснулись её скулы, убрали прядь за ухо. Взгляд стал серьёзным. Без улыбки.       — Я бы мог сказать, что это побочный эффект от лекарств… — тихо начал он. — Но… мне было обидно.       Слова давались тяжело.       — Обидно, что ты уехала. Не восприняла, насколько для меня была важна эта ситуация со стажёром. Я чувствовал себя виноватым. Профессионально. Лично. Мне нужно было время, Галя.        Лицо Галины медленно менялось. Сначала жёсткость, потом — понимание.       — Поэтому… — он сглотнул, — зачем ты пришла, если уехала?..       В его голосе не было обвинения. Только растерянность. И боль мужчины, который не умеет говорить о чувствах, но всё же пытается.       Она смотрела на него долго.       — Потому что ты был ранен… — её пальцы мягко скользнули в его волосы, привычным, почти домашним жестом. — Мне было всё равно, кто виноват. Я думала только о том, чтобы ты поправился… — она закусила губу. — И мне жаль, что я… не посчиталась с твоим чувством…       Глаза опустились.       — Когда мы разучились слушать друг друга?       Круглов ответил не словами. Одной рукой он крепко прижал её к себе, уткнувшись губами в её волосы. Дышал глубоко, медленно — будто пытался выровнять не только дыхание, но и всё, что между ними сбилось.       — У всех бывает кризис… — тихо произнёс он. — Неважно, сколько люди вместе. Пять лет. Десять. Восемнадцать… — он чуть сильнее сжал её. — Давай просто договоримся — не обижаться молча. Не уходить в себя. Сразу говорить. Даже если больно.       Мужчина протянул вторую руку — открытую ладонь.       Галя смотрела на этот жест. На секунду замерла. В её взгляде промелькнула осторожность — как будто она проверяла, не исчезнет ли эта рука.       Но всё же вложила свою. Теплую. Чуть дрожащую.       — Я сердечко дорисовала… — вдруг выдохнула она, поднимая глаза.       — С утра первым делом проверил, — улыбнулся Николай. — Я же специально нарисовал. Надеялся, что не всё потеряно.       Поднял её руку к губам — но движение отдалось резкой болью в плече. Лицо на секунду исказилось, из груди вырвался приглушённый стон.       — Коль? — мгновенно напряглась Рогозина. — Плечо?       Начальница отстранилась, пальцы тут же коснулись его травмы — осторожно, но уже профессионально.       — Порядок, — выдохнул он, пытаясь улыбнуться. — Просто не зажило ещё.       — Снимай куртку. Давай. — В её голосе вновь прозвучала знакомая командная интонация. Она уже стягивала с него ткань. — Посмотрю.       — Не суетись, Галенька, всё хорошо…       Попытка перехватить её руки была проигнорирована.       — Снимай, я сказала.       Она быстро освободила его от куртки и скрылась на кухне — за аптечкой. Круглов тяжело выдохнул и последовал за ней. Сел на стул у стола, пытаясь одной рукой стянуть чёрную водолазку.       Ткань зацепилась, плечо отозвалось болью.       — Вот и додумался надеть же, — проворчала Рогозина, вернувшись и заметив его мучения. — Почему не рубашку? Легче же было бы. Присела рядом.       — Я сначала помучился, надел, и потом только подумал, — довольно констатировал майор, убирая свои руки и позволяя женщине помочь.       — Потом подумать — твой главный принцип, — сухо заметила полковник.       Галина заправила прядь волос за ухо и аккуратно, бережно начала стягивать с него водолазку. Ткань поддавалась не сразу. Николай едва заметно морщился, когда рукав цеплялся за повязку.       Её пальцы действовали осторожно, выверяя каждое движение. Ладонь скользнула по его предплечью — тёплая, уверенная. Ткань медленно поднялась выше, освобождая плечо.       Наконец водолазка оказалась снята. Аккуратно отложила её в сторону.       Галя внимательно осмотрела плечо — припухлость ещё не спала, шов был свежим, тонкая линия стежков казалась слишком хрупкой на его коже. Она задержала дыхание, будто боялась даже воздухом задеть больное место.       Пальцы мягко коснулись кожи — осторожно, почти невесомо.       — Болит?       — Терпимо.       Рогозина посмотрела на него внимательно — так, будто пыталась прочитать не только физическое состояние, но и всё, что он не договаривал.       Галя медленно склонилась и осторожно коснулась губами кожи возле повязки — не самой раны, а рядом, будто хотела забрать часть его боли себе. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём было столько нежности, что у Николая перехватило дыхание.       Его нос зарылся в её свободные локоны, вдыхая знакомый аромат — дом, тепло, она. Руки инстинктивно сомкнулись на её талии.       — Останешься? — тихо спросила Галя, и её ногти мягко, едва ощутимо провели по его оголённой груди.       Замер на секунду. В её голосе не было приказа. Только осторожная надежда.       — Я сейчас, — тихо ответил Николай Петрович.       Поднялся, направляясь в прихожую, под её озадаченный, немного настороженный взгляд. Галя осталась сидеть, не понимая, что он задумал, и внутри уже начинала прокрадываться тревога — вдруг передумал?       Через полминуты Николай вернулся. В руках — аккуратно прижатая к груди вещь, сел на место.        — Смотри, что у меня есть.       Протянул ей фоторамку.       Внутри — тот самый фрагмент стекла с нарисованным сердцем. С её дорисованными полукругами. С маленькой буквой «К» в центре.       Галина ухватилась за деревянную рамку так, словно боялась, что это исчезнет.       — Ты сохранил?.. — удивлённо выдохнула она.       — Такое нельзя было просто стереть, — спокойно ответил он.       Её пальцы мягко прошлись по букве «К» в середине. Осторожно. Почти трепетно.       — Кругло…       — …вы, — закончил майор, не отводя взгляда. — Мы не расписаны, да. Но это не мешает мне так считать.       Галя дёрнулась от неожиданности. Не от страха — от того, насколько просто и уверенно он это произнёс.       В комнате повисла тишина.       Коля не делал пафосных заявлений. Не становился на одно колено. Просто стоял перед ней с рамкой в руках — как с доказательством.       — Ты… серьёзно? — едва слышно спросила она.       Николай осторожно взял рамку из её рук и поставил на стол, освобождая пространство между ними.       — Я не про штамп, — тихо добавил он. — Я про выбор. Ты моя. И я твой. Для этого больше ничего не нужно.       Её дыхание стало неровным. В глазах мелькнуло то самое — нежность, смешанная с растерянностью.       И на этот раз она не сделала шага назад.       Подняла глаза и медленно коснулась его губ своими — сначала осторожно, почти робко, а затем чуть глубже, позволяя поцелую развернуться.       Её пальцы скользили по его оголенному телу, лёгкие, исследующие, бережные, словно стараясь запомнить каждую линию, каждую изгиб.       Его ладонь осторожно легла ей на талию. Майор помнил про плечо, двигался аккуратно, но всё равно притянул ближе. Николай же, не скрываясь, мягко пробирался под её халат, чувствуя тепло кожи, мягкость изгибов и нежность прикосновений.       Галина не отстранилась. Только тихо выдохнула ему в губы.              Весенний воздух вокруг был ещё прохладным, но между ними становилось жарко — не от страсти, а от близости. От того, что они, наконец, не спорили, не убегали, не доказывали.

***

      Весенний ветер тянул с воды лёгкую прохладу. Огни отражались в тёмной глади, мост тихо гудел под редкими шагами прохожих. Петунии вдоль перил пахли чем-то почти домашним.       Галина держала его под руку бережно. Николай — чуть крепче, чем нужно, будто проверяя, не сон ли это спокойствие.       — Хороша Москва-река, — вздохнула она, вглядываясь в воду.       Он смотрел не на реку.       — Да-а… — протянул майор, для приличия повернувшись к горизонту. — Но Волга лучше.       Рогозина медленно обернулась к нему, прищурившись. Коля усмехнулся и, не спрашивая, притянул её ближе, утыкаясь носом в её щёку. Она тут же мягко перехватила его руку.       — Аккуратно, майор. Плечо.       Её пальцы скользнули по его скулам, задержались у виска. Поймал её губы — не жадно, не спеша, как будто у них впереди вечность.       — Поедем ещё на Волгу? — тихо спросила она, почти касаясь его губ.       — Тебе понравилось? — хитро прищурился он, ладонью медленно проводя по её спине.       — Тишина. Спокойствие… — она прикрыла глаза. — И отсутствие отчётов.       — Эй. А я? — возмутился он.       Галина открыла один глаз.             — Ладно. Ты — главный аргумент.       — Вот это другое дело, — довольно кивнул Николай Петрович. — А на Волгу поедем на выходных. Если у тебя в ФЭС новый труп не найдётся.       — Круглов! — возмутилась она, отстраняясь. — Такой момент испортил!       — Зато правда, — парировал он, улыбаясь так, что спорить было бесполезно.       Рогозина закатила глаза и, фыркнув, пошла вперёд.       Он, конечно же, тут же догнал. Обнял со спины — осторожно, чтобы не тянуть плечо, — и поцеловал в щёку.       — Я серьёзно, — тихо добавил он уже без шутки. — Поедем. Просто так. Без поводов. Без бегства.       Галя замедлила шаг.       — Просто так… — повторила она, будто пробуя на вкус.       И впервые за долгое время это звучало не как роскошь, а как реальность.