Осколки бархата и гнева

Приглашение от миссис Чон пришло несколько дней спустя, изящная открытка, приглашающая Хонджуна на послеобеденный чай. Для него это было не просто приглашение; это было спасательный круг, брошенный в бурное море его отчаяния. После той ночи, после леденящих душу слов Уёна, он чувствовал себя полностью разбитым. Мысль провести несколько часов в теплой, спокойной атмосфере, которую излучала мать Уёна, была единственным, за что он мог ухватиться. Дом миссис Чон был не таким, как особняк ее сына. Он был меньше, уютнее, наполненный не холодным современным искусством, а семейными фотографиями, живыми цветами и потрепанными книгами. Воздух пахнет заварным чаем и медом. Изначально Хонджун планировал держаться, улыбаться, притворяться. Но миссис Чон обладала редким даром безмолвного понимания. Она не расспрашивала его о браке, о Уёне. Она говорила об искусстве, о книгах, вспоминала забавные истории из детства Уёна, показывая ту сторону его сына, которую Хонджун не мог даже представить. Она обращалась с ним не как с собственностью или пешкой, а как с человеком. И это простое, человеческое отношение стало последней каплей. Они сидели на диване, и миссис Чон только что передала ему старый альбом с зарисовками Уёна-подростка, увлеченного архитектурой, а не бизнесом. Хонджун смотрел на энергичные, неумелые линии, и что-то в нем надломилось. Вся боль, страх и одиночество последних месяцев подступили к горлу с такой силой, что он уже не мог их сдерживать. Слезы потекли по его щекам беззвучно, сначала одна-две, а потом непрерывным потоком. Он попытался извиниться, отвернуться, но его тело тряслось от беззвучных рыданий. — О, дитя мое, — тихо сказала миссис Чон, и в ее голосе не было ни капли осуждения. Она не стала задавать вопросов. Она просто мягко подтянула его к себе, и Хонджун, потеряв всякий контроль, уронил голову ей на колени. Он плакал так, как не плакал с детства – горько, безнадежно, выплескивая всю накопленную тоску. Он вцеплялся пальцами в ткань ее платья, а она нежно гладила его по волосам, тихо напевая старую колыбельную. В этой комнате, в этом материнском объятии, он на мгновение позволил себе быть просто несчастным мальчиком, а не орудием чужой мести. Он вернулся в особняк поздно, когда уже стемнело. Эта встреча и последовавшая за ней эмоциональная разрядка оставили его опустошенным, но с каким-то крошечным, хрупким чувством облегчения. Он чувствовал себя настолько измотанным, что даже его обычный страх притупился. Он тихо закрыл за собой дверь, снял обувь и на цыпочках направился по длинному темному коридору к восточному крылу. Ему нужно было добраться до своей комнаты, лечь и, возможно, впервые за долгое время, заснуть. — Где ты был? Голос прозвучал из темноты гостиной, низкий, холодный и резкий, как удар хлыста. Хонджун вздрогнул так сильно, что его тело инстинктивно дернулось назад. Он резко развернулся на каблуках, и его локоть задел изящную хрустальную вазу, стоявшую на узком столике у стены. Ваза полетела на паркет с оглушительным, пронзительным звоном, разбившись на тысячу острых, сверкающих осколков. На мгновение воцарилась мертвая тишина, а затем ее нарушил только прерывистый, панический вздох Хонджуна. Свет в гостиной щелкнул, открывая сцену. Уён стоял в дверях, его лицо было озарено холодным светом и таким же холодным гневом. А перед ним, на коленях среди осколков хрусталя, сидел Хонджун. — Извини... Извини, я... я все уберу, — его голос был сдавленным, hysterical. — Я сейчас все уберу! Он не думал. Он действовал, повинуясь слепому, животному страху. Он начал хаотично хватать осколки руками, большими и маленькими, складывая их в дрожащую пригоршню. Острые края впивались в его ладони и пальцы, но он не чувствовал боли — только всепоглощающий ужас перед тем ледяным взглядом, который был прикован к нему. — Я все уберу... я обещаю... просто не... Из его рук, сжимающих осколки, на белый мрамор пола упала алая капля. Потом еще одна. Он смотрел на свои руки, как будто видя их впервые, и только тогда сквозь адреналин и панику начало пробиваться жгучее, режущее ощущение. Уён наблюдал за этой сценой, и его первоначальный гнев начал медленно сменяться чем-то другим, чем-то тревожным и неприятным. Он видел, как осколки впиваются в кожу Хонджуна, как кровь окрашивает хрусталь, но омега, казалось, был совершенно не в себе, продолжая свое отчаянное, бесполезное собирательство. — Хватит, — резко сказал Уён, сделав шаг вперед. Но Хонджун его не слышал. Его дыхание стало частым и поверхностным, слезы снова выступили на глазах, смешиваясь с кровью на его руках. — Я все уберу... пожалуйста... я просто испугался... В этот момент Уён наконец увидел. Увидел не непослушного омегу, разбившего дорогую вещь. Он увидел того самого испуганного, затравленного человека, о котором говорил Ёсан. Он увидел, как его слова, его холодность, его месть свели этого человека с ума до состояния полной, иррациональной паники. — Я сказал, хватит! — на этот раз его голос прозвучал громче, с приказной интонацией альфы, которая на мгновение пробилась сквозь завесу страха Хонджуна. Хонджун замер, его окровавленные руки застыли над осколками. Он поднял на Уёна широко раскрытые, полные ужаса глаза, в которых отражалась не просто боязнь наказания, а глубинная, экзистенциальная травма. Уён подошел ближе, его взгляд приковался к алым пятнам на мраморе и к дрожащим, искалеченным рукам Хонджуна. В груди у него что-то сжалось — не гнев, а нечто острое и колючее, очень похожее на стыд. На отвращение к самому себе. Он медленно, почти невероятно, опустился на корточки перед ним, осторожно избегая осколков. — Ты порезался, — произнес он, и его голос, хоть и все еще напряженный, потерял свою ледяную резкость. Он протянул руку, не чтобы ударить, а чтобы остановить его. Его пальцы обхватили запястье Хонджуна — окровавленное, липкое, беззащитное. Кожа под его пальцами была холодной и липкой. Хонджун смотрел на него, не в силах понять, что происходит. Он ожидал ярости, крика, новых угроз. Все, что угодно, только не это... это молчаливое, скупое участие. — Вставай, — тихо сказал Уён, его голос был неожиданно хриплым. — Нужно обработать раны. Он помог Хонджун подняться на ноги, все еще крепко держа его за запястье, как будто боясь, что тот снова убежит или рассыплется на части. Он повел его, не в восточное крыло, а в свою часть дома, в большую ванную комнату, примыкавшую к его спальне. Он усадил его на табурет, достал аптечку и начал молча, с непривычной тщательностью, промывать и дезинфицировать порезы. Воздух был наполнен лишь шипением перекиси водорода и прерывистым дыханием Хонджуна. Уён смотрел на эти тонкие, изящные пальцы, испещренные порезами — пальцы, которые умели создавать такую красоту на холсте и такие теплые, домашние вкусы на кухне. И эти же самые пальцы сейчас дрожали в его руке, окровавленные и беспомощные, из-за него. Он закончил перевязывать раны и отпустил его руку. Они сидели в гробовой тишине, не в силах найти слова. В ту ночь, осколки хрустальной вазы были убраны служанкой. Но другие осколки — невидимые, острые осколки вины, стыда и чего-то еще, что он не решался назвать, — вонзились в душу самого Чон Уёна. И он понимал, что вытащить их будет гораздо сложнее.