запретный плод

***

                     Воздух в аудитории №317 был густым от пылинок, пляшущих в луче проектора, и всеобщей сонной апатии. Ли Чан, самый молодой профессор на факультете литературоведения, с щемящей тоской в голосе разбирал символику «Сакуры в снегу» — романа, который он обожал, а его студенты, похоже, терпеть не могли. — Итак, сцена под снежной вишней, — его голос, обычно бархатный и увлекающий, сегодня звучал чуть напряженно. — Это не просто метафора хрупкости любви. Это столкновение двух реальностей: идеальной, застывшей красоты и… — …и грязной, суетливой жизни, что копошится под ней, — закончил за него голос с последней парты. — Профессор, вы забыли упомянуть, что сам автор называл эту сцену «признанием в собственной трусости». Он боялся настоящих чувств, вот и прятался за метафоры. Все головы повернулись к говорившему. Чхве Хансоль. Он сидел, развалившись, одна нога закинута на колено другой, в руках вертел дорогую авторучку. Его ухмылка была вызовом, брошенным прямо в лицо всей академической системе. Чан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не гнева. Нет. Адреналина. — Мистер Чхве, — его голос стал на градус холоднее. — Цитировать личную переписку автора, вне контекста его публичных работ, — это демагогия, а не анализ. — А разве истина не рождается в споре между публичным и личным? — парировал Хансоль, его глаза, темные и насмешливые, прищурены. — Или мы, профессор, должны слепо поклоняться канону? В аудитории повисла тишина, полная недоумения и тайного восторга. Студенты обожали, когда Хансоль доводил профессора Ли до кипения. Это было зрелищем. — Мой кабинет. После пар, — отчеканил Чан, с силой закрывая лекцию. — Мы обсудим ваши… методологические подходы.                     

***

                     Кабинет Чана был его крепостью. Книги от пола до потолка, пахло старым пергаментом, кофе и его собственным, сдержанным ароматом — кедрового дерева и свежей типографской краски. Он стоял у окна, наблюдая, как студенты рассыпаются по осеннему двору, и пытался унять дрожь в пальцах. Дверь открылась без стука. — Вы звали, профессор? Хансоль вошел, как хозяин. Его взгляд скользнул по корешкам книг, по дипломам на стене, по самому Чану — оценивающе, бесцеремонно. — Закройте дверь, — не оборачиваясь, сказал Чан. — И сядьте. Хансоль послушался, но его поза на стуле была все той же — развязной, вызывающей. — Ну что, будем меня отчитывать? Грозиться отчислением? Или, может, признаете, что я прав? Чан медленно повернулся. Солнце, пробивавшееся сквозь окно, золотило его собственные, аккуратно уложенные волосы и выхватывало из полумрака насмешливую улыбку Хансоля. — Вы не правы, — тихо сказал Чан. — Вы наглы, самоуверенны и нарушаете все правила академического дискурса. — Правила созданы для посредственностей, профессор. А я, как и вы, как мне кажется, к таковым не относимся. Это был прямой удар. Точно рассчитанный. Хансоль видел его. Видел молодого, талантливого профессора, запертого в клетке условностей, и играл на этой струне. — Вы ничего обо мне не знаете, — голос Чана прозвучал опасным шепотом. — Знаю, — Хансоль откинулся на спинку стула. — Знаю, что вы защитились в двадцать пять. Знаю, что ваша диссертация о деконструкции романтического мифа в современной прозе была признана новаторской. И знаю, что вы читаете лекции так, будто вам снятся совсем другие сны. Чан сделал шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до метра. Напряжение стало осязаемым, как запах грозы. — Вы играете с огнем, мистер Чхве. — А вы боитесь обжечься, профессор Ли? Больше Чан не мог себя сдерживать. Он наклонился, его руки уперлись в подлокотники кресла, зажимая Хансоля в ловушку. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Чан чувствовал его дыхание — теплое, с легким привкусом мятной жвачки. — Я должен вас отчислить, — прошипел Чан, но в его глазах не было гнева. Был голод. — Но не сделаете этого, — без тени страха ответил Хансоль. Его взгляд скользнул по его губам. — Потому что я — единственный, кто заставляет вас чувствовать себя живым в этой затхлой башне из слоновой кости. Их первый поцелуй был битвой. Чан набросился на его губы с яростью, долго сдерживаемой страсти и яростного отрицания. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было наказание и присвоение. Его язык грубо вторгся в его рот, помечая, заявляя права. Хансоль ответил с той же дерзостью, его зубы кусали его губу, его пальцы впивались в его предплечья, чувствуя напряженные мускулы под рубашкой. Когда они оторвались, дыхание срывалось. — Доволен? — выдохнул Хансоль, его губы были опухшими и красными. — Доказал свою власть? — Это не власть, — хрипло проговорил Чан. — Это безумие. — А я обожаю безумие. Чан выпрямился, его грудь вздымалась. Он смотрел на Хансоля — на его растрепанные волосы, на вызывающий блеск в глазах, на ту самую, чертову ухмылку, что сводила его с ума с первого дня. — Встань. Хансоль подчинился. Он был высоким, но Чан, с его широкими плечами и спортивной фигурой, все еще доминировал физически. — Ты такой наглый, — прошептал Чан, его руки скользнули по бокам Хансоля, ощущая его стройное, но сильное тело под тонкой тканью худи. — Такой самоуверенный на лекциях. А сейчас? Что ты сейчас чувствуешь? — Я чувствую, как ты дрожишь, профессор, — Хансоль притянул его ближе, его губы оказались у его уха. — И мне это нравится. Чан издал нечто среднее между стоном и рычанием. Он развернул Хансоля и прижал его к корешкам книг на ближайшей полке. Пыль взметнулась в воздух. — Молчи. Ты сегодня и так сказал достаточно. Он не стал раздевать его полностью. Он лишь расстегнул его джинсы и стащил их вместе с трусами до колен. Свои он лишь расстегнул, освобождая напряженную плоть. В кабинете не было лубриканта, но Чан, не задумываясь, плюнул в ладонь и смазал свой член и вход Чхве грубо, по-животному. — Профессор, как неприлично, — прошептал Хансоль, но его голос дрожал от возбуждения. — Заткнись, — приказал Чан и, приподняв его за бедра, вошел в него одним резким, безжалостным движением. Хансоль вскрикнул, его пальцы впились в корешки книг, срывая их с полки. Боль была острой, обжигающей, но почти сразу ее поглотила волна невыразимого наслаждения. Чан держал его на весу, его мускулистые руки легко удерживали вес студента. Он двигался с силой, которую больше не мог сдерживать. Каждый толчок вгонял Хансоля в книжные полки, заставляя те скрипеть и осыпать их старыми страницами. — Вот кто ты на самом деле, — рычал Чан ему в ухо, его губы обжигали кожу на его шее. — Не наглый гений. А просто мой. Мой непослушный, дерзкий студент. Скажи это. Хансоль молчал, стиснув зубы, наслаждаясь этим унизительным, божественным ощущением полной потери контроля. — Скажи! — Чан вогнал в него свой член еще глубже, и Хансоль не выдержал. — Я твой! — это был стон, полный ярости и капитуляции. — Еще. Громче. — Я твой! Твой, профессор! Чан наклонился, прижимаясь грудью к его спине, его зубы сомкнулись на его плече, оставляя метки. Его движения стали хаотичными, животными. Они двигались в унисон, их тела были мокрыми от пота, воздух был наполнен запахом секса, пыли и греха. — Ты сильный… — задыхаясь, прошептал Хансоль. — Я всегда… хотел это почувствовать… Эта похвала, вырванная у него в такой момент, стала для Чана последней каплей. Оргазм накатил на него волной, мучительной и освобождающей. Он издал низкий, гортанный стон и излился в него, заполняя его горячей жидкостью. Хансоль, почувствовав его спазмы, кончил сам, его семя брызнуло на старые экземпляры. Они замерли. Дыхание было тяжелым. Чан медленно опустил его на ноги. Хансоль стоял, дрожа, прислонившись к полке, его джинсы все еще были спущены. Чан отошел на шаг, поправляя одежду. Его лицо было маской. Маской профессора, который только что переступил все мыслимые границы. — Иди, — сказал он, не глядя на него. — И… будь на следующей лекции. Вовремя. Хансоль, все еще пытаясь отдышаться, медленно подтянул одежду. Он подошел к двери, но на пороге обернулся. Его ухмылка вернулась, но теперь в ней была новая, интимная нотка. — Не волнуйтесь, профессор, — сказал он. — Я буду. Мне интересно, какую тему мы будем «разбирать» в следующий раз. Он вышел, закрыв дверь. Чан остался один в своем кабинете, пахнущем теперь не только книгами, но и ими обоими. Он подошел к окну. Хансоль вышел во двор, его походка была чуть неуверенной. Он не оглянулся. Чан провел рукой по лицу. Он должен был чувствовать ужас, раскаяние. Но он чувствовал только одно — животное, первобытное удовлетворение. И предвкушение. Предвкушение следующей лекции. Следующей дуэли. Следующего падения. Он поднял с пола книгу, упавшую во время их схватки. Это был томик «Сакуры в снегу». Он открыл его на той самой странице, о которой спорили. Ирония была горькой и сладкой одновременно. Финал был не в отчислении, не в раскаянии, а в тихом, обоюдном понимании, что игра только началась. И что ни один из них не хочет, чтобы она заканчивалась. Их история была запретным плодом, и они уже откусили его. И он был сладок.                     

***