Мигрень

Нова выбирается из душа, когда Рим давно тонет в глубоком вечере, уже переходящим в ночь. В этот раз она вернулась домой позже обычного — случилось нападение вампиров на высланный отряд разведчиков. Благо, обошлось без потерь. Порой у Новы кончаются силы и терпение — кажется, будто война бесконечна, и не будет им никогда покоя. Устало поведя плечами, Нова босиком заходит в комнату, однако останавливается на пороге. В помещении разливается тусклый тёплый свет прикроватной лампы, освещая бортик детской кроватки — там уже спит крошка Кьяра, заботливо и терпеливо уложенная своим новообретённым папой. Сам же папа сидит неподалёку на стуле, и именно его вид вынуждает Нову замереть на входе. Подавшись вперёд, Ренато прячет лицо в ладонях, локтями упираясь в расставленые колени. От его силуэта у Новы ноет сердце — какой он усталый и вымотанный. Сейчас он мучится мигренью, и ей достаточно одного взгляда, чтобы это уловить. Головная боль стала для супруга постоянным спутником — настолько, что он уже привык её не замечать, — однако порой обостряется. Причин для обострений стало больше: маленький ребёнок часто плачет, и даже нанятая Веспер няня, что следит за Кьярой днём, пока родители трудятся на благо мира, не спасает новоиспечённых родителей. В это мгновение Ренато выглядит так понуро, так устало, будто вся тяжесть мира и войны давит на его плечи. Нова делает тихий шаг назад — и скрывается в коридоре, уходя на кухню. Там она заботливо наливает ромашковый чай. Тёплый пар приятно касается пальцев, когда она несёт кружку в комнату. Заодно берёт с собой бутылёк с лёгким отваром от Хорхе, который, обретя в лице Ренато диковинного подопытного, нашёл ещё несколько комбинаций для облегчения лименалитской участи — более безобидных и безопасных. На вкус ужасно, зато без побочек. Ренато не реагирует на её появление и не шевелится — разве что изредка круговыми движениями пальцами разглаживает ноющие виски. По тому, как он вздрагивает, когда Нова, остановившись рядом, мягко касается его плеча, она понимает, что он и вовсе не заметил её приход: мысленно наверняка пересчитывал звучащие в голове голоса, пытаясь определить, появились ли новые. По его словам, они появлялись чуть ли не каждый день, присоединяясь к уже имеющейся какофонии шёпота и редких воплей. Далеко не каждая душа после смерти человека становится неупокоенной — а потому такое стабильное увеличение количества несчастных вызывало ужас, ведь то были лишь единицы среди всех погибающих в этой войне. Раньше Ренато казалось, быть лименалитом — уже испытание, пока он не попал в ад: быть лименалитом во время войны. Ходить рука об руку со смертью... мучительно, когда смерть теперь полноправная владелица положения. — Чш-ш, — шепчет Нова, когда Ренато дёргается от её прикосновения. Он поднимает голову, поначалу растерянно оглядывая пришедшую жену. — О... Прости, мой свет, — улыбается он измученно. — Не заметил. Нова, возвышаясь над ним, свободной рукой касается его лица. Аккуратно и нежно оглаживает линию скулы и челюсти, проводит по веснушкам, осторожно и невесомо касается едва заметных морщинок-лучиков у уголка глаза. И всё внутри неё сводит от любви и тягучей тоски: о, её милый и нежный, храбрый и стойкий Ренато, на чью долю выпало слишком много для столь чистой и светлой души. Не место ему во всём... этом. Периодически к Нове возвращались мысли всё бросить — и пусть всё катится ко всем чертям. Однако она смотрела на своего мужа и понимала, что желание сделать всё возможное, чтобы этот человек не жил в войне, сильнее усталости. А теперь у неё сожжены для бегства все мосты — теперь у них дочь, и они оба сделают всё возможное, чтобы она, рождённая в войне, смогла в будущем жить в мире. — Больно? — спрашивает тихо Нова, большим пальцем гладя мужа по щеке. Хочет узнать, накрыл ли его особо острый приступ головной боли — тогда нужен будет более крепкий отвар. Он улыбается с печалью, ластится к её ладони. — Привычно. От этого ответа только тяжелее. Не больно — привычно больно. И это «привычно» царапает сердце сильнее простого «да». Нова тянется к карману лёгкого халата, достаёт небольшой бутылёк с отваром от Хорхе. Комбинация для облегчения повседневных симптомов. — Пил? — спрашивает она, на что Ренато слабо качает головой, словно любое движение распаляет давящую боль в висках. — Почему? — Привычка, наверное, — жмёт Ренато плечами и усмехается. — Никак не привыкну, что теперь их можно пить всегда. Раньше так было нельзя. И были побочки. Хах, что бы я делал без Хорхе... Нова отдаёт ему бутылёк, и он вертит его в руке, смотря через его стекло на прикроватную лампу. Свет делает отвар внутри практически янтарным, с маленькими плавающими частичками каких-то растений. Ренато чуть морщится. — Правда, надеюсь, скоро он придумает, как делать их менее... м-м... — мнётся он, подбирая более мягкое выражение. Нова с лёгким ехидством щурится. — Как есть говори. — Отвратительными на вкус, — вздыхает Ренато и посмеивается. — Нет, ну правда, это ужасно. Если бы не знал, что оно помогает, подумал бы, что это отрава и я умру через пару минут. Нова негромко хмыкает, наблюдая, как муж, помедлив перед глотком пару секунд, одним махом опустошает небольшой бутылёк и тут же кривится. — Бе, — передёргивает его. Нова передаёт ему кружку с ромашковым чаем. — Спасибо, мой свет. Ренато отпивает немного, стремясь перебить противный вкус отвара, и обхватывает кружку руками, словно грея ладони. И замирает, когда Нова тихо обходит его, останавливаясь позади. — Что ты?.. Ох... — вырывается у него вздох, когда женские пальцы осторожно ложатся на его виски. Нова мягко массирует их круговыми движениями, переходит на затылок, зарываясь в мягкие волосы. Изредка спускается ладонями по шее к плечам и обратно, касается за ушами. С приятным облегчением Ренато закрывает глаза, а затем медленно откидывает голову назад, касаясь затылком спинки стула. Мягкие, полные нежной заботы движения постепенно расслабляют его — и будто бы гудеть в ушах перестаёт быстрее обычного. Убаюканный женскими пальцами, Ренато выдыхает с долгожданным умиротворением. Дыхание его становится легче, разглаживаются болезненные морщинки на лбу и между бровей, и он полностью отдаётся любимым рукам. Нова специально узнавала, как лучше делать массаж от головной боли. Вытрясла с Хорхе все советы, несмотря на его бухтение «вообще-то я травник, а не массажист». Читала об этом. И радуется сейчас, что у Ренато нет острого приступа — иначе делать подобное было бы нельзя. Начиная с лёгких поглаживаний, постепенно снимает мышечное напряжение. Скользит ладонями от шеи выше, пальцами растирает затылок, переходит к вискам и касается между бровей. Удовлетворённо замечает, как становится ровным и лёгким дыхание мужа, как расслабляется его лицо. Спустя какое-то время Ренато открывает глаза. Запрокинув голову, смотрит на неё снизу вверх — так любяще и умиротворённо, что у Новы разливается тепло по телу, успокаивая ноющее сердце. Внутри тонко, хрустально звенит всепоглощающее чувство щемящей нежности. Как же ей хочется беречь этого человека. Нова склоняется к его лицу — Ренато довольно щурится, когда она целует его в лоб. Потом улыбается поцелую в нос. Однако когда Нова тянется к его губам, он, к удивлению жены, отворачивается. — Отвар на вкус противный, — говорит он тихо. — Не хочу, чтобы ты его... Договорить она ему не даёт. Осторожно, но бескомпромиссно берёт за подбородок, поворачивая к себе, и приникает к его губам в настойчивом и глубоком поцелуе. Глубоком — назло ему, хотя сначала собиралась просто нежно чмокнуть. Ренато от такого напора оторопело замирает, однако затем смиренно расслабляется, впуская её в свой рот. Поза не особо удобна — Нова и не помнит, целовала ли она его когда-нибудь в таком положении, склоняясь со спины над его запрокинутой головой, однако отрываться от него не спешит. Касается его языка своим, слышит его вздох, чувствует лёгкую вибрацию на своих губах от его тихого-тихого стона. Свисающие пряди её волос укрывают его от тёплого света лампы, щекочат виски. Когда она отстраняется от него, он смотрит на неё с опьянённой улыбкой. Шепчет: — Упрямица. — Тебе под стать, — улыбается Нова ему в ответ. — Если я хочу целоваться, никакие отвары мне не помешают. — Она смакует оставшийся привкус на своём языке. — И, чтоб ты знал, я от Хорхе пила шедевры на вкус и похуже. — Бедная моя, — говорит Ренато, протягивая руку и гладя её по щеке тёплой ладонью, нагретой от кружки. Смеётся тихо-тихо: — Какую дрянь приходилось пробовать моей несчастной жене. — Жена у тебя не несчастная, — заявляет Нова, целует его вновь, а потом берёт за руку. — Пойдём. Может, поспишь немного. Пока наша громкая синьора не проснулась. Ренато встаёт и допивает ромашковый чай, пока Нова останавливается у детской кроватки, оперевшись осторожно на её бортик. Она смотрит на маленькое, прочно пробравшееся в их сердца существо. Она смотрит на спящую... дочь? Да, именно дочь — и всё ещё с непривычки у Новы стучит быстрее сердце в ответ на это обращение. Она не предполагала, что станет матерью так скоро и внезапно. Впрочем, когда-то венчаться с бывшим священником она тоже не планировала, но жизнь всегда её удивляет неожиданностью своих поворотов. Крошка Кьяра мирно сопит в кроватке, во сне посасывая большой палец своей маленькой ручки. Нова тонет в тягучих размышлениях — и вздрагивает, когда рука мужа мягко ложится на талию. — Хм, — Ренато улыбается, наблюдая за тем, как Нова смотрит на Кьяру. — О чём думаешь? Нова поначалу молчит. О своём отце, о маленькой себе — о том, что, хоть он и любил её, она так и не получила в полной мере отцовской любви и заботы. О том, как похожи они с Кьярой, и как она рада, что Кьяра не столкнётся с тем, что было с ней. О том, как Ренато в своей вере был похож на Бароне — и в этой же вере и любви настолько же от него отличался. Там, где отец своей верой всё рушил, Ренато строил нечто прекрасное. И попавшая к нему в руки маленькая девочка получит всё то, чего не дождалась когда-то Нова. Вместо всего этого она лишь с улыбкой отвечает: — О том, как тебе идёт быть папой. И он знает, какое колоссальное значение имеют для неё эти слова. — А ты прекрасная мама, мой свет, — говорит тихо Ренато, и Нова вздрагивает — всегда как в первый раз. Мама. Подумать только, она мама... Такое слово, на протяжении всей жизни для неё настолько далёкое. А теперь она сама ею стала. — Я знаю, что ты всё ещё сомневаешься в этом. Поверь мне, Нова. Он целует её в висок, и какое-то время они молча стоят над детской кроваткой. У маленькой Кьяры есть два хранителя — два стража её сна. Они сделают всё, чтобы ей не было страшно. Нова увлекает мужа за собой. Устраивается на кровати в подушках и протягивает приглашающе руки. Ренато медлит несколько мгновений у края постели, с улыбкой обласкивая её глазами, а после присоединяется к ней. Матрас прогибается под весом их тел, когда он устраивается на её груди, ухом прижимаясь к месту бьющегося под рёбрами сердца. Нова довольно оплетает его ногами и руками, заключая в мягкий кокон, и напоследок дёргает за край одеяла, укрывая их обоих. В вязком полумраке и тусклом свете прикроватной лампы они ютятся в своём крохотном мирке, слушая друг друга и тихое сопение из детской колыбели. Нова пальцами перебирает мягкие волосы на макушке мужа. С особой нежностью касается той самой седой пряди — белёсые волосы за это время отросли до кончиков. Безмолвное напоминание. И такое же безмолвное подтверждение его стойкости. Ренато тем временем, прикрыв глаза, слушает её пульс, пригревшись на груди. — Знаешь... — шепчет Нова тихо-тихо спустя несколько минут. Делает паузу, пытаясь понять, не уснул ли муж. Тот отзывается: — М? — Когда всё это закончится, давай переедем в дом? Где-нибудь на окраине города. Ренато хмыкает. Эта идея ему по душе. — Без соседей сверху и снизу? — улыбается он, не открывая глаз. — Угу, — сопит Нова, вспоминая недовольно, как соседи сверху затопили их в первый же месяц после заселения. — Кьяра подрастёт — точно бухтеть начнут, что мы слишком шумные. Да и тебе подальше от центра будет... потише, наверное? Ренато кивает. — Мне нравится, — шепчет он, чуть ворочается и целует смазанно жену в ключицу. Затем укладывается обратно. — Будет небольшой сад... — Нова недолго молчит, потом щурится хитро и добавляет: — Курятник... От последнего слова Ренато, до этого умиротворённо представляющий себе вид их воображаемого жилища, вздрагивает и хмурится. — Нет уж, — ворчит он, недовольно взглянув в её ехидное лицо. — Что угодно, мой свет, но никаких курятников в нашем доме не будет. — А если я очень захочу? — елейным голоском спрашивает Нова, похлопав ресницами. — Нова, — бурчит Ренато сердито. — Не замечал у тебя тяги к курицам. Хоть слона заводи, но не этих исчадий ада. У Новы не получается сдержаться — она прыскает со смеху. — Смешно ей, — фыркает Ренато, пряча улыбку. Пользуясь своим положением, он легко пощипывает её за бок — Нова тут же ахает, затыкает себе рот и дёргается, пытаясь спасаться, однако не может выкарабкаться из-под придавившего её к матрасу мужа. Мычит протестующе, боясь разбудить Кьяру, но щипки продолжаются — Ренато не собирается отпускать её так просто. Пальцы его ощутимо скользят по её бокам, пока Нова без толку извивается, силясь выбраться. — Смеётся она!Бесстыжая, тебе курятник дороже мужа? А, мой свет? И они уже вдвоём срываются на сдавленное хихиканье. — Это я бесстыжая? Ты сейчас воспользовался моим беззащитным положением! Нова слегка подпихивает его в плечо. Ренато только обнимает её крепче, целует в шею в качестве извинений. — Мало, — заявляет Нова, и он со смешком целует её ещё несколько раз, пока она не сдаётся: — Ладно, так уж и быть. Муж мне дороже курятника. — Вы так великодушны, синьора, — шепчет Ренато так же дурашливо, однако потом добавляет уже другим тоном: — Синьора Бернарди. От того, сколько удовольствия сквозит в его голосе, Нове и самой становится тепло и приятно. Обнявшись, они затихают под одеялом. — Но да... Кьяре в доме будет лучше, — задумчиво говорит Ренато. — Просторнее. Наверное, и свободнее... Около минуты Нова молчит, вновь перебирая на его макушке пряди волос. — Может, не только Кьяре, — вдруг говорит она едва слышно. Однако Ренато различает эти слова и замирает под её руками. Кажется, даже дыхание задерживает. Потом чуть шевелится, осторожно заглядывая в лицо жены в попытке найти подтверждение, что он понял её правильно. Что ничего не надумал на ровном месте. Он ищет в её глазах ответ на свой немой вопрос — и сталкивается со взглядом таким неописуемым, какой может быть только у человека, раздумывающего о новой жизни. Маленькой новой жизни. Такой далёкой, остающейся на уровне мечты — однако Нова впервые говорит об этом так. Не как о чём-то эфемерном и недосягаемом, а как о том, что хочет видеть в своём будущем. В их будущем. Нова знает, что Ренато всё понял правильно. Они оба молчат, храня этот хрупкий момент, в котором слова не нужны. Их опутало странное, тихое оцепенение. Разлившуюся трепетную тишину прерывает мычание Кьяры, донёсшееся из кроватки. Нова и Ренато переводят туда взгляды и выжидают. Стоит сопению продолжиться, они вздыхают с облегчением — дочь всё ещё спит. Ренато вновь устраивается на груди Новы, однако потом вслепую находит её руку, берёт в свою и подносит к губам. Целует — медленно, долго, несколько раз, и сколько в этом жесте любви, уважения и бережности. Это умиротворение кажется таким... драгоценным среди царящего вокруг хаоса. Светлые моменты на фоне войны сияют ещё ярче. Они совсем затихают. — А ещё, — говорит Ренато сонно спустя несколько минут молчания, — я обязательно отвезу тебя в Амстердам, мой свет. В наш медовый месяц. Про Амстердам она сказала ему недавно — он не забыл и не забудет. До этого так далеко и нужно ещё со стольким справиться. Разобраться с войной, уберечь друг друга и Кьяру... Но всё это будет. И конец войны, и медовый месяц в Амстердаме. И дом с небольшим садом, в котором будет резвиться Кьяра. И не только Кьяра. А пока они ютятся в родных объятиях, спасаясь от мигрени, усталости и разрухи.