Жемчуг речной

      — Прости, о чём ты меня просишь? — Джон оставил смотреть за проходящими в обе стороны гуляющими и медленно повернулся к Дайану. Повернулся не только лицом, но и корпусом для верности.       Дайан нетерпеливо двинул ресницами и в пику Джону отвернулся. Впрочем, ещё и для того, чтобы избежать первой неловкости, которая точно бы возникла, стоило встретиться с мало что выражающим светлым взглядом Джона. Ладно, это он просто умел так смотреть, будто ничего не чувствовал и не думал. Воспитание и выдержка помогали. Дайан знал, что на самом деле Джон и чувствовал, и представлял, и строил планы наравне со всеми прочими. Как и знал, что смысл короткой и внезапной просьбы, обронённой Дайаном, до Джона дошёл мгновенно. Наверное, ещё до того, как Джон чуть крепче сжал кожаными перчатками ограждение парапета набережной и развернулся глянуть на Дайана.       И боги, это «прости, о чём ты меня просишь?» было сказано всецело для того, чтобы Дайан вскипел ещё хлеще, чем с ним уже происходило.       Дайан не повернулся, потому что смотреть в ледяные глаза сил ещё не находилось, быстро сжал губы, но ответил:       — Ты меня слышал.       — Точно, но повтори. Просьба такая, что малейшее непонимание обернётся для тебя очень, очень плохо.       Смотреть в ледяные глаза пришлось, но перед этим Дайан глубоко вдохнул, развёл плечи и уже не в первый раз покрыл херами и свою избирательную память, и свою неспособность научиться игнорировать подачи Джона, если касалось интима, и свою, как Дайану казалось, мягкотелость. А как иначе он мог охарактеризовать реакцию, что накрыла его после брошенного Джоном между делом «Хочешь врезать мне? Устроим игрушку с принуждением. Или изнасилование с сопротивлением. Этого мы ещё не делали…»? Да, они оба в тот момент сдержанно и не повышая голоса, потому что под ногами тёрлась гикающая двойня, ссорились. Да, Джон, всего скорее, сказал это только для того, чтобы вывести Дайана из равновесия. Казалось, куда уж больше, ведь Дайан только что сообразил, что не пил контрацептивов и что именно Джон не напомнил этого делать. Просто использовал некупированную фертильность Дайана и молчал. И да, тогда Дайан Джона ударил, пригрозив лишить вообще какой-либо близости.       Ладно, всё было в пылу ссоры и с тех пор Дайан угроз насчёт «лишить вообще какой-либо близости» не выполнил. Впрочем, он об этом хорошо помнил и индульгенций себе не выписывал. Как помнил и о…       Вот это и было мягкотелостью, считал Дайан. Сказанное Джоном преследовало. Дайан не хотел слова Джона помнить, о них думать и отмахивался от живого и беспринципного воображения, которое словно ополчилось и забрасывало садистичными картинками с вечера до утра. («Потому что нельзя так любить мужика», — выговаривал себе Дайан.) Режим агрессивной эротической спам-атаки длился несколько недель. Дайан вымотался. Он не фигурально, а буквально кипел. И вот сейчас этот метафоричный кипяток выплеснулся на Джона.       — Я сказал, чтобы ты меня изнасиловал.       Джон оттолкнулся от ограждения, обошёл Дайана, становясь ровно перед ним и заслоняя от прохожих.       Дайан продолжил сидеть на парапете набережной Пир Хэд, только пришлось чуть запрокинуть лицо, чтобы не выпустить из поля зрения вставшего в рост Джона.       Джон смотрел. И одновременно с этим прикуривал, щурился, выпускал дым и убирал зажигалку и сигареты в карман пальто. Вдоволь на Дайана насмотревшись и наверняка оставшись довольным тем, что тот наконец-то не старается увести взгляд, Джон выдал:       — Я понял, у тебя вот-вот течка.       Дайан фыркнул:       — Не из-за этого. Моя просьба никак с течкой не связана.       — Да ну? — Джон максимально выпрямился, и струя сигаретного дыма ушла вверх. — Ты просишь тебя изнасиловать. По мне, так это в её духе.       Дайан растёр ладонями лицо, встал и отказался:       — Не из-за этого. Просто фантазия.       — Твоя прелестная фантазия про то, что вообще хочешь изнасилования или конкретно обо мне?       — Только услышь себя, — Дайан ткнул Джона ладонью в грудь, негодующе отпихивая. Процедил: — Есть вероятность, что ты согласишься играть роль какого постороннего насильника, который ебёт меня? Ты? Твоё чувство ревности способно на такое великодушие?       Джон молча стерпел ладонь, справедливую издёвку и камень в свой огород.       — Конечно фантазия о тебе, Джон, — Дайан отобрал почти скуренную сигарету и вытянул последнюю долгую затяжку. — Не заставляй меня повторять это в третий раз или просить снова. Уверен, ты справишься.       Дайан выкинул окурок в ведро для смёта и понял, что Джон до сих пор молчит, поэтому снова ткнул в тигра зажжённой веткой.       — Не говори, что за долгую жизнь человека и вампира не было никого, кто бы просил тебя о подобном.       — Таких не было.       Дайану показалось, что Джон вот-вот улыбнётся, но не случилось.       — Тогда ты сам разве никогда не хотел… Ну, не пытался…       Джон несколько секунд молча смотрел на стальные воды Мёрси, после чего Дайан едва ли не опешил:       — Ты молчишь, потому что да? Пытался?       — Я молчу, потому что вспоминал, — холодно ответил Джон. — И нет, не хотел и не пытался.       — Все «нет» ты понимал как «нет»?       — Вот ты сегодня заведённый, Дайан, — Джон наконец позволил себе прикосновение на людях, ухватил за локоть и подволок Дайана близко, чтобы можно было говорить на ухо. — Не все «нет» я понимал как «нет». Но обычно в таких спорных случаях ясность вносили несколько пощёчин подряд. Становилось очевидным, что дама настойчиво против.       Дайан крутанул головой:       — То есть моё поведение укладывалось в твою систему явного согласия?       — Полностью, — Джон локтя не выпускал. — Ты и мисс Викки ограничились одной.       Дайану снова пришлось помотреть в ледяные глаза:       — Ты поступал так с мисс Викки?       — Я попытался. Всего лишь раз, за что и поплатился. В ту ночь я умер, потому что не знал, кем она была на самом деле. Впрочем, кто на самом деле ты — для меня тоже пока неясно, — Джон наконец Дайана выпустил. И наблюдая, как тот приводит в порядок скрученный в хватке рукав и растрепавшиеся на ветру волосы, уточнил: — Ты придумал стоп-слово?       — Ты согласен? — ушёл от ответа Дайан.       — Если хочет мистер Сойер, у меня нет права ему отказать.

***

      Джон не искажал правды, не преуменьшал и не преувеличивал. Насилие сопровождало его по долгу службы в арми её величества, а между делом прибавилось того, которое было продиктовано жаждой крови. Долг и жажда заставляли убивать, но убивал Джон и не по необходимости. И убивал много: дуэли, выпитые до дна назло семье и попавшие под руку бедняги, Бауэр и его «Золотая гордость»… Но всё это ведь было совсем не тем, о чём просил Дайан.       Дайан хотел сдвинуть установленные Джоном границы в сексе. Допустим, сейчас был непростой период отношений. После Лугнасада в «Потеющем и грязном» Дайан запросил об обращении, на которое Джон не соглашался ни в какую. Это создавало определённое напряжение. Джон чуть ли не физически чувствовал, как Дайан ждёт от него капитуляции.       Сегодня Дайан выдал новое требование. Возможно, в лаконичном «изнасилуй меня» не было подвоха, а было оно тем, чем и звучало. Возможно, всё было логичным и закономерным: сколько Джон помнил, секс у них всегда был на очень зыбкой грани между страстью и насилием, так что Дайан мог просто созреть для пойти дальше. Но грань точно была. Джон за этим следил. Он хотел видеть на лице Дайана не страх и отвращение, а что видел до сих пор. В Элэй Дайан позволил себя пить. Эти несколько глотков были тем, что говорило Джону правду об истинном согласии Дайана, даже когда тот отбивался в арендованном «крайслере» у выставочной галереи Сьюзан Хоуп.       Да, возможно, что Дайан не старался отвлечь от просьбы обратить его в вампира, подкинув идею с изнасилованием, и подвоха в самом деле не было. Возможно, ему просто перестало хватать выверенной жёсткости Джона и его зубов. В конце концов, согласись Джон, любой причинённый Дайану вред было бы можно исправить кровью вампира.       Любой вред…       — Ты же понимаешь, что я не стану тебя слушать. Никаких «Джон, пожалуйста» и «Джон, прекрати». Ты понимаешь? — предупредил Джон.       — Я надеюсь.       И Джону показалось, что в ответе Дайана сквозит ничем не оправданное легкомыслие.       Джон снова достал сигарету. Пока курил, Дайан несколько раз сигарету забирал и, затянувшись, возвращал. Между этим определился со стоп-словом. Джон коротко улыбнулся, пообещав запомнить.       — Что ты молчать не станешь, я знаю, но ты хочешь слышать меня?       Дайан нахмурился:       — А ты сможешь молчать?       — Вообще не произносить ни слова? — Джон двинул бровью. — Запросто.

***

      Бросить Джону огромный такой крючок и надеяться, что желаемое появится само собою и из ничего? Всегда срабатывало, если речь шла о желаниях Дайана Сойера. С одной стороны, проблематично, когда у твоего мужа идеализация контроля. Очень. Именно из-за этого Дайан, обнаружив манипуляции со своей омежьей фертильностью, ссорился с Джоном в ночном саду; ссорился и из-за букета роз «Марсель Пагноль» — отступных и реверанса Джона, после которых Дайан узнал, что Джон разрешил миледи загнать Палату лордов в метафоричный угол, используя смертельный механизм заклинания Разумное решение; ссорился и из-за того, что настоящую расстановку сил и позиций в противостоянии с бывшим сюзереном Ливерпуля от Дайана скрыли (конечно же, по распоряжению Джона), дав ему вдоволь бояться, беситься и тосковать. И, когда всё прояснилось, почувствовать себя полным дураком. Полным влюблённым дураком, если что. Впрочем, тут уж не в одного Джона, а вообще во весь лён. И кроме крупных ссор сколько было претензий по мелочи… Да, очень проблематично, когда у твоего мужа пунктик на контроле.       Но была и другая сторона, которая, словно адвокат дьявола, напоминала, что Джон вообще ничего не забывал, не выпускал из внимания и не игнорировал, если дело касалось того же Дайана и его потребностей. С Джоном было надёжно, безопасно, стабильно и конкретно. Никаких пресловутых эмоциональных качелей, чем Дайан даже гордился, понимая уже такое положение вещей как огромный плюс.       Так что можно было заикнуться об изнасиловании и легкомысленно пустить всё на самотёк. Забыть о просьбе напрочь, конечно же, не получалось: слишком возбуждающим и тревожным действием над воображением Дайана обладала фантазия. Но не давать себе вязнуть в жестоких и испепеляющих картинках, что изводили, пока Дайан не дал Джону отмашку, уже было можно. К тому же полностью оправдывало себя утверждение, что только у бездельника есть возможность вариться в мыслях и эмоциях, а у человека занятого львиная доля внимания сосредоточена на делах, семье и заботах о ней. Вариться в мыслях и эмоциях было просто-напросто некогда.

***

      Двойню оставили на Колледж-Лейн, после чего Джон высадил Дайана на Виктория-Стрит и, сославшись на дела в Городской ратуше, уехал с Милднайтами.       Дайан проводил взглядом красные габаритные огни, отомкнул дверь. В доме было тихо. Впрочем, это была не та тишина, что говорила об одиночестве и пустоте. Эта тишина была обещанием редкого уединения и времени только для себя.       Дайан оставил на крючке вешалки ветровку и скинул кеды, попутно вспоминая, что в доме на Розенкранц-Авеню, где одна за другой появлялись младшие сёстры, тишины, уединения и времени для себя отродясь не было. Как, впрочем, и тогда, когда Дайан проводил время в лёне. А тем более тишина, уединение и время для себя стали малодостижимы, когда Дайан стал отцом: в доме выли, кряхтели и гикали на все младенческие тональности, распоряжалась, когда удавалось в дом проникнуть, Ялу, отрывисто и чётко командовал Джон, гудели Милднайты и сладко звучали миледи. Даже пару раз бывала мисс Викки. Иногда шумели разом, иногда по очереди.       Так что сейчас Дайан с небывалым удовольствием прошёл по обоим затихшим этажам, молчаливой детской, убрал в кухне, что осталось не убранным перед отъездом на Колледж-Лейн, унёс к бакам разобранный по мешкам мусор, выкурил на крыльце сигарету и собрался в душ.       От этого он тоже планировал получить удовольствие, потому что принимать душ, пока Риган и Элиза в детской — это совсем не то, когда они далеко и под неусыпным присмотром Кота и Ялу. Никакой пресловутой душевой паранойи, над которой иронизировали все родители и которая, стоит закрыть дверь ванной и пустить воду, утверждала, что дети ревут, или покалечились, застряв головами между прутьев кроватки, или даже задыхаются, подавившись отгрызенным кончиком силиконовой пустышки. Можно было быть уверенным, что у тебя есть право полностью вымыть из волос шампунь и что пять минут, что ты проведёшь под шумящей душевой лейкой, не станут для твоего потомства смертельно критичными. Поэтому Дайан простоял под горячей водой не пресловутые пять минут, а сколько душе было угодно. И обошёлся не только шампунем, но и кондиционером для волос, позволив себе не бегло отметить его нежный мандариновый аромат, но и сосредоточено им дышать.       Дайан даже пошёл дальше. Он не просто выскочил из-под воды, наскоро отерев по волосам полотенцем, зная, что в течение часа они высохнут сами, но высушил феном, потратив на это целых три минуты.       Сегодня Дайан не брал в ванную чистую одежду, чтобы быстро вытершись, так же быстро ту натянуть, потому что сегодня можно было неторопливо дойти до гардеробной и по-человечески и спокойно одеться.       Свернув шнур вокруг ручки умолкшего фена и оставив тот в корзине, Дайан оттолкнул дверь. Свет из ванной вытянутым прямоугольником упал на кровать, выхватывая из мрака спальни вытканные луны и созвездия покрывала, прикроватные тёмно-синий, теперь кажущийся почти чернильным коврик и незажжённый светильник.       На полпути к гардеробной Дайана стиснуло по поясу, дёрнуло влево и, развернув, бросило на стену. Он прижался к обойному шёлку лицом и грудью. Даже не прижался, ударился. Ощутимо так. И кромки зубов стукнули.       Среагировал Дайан предсказуемо — хотел выматериться, но произнёс только долгий «с-с-с», так и не ставший, чем стать собирался. Этому помешали. Рука на загривке стиснула так, что под ледяными пальцами произнести что-либо вообще оказалось невозможным, а сзади крепко прижало, и перспектива вдохнуть стала казаться весьма условной. Как и перспектива выдохнуть.       Безусловно, Дайан понял, что позади был Джон. Холод, тяжесть и парфюм от Диора были его. Рост и сдержанный выдох у виска тоже говорили, что позади Джон. Колено, вдавившееся между, тоже было коленом Джона. Осознание, что держит именно Джон и что вот-вот овладеет им именно Джон, зацепило и потянуло под пупком, а следом Дайан быстро-быстро задышал. Оказалось, вдыхать и выдыхать он ещё как может.       Вот только отстранённость, скупость и выверенность движений, так же их грубость Джону не принадлежали. Джон мог ограничивать, но сейчас к ограничению добавилась… боль? Позади был не тот Джон, с которым до сих пор Дайан был знаком и с которым приходилось иметь дело.       Дайана не гладили, с него не стягивали, с удовольствием выдыхая по коже, запах, как обычно бывало, и уж тем более никто не собирался дать ему времени, чтобы приготовиться пропустить в себя здоровый член.       Дайан почувствовал, как врезавшаяся в кожу пряжка ремня двинулась и щёлкнула, разошлась молния. Давить снизу стало чуть легче, но только на секунду и только для того, чтобы пугающе точно прижаться уже не к ягодицам, а между и к проходу. Он не успел ничего. Вообще ничего из того, что мог сделать: ни вспомнить, что нужно сказать, чтобы дурацкая фантазия закончилась, не начавшись; ни вспомнить, что именно нужно сказать; ни найти сил, чтобы из-под душащей руки вывернуться или хотя бы попытаться. Знание, что с ним случится и что он сам Джона к этому подтолкнул, оглушило и обернулось слабостью и дрожью.       Нет, Дайан не знал, каких в точности ощущений ждать. Откуда? Его никогда не насиловали, и именно поэтому фантазия о возможном насилии так Дайана заводила. Здесь всё было логично. Но что ощущения будут теми, которые ему не понравятся, он вдруг очень хорошо понял.       Разве что поздно, потому что раздирающий объём в заднице вспорол мгновенно. И он не замер (как бывало), что бы дало возможность приспособиться. Нет. Объём обернулся невыносимой глубиной, да такой, которой Дайан в себе не поверил.

***

      Ничего по-настоящему странного в просьбе Дайана не было. И они не были единственной парой, в которой один партнёр просил второго разыграть изнасилование. Как утверждала сующая везде нос статистика, каждый десятый нижний это представлял и от этого возбуждался. Джон понимал, что каждым десятым был тот, кому не доводилось через что подобной пройти на самом деле. Действительно сексуальное насилие пережившие выбирали вообще о таком не заикаться и до такого в сексе не доводить. И если избалованный вниманием Дайан был среди тех самых десятых, кто такой был Джон, чтобы Дайану отказать? Единственное, что Джон мог сделать, это отблагодарить судьбу за то, что его мужу не попалось ни одного козла, после встречи с которым восхитительная доверчивость Дайана Сойера оказалась бы для Джона совершенно недоступной и сломанной. Да, кто такой был Джон Сойер, чтобы отказать мужу в милом пустяке? Разве что Джон Сойер был тем, кто очень надеялся, что омежья физиология хоть как-то облегчит, что этот муж решил испытать.       Омежья физиология. Дайан всё настойчивее пах библейской святостью с тех пор, как на Пир Хэд огорошил Джона откровенной фантазией. И он становился горячее с каждым днём на две-три десятых. Вообще держать себя в руках и сохранять лицо в такие дни Джону было сложным… Но ко всем сложностям перед течкой Джон уже приспособился: перед ней и во время всё шло как по маслу (причём не фигурально). Новая же сложность фантазии с изнасилованием была в том, чтобы на время забыть о «делать Дайану хорошо» и «делать Дайану больно ровно настолько, чтобы тому опять же было хорошо». В идеале Дайану должно было стать просто очень больно.       И сделать Дайану больно должен был Джон.       Да ладно, Джон знал, что вообще не далеко ушёл от козлов, отсутствию которых в жизни Дайана радовался. Джон Сойер просто называл это иначе: настойчивостью. Разве не таким он был с Дайаном с первого вечера знакомства? Вот уж точно его мальчик с подобными Джону не сталкивался, иначе…       Дверь ванной открылась, и в прямоугольнике яркого света встал высокий силуэт. Неполностью стёртая вода бликовала на коже Дайана, и видимое тепло окутывало его, словно мокрое сияние. Дайан прижал ладони к щекам, а после протащил пальцами сквозь волосы. Выдохнул.       Джон знал, что в отличие от него самого Дайан ослеплён ограниченным ареалом света и окружавшей тьмой спальни. И Джона не видит.       Джон толкнул Дайана к стене. Услышал, как тот шоркнулся, цокнул зубами и хотел выматериться. Джон не дал: прижал телом и сдавил по загривку, чтобы не дёргался. Заставил Дайана расставить ноги. Едва удержался, чтобы не накрыть по заднице, не сжать, не привычно продавить пальцами и ввернуть, готовя к себе. Вместо этого Джон избавился от ремня и молнии.       Дайан дышал неровно и поверхностно, словно справлялся с тошнотой. Можно было чувствовать, что он вот-вот задрожит, но дрожь была, скорее, предчувствием, чем-то похожим на звучание высоковольтной линии электропередачи. Джон улавливал отблески возбуждения, радости и растерянности. Дайан очевидно терялся, сталкиваясь со знакомым, но совершенно иным. Не тем, к чему привык.       И действительно. Войти в него оказалось не так трудно, как было бы не в преддверии течки. В заднице у Дайана было туго и ошпаривающе горячо, но член прошёл, стоило продавить анус, скользко и едва ли не с треском. Джон не был уверен, что это не ощущение, а точно звук, потому что Дайан взвыл. Дёрнулся из-под душащей руки, уперся в стену ладонью и напряг плечо, чтобы выкрутиться. Джон снова не дал. Сместил пальцы с мокрой шеи, сжал волосы Дайана на затылке, заставил ещё раз шоркнуться по синему обойному шёлку. Упирающуюся ладонь Дайана от стены оторвал. Уже с локтем завернул за спину и заблокировал между собою и Дайаном.       Дайан больше не кричал, зато наконец проявилась дрожь. Она была сильной и походила на то, если бы он продолжал попытки освободиться. И если честно, Джон ждал, что Дайан его остановит, но этого не было, а напомнить Джон не мог: Дайан запретил говорить.       Джон сдвинулся и снова толкнулся глубже. Дайан зашипел. Потом обругал Джона сукой, снова закричал, но коротко и захлебнувшись воздухом, потому что Джон набрал нужные ему скорость и амплитуду. Он раз за разом проламывал Дайана, не встречая запрета и попадаясь в ловушку горячего и поплывшего скользкого. Ограниченный с обеих сторон стеной и тяжестью Джона Дайан не сопротивлялся. Джон выбивал из него короткие выдохи и полные боли стоны, но не услышал ни стоп-слова, ни даже милой сердцу ругани.       Было совершенно ясно, что без необходимости ласкать и заботиться об удовольствии Дайана просто его иметь займёт гораздо меньше времени, чем уходило обычно. И это, безусловно, было для Дайана удачей. Джон выпустил его волосы и бедро, за которое удерживал близко к себе, обнял, стиснул и прижался губами к мокрой и солёной коже щеки. Удовольствие было каким-то тёмным и тяжёлым, словно дублировало ощущение плотной сцепки и изматывающе долгих выплесков семени.       — Какого чёрта ты молчал? — раздражённо предъявил Джон, как только выровнял скачущее дыхание.       Дайан откинулся затылком Джону на плечо, сглотнул и после секундного молчания выдал неожиданное:       — И ведь ты меня любишь.       — Само собою, — огрызнулся Джон, разбираясь, так ли услышанное понял.       — А я люблю тебя, — словно намеренно путая, продолжал Дайан.       Хотя заподозрить его в намерении петлять с ответом сейчас было бы последним правильным. Уж больно он выглядел вымотанным, оглушённым и в край истерзанным. Единственное, на что Дайан сейчас был годен, это повести головой и позволить Джону лечь лицом в шею.       — А мне всё равно так, словно… Просто дерьмо.       До Джона дошло. Дайан простодушно удивлялся той катастрофе, с которой сталкивались действительно претерпевшие настоящее насилие.       — Так почему ты молчал? — дожал Джон.       — Не хотел, чтобы мысль романтизировать эту поебень когда-либо ещё пришла мне в голову, — мрачно объяснил Дайан. — Даже боль от твоих укусов рядом не стояла.       — Это потому что я тебя люблю, — с завуалированным подъёбом вернул Джон и только теперь сдвинулся, чтобы окончательно из Дайана выскользнуть.       Дайан охнул, зашипел, уперся рукой о стену, а второй схватил Джона за плечо:       — Блядский боже, да я с места не сойду.       Джон переждал хватку на руке и, пока Дайан выравнивал дыхание, поднёс к его лицу искусанное запястье. Дайан с выдохом облегчения слизал быстро кристаллизующуюся в пробитой клыками коже кровь, потянул долгим глотком и с благодарностью закинул руку Джону вокруг шеи.       — Позволь, я угадаю, — прижимаясь к Джону и струной вытягиваясь под его обласкивающей по спине рукой, прошептал Дайан, — ты хочешь извиниться.       — Я просто жажду извиниться, — принял подачу Джон.