Правила притяжения

Ли Феликс всегда был доволен своей жизнью. Идеальной, отполированной, как галька в ручье, жизнью. В ней было всё, что полагается иметь успешному молодому человеку: любящая, обеспеченная семья, преданные друзья, блестящие академические перспективы в стенах престижного университета. И, разумеется, безупречная внешность. Его красота была хрупкой и вызывающей. Волосы цвета спелой пшеницы (пусть и с помощью хорошего колориста), падающие на идеально очерченное личико с большими глазами и пухлыми губами — лицо, с которого рисовали бы херувимов. Невысокий рост, изящные плечи, узкая талия, которую так и хотелось обнять, и худые бёдра, с упорством и старанием обтянутые узкими джинсами или мягкими трикотажными брюками. Он был ходячей иллюстрацией к определению «омега» — изящный, притягательный, созданный, чтобы вызывать инстинктивное желание защитить и обладать. В этом и заключалась главная, фундаментальная трещина в его идеальном мире. Потому что Феликс был альфой. Это был не просто ярлык в медицинской карточке. Это была внутренняя буря, заключенная в фарфоровую куклу. Когда какой-нибудь зазнавшийся альфа пытался нахамить первокурснику, Феликс чувствовал, как по жилам разливается раскалённый металл, а в горле комом встаёт низкий, предупреждающий рык. Ему приходилось сжимать кулаки, чтобы не огрызнуться, не бросить вызов, не поставить наглеца на место. Его тело, такое хрупкое с виду, было накачано и готово к бою, который он никогда не позволял себе начать. Его запах — легкий, с оттенком ванили и свежескошенной травы — намеренно заглушался подавителями. Омеги, проходя мимо, иногда смотрели на него с немым вопросом и смущением, их инстинкты считывали что-то не то, а зрачки расширялись не от желания подчиниться, а от растерянности. Альфы же чувствовали в нём соперника, замаскированного под жертву, и их взгляды были полны не здорового интереса, а настороженности и неприятия. Он был волком в шкуре ягнёнка. Ошибкой природы, сидящей на лекции по квантовой физике и конспектирующей материал изящным почерком. И Феликс не то, чтобы сильно был недоволен всем этим. Нет. Его жизнь была удобной, предсказуемой и безопасной, но иногда, по вечерам, когда за окном гасло солнце и комната погружалась в синие сумерки, эта маска начинала невыносимо давить. Он сидел перед большим зеркалом в позолоченной раме, вглядываясь в свое ангельское отражение. Светлые пряди падали на лоб, огромные глаза казались еще больше в полумраке. И в эти тихие минуты он позволял себе ту единственную, запретную мысль: он хотел быть омегой. Не просто милым, безобидным альфой, которого все гладят по голове, а настоящим омегой. Из тех, за кем по пятам бегают ухажеры, чей смех заставляет сердца биться чаще, чей запах сводит с ума. Он представлял, как это — вызывать не настороженность в глазах других альф, а горячий, неподдельный интерес. Как это — чувствовать на себе взгляд, полный не соперничества, а желания. Он закрывал глаза, и его пальцы бессознательно сжимали край туалетного столика. Потому что за этим желанием пряталась вторая, куда более постыдная проблема. Та, о которой он не мог признаться даже самому себе в полной громкости. Феликса не интересовали омеги. Совсем. Он не чувствовал того позыва доминировать, защищать, присваивать, который, казалось, руководил каждым сверстником альфой. При виде хрупких, пахнущих цветами омег его душа оставалась спокойной. Никакого внутреннего рыка, никакого жара в крови. Лишь тихая, холодная вежливость. Его тянуло к другому. К тому, от чего должен был сжиматься в ярости любой уважающий себя альфа. Его тайные, ночные фантазии были полны ими — высокими, накачанными альфами, чьи плечи отбрасывали широкую тень, а взгляды могли бы прожигать насквозь. Он ловил себя на том, что в библиотеке его взгляд задерживался не на изящных омегах, а на студенте-спортсмене с мощной шеей и уверенными движениями. И в этот момент по телу разливалась не злость, а странная, сладкая и колющая дрожь. Он не хотел никого трахать. Он хотел, чтобы трахали его. Желательно — какой-нибудь высокий и сильный альфа, который сломал бы его хрупкую, обманчивую оболочку и добрался бы до того, что пряталось внутри. До бури, до зверя, до этой проклятой сущности, которая так отчаянно, так по-омежьи, жаждала подчиниться. Он открывал глаза. В зеркале на него смотрел все тот же прекрасный, безмятежный юноша. Идеальный альфа с идеальной жизнью. И только в глубине его собственных зрачков горел стыдный, одинокий огонек признания. Он был альфой, который мечтал принадлежать другому альфе. И в этом мире, разложенном по четким полочкам, не было для него места.

***

Всё изменилось в один, казалось бы, ничем не примечательный выходной. Феликс лежал на просторном кожаном диване в гостиной, развалившись перед огромным телевизором. В доме стояла блаженная, звенящая тишина — родители были на работе. Он наслаждался этим редким покоем, этим моментом, когда можно было не играть роль. На нем была лишь одна растянутая футболка, доходившая до середины бедер, и спортивные шорты, спрятанные под ней. Он чувствовал прохладу воздуха на коже и почти расслабился. Но его покою не суждено было продлиться долго. Ключ повернулся в замке, и в прихожей послышались тяжелые, уверенные шаги. По спине Феликса пробежала знакомая волна раздражения. Минхо. Его старший брат. Минхо был старше всего на два года, но иногда казалось, что на все пять. Он входил в комнату, словно заполняя собой всё пространство. Минхо, как и Феликс, был альфой. Только вот он был настоящим альфой. Высокий, с широкими плечами, рельефным прессом, проступающим даже через футболку, и мощными бедрами. От него исходила аура безраздельной уверенности и тот самый запах доминирования — древесный, пряный, несмываемый, — от которого у омег подкашивались ноги. За ним, что было совершенно естественно, толпами бегали поклонники. Феликс не завидовал ему, нет. Но иногда это бесило до скрежета зубов. Бесила эта легкость, с которой Минхо существовал в своем теле, в своей роли. И сегодняшний день стал тем самым «иногда». Потому что Минхо пришел не один. Из-за его широкой спины появилась вторая фигура, и Феликс, все еще лежа в небрежной позе, почувствовал, как воздух выстрелил у него из легких. Хван Хёнджин. Друг Минхо. Альфа. И не просто альфа, а ходячее воплощение всех ночных фантазий Феликса, собранное в одного невыносимо прекрасного человека. Он был еще выше Минхо, с плечами штангиста и узкими бедрами, которые так четко обрисовывали линию джинсов. А еще Хван Хёнджин был тем, по кому Феликс откровенно тек уже третий год. Все началось, когда Минхо и Хёнджин поступили вместе в университет. Насколько знал Феликс, подружились они в первый же день, сцепившись взглядами на футбольном поле — двое молодых альф, мгновенно признавшие друг в друге равную силу. И когда Минхо впервые привел Хёнджина к ним домой, на тот момент шестнадцатилетний Феликс откровенно залип. Он помнил тот день с болезненной четкостью. Хёнджин вошел в гостиную, и воздух словно сгустился, наполнившись запахом грозы, кожи и чего-то дикого, первозданного. Он был не просто красивым. Он был божественным. Его низкий голос, его спокойная, несуетливая уверенность, его взгляд, который, казалось, видел тебя насквозь, — все это сводило с ума. Той ночью, а потом и многими последующими, Феликс очень долго выгонял пошлые, жгучие фантазии из своей головы, главным героем которых был Хёнджин. Он представлял эти сильные руки на своей талии, этот низкий голос у самого уха, этот дикий, доминирующий запах, окружающий его со всех сторон. Он лежал в постели, закусив кулак, чтобы не стонать слишком громко, и представлял, каково это — быть прижатым к матрасу всей тяжестью этого тела, быть покоренным, заслуженным, взят этим настоящим альфой. Не то чтобы к девятнадцати годам Феликсу удалось победить свое желание затащить Хёнджина в постель. Оно было слишком огромным, слишком фундаментальным, но со временем — благодаря постоянной, отчаянной дрочке в тишине своей комнаты — острая, режущая боль желания немного притупилась, перейдя в глухое, фоновое нытье. Оно стало привычкой, вечным спутником, его личным постыдным секретом. Но сдерживаться все равно было тяжело, и каждая встреча с ним была пыткой и наслаждением одновременно. Феликс научился не смотреть на него прямо, контролировать свое дыхание, прятать дрожь в руках. Но внутри все всегда кричало. Его внутренний альфа не рычал в ответ на вызов, а стелился у ног, виляя хвостом и обнажая горло в немом ожидании. И сейчас взгляд Хёнджина, тяжелый и оценивающий, скользнул по комнате и на мгновение задержался на Феликсе, растекшемся на диване. В этот момент Феликс с болезненной ясностью осознал, как он выглядит: почти раздетый, в одной футболке, открывающей длину его бледных ног, с растрепанными светлыми волосами, в позе, полной беззащитной неги и расслабленности. Та самая поза омеги, которую он так тщательно избегал демонстрировать на людях. Жар стыда и чего-то острого, запретного, ударил ему в лицо, заливая щеки нездоровым румянцем. Он почувствовал себя голым и уязвимым под этим внимательным, невозмутимым изучением. Минхо, проходя мимо, лишь скривил губы при виде такого неприкрытого брата. — Боже, Феликс, у тебя вообще нет никаких рамок приличия? — бросил он через плечо, уже направляясь вглубь комнаты и скрываясь на кухне в поисках еды. — Хотя о чём это я, у тебя их никогда и не было. Феликс, защищаясь колкостью, как щитом, съязвил в ответ, всё ещё не глядя на Хёнджина: — Я дома, хён. Могу хоть голым ходить, если захочу. Но его бравада рассыпалась в прах, когда его взгляд, наконец, наткнулся на Хёнджина. Тот не ушел с Минхо. Он стоял все там же, у входа, его руки были засунуты в карманы джинсов, а темные глаза все так же были прикованы к Феликсу. И в них не было ни осуждения, ни насмешки. Уши Феликса, и без того пылающие, вспыхнули с новой силой. Этот взгляд словно считывал его с головы до ног, видел не только его тело в растянутой футболке, но и все те постыдные фантазии, что он лелеял все эти годы. Казалось, Хёнджин видел ту внутреннюю дрожь, то молчаливое подчинение, что пряталось под тонким слоем бравады. И самое ужасное было в том, что Феликсу… нравилось это внимание. Нравилось это ощущение, что его видят. По-настоящему. Тишина между ними была густой и звенящей, будто наполненной невысказанными словами. Её нарушил низкий, спокойный голос, прозвучавший так близко, что Феликс вздрогнул, словно от прикосновения. — Привет, Феликс. Всего два слова, но в устах Хёнджина его имя звучало иначе — не как милое прозвище, данное семьей, а как нечто весомое, значимое. Голос был тихим, бархатным, но в нем чувствовалась стальная основа, от которой по коже бежали мурашки. Феликс замер, его сердце принялось колотиться где-то в горле. Он наконец оторвал взгляд от узора на ковре и рискнул поднять глаза. Хёнджин по-прежнему смотрел на него, и теперь, вблизи, этот взгляд был совсем невыносимым. Он казался бездонным, поглощающим. — П-привет, — выдавил он, и его собственный голос показался ему писклявым и слабым. Он хотел сказать что-то еще, что-то остроумное или хотя бы связное, но из кухни донёсся голос Минхо, грубый и нетерпеливый, разрушивший хрупкий миг. — Хёнджин, иди сюда, поможешь разобраться с этой дурацкой кофе-машиной! Хёнджин медленно, почти нехотя, перевел взгляд в сторону кухни, и заклинание рассеялось. Воздух снова стал прохладным, и Феликс, почувствовав прилив паники и стыда, резко подорвался с дивана. Ему нужно было бежать. Сейчас же. — Мне надо… — начал он, не закончив фразу, и рванулся к лестнице, ведущей в его комнату. Но его тело, размягченное негой отдыха, не слушалось. Нога зацепилась за край пледа, и он, потеряв равновесие, сделал неловкий рывок вперед — прямиком в твердую, неподвижную грудь Хёнджина. Удар был мягким, но ошеломляющим. Весь мир сузился до одного момента: до тепла, исходящего от другого альфы, до того самого древесно-пряного запаха, который ударил в нос, пьянящий и густой, как наркотик. Феликс едва ли доставал ему до подбородка, и ему пришлось запрокинуть голову, чтобы избежать столкновения. На миг их взгляды снова встретились, и в глазах Хёнджина мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — не раздражение, а скорее… интерес? Удивление? — Прости, — прошептал Феликс, и его голос сорвался от унижения и странного, сладкого ужаса. Он отпрянул, как от огня, и, не оглядываясь, пулей взлетел по лестнице, чувствуя, как жгучий взгляд провожает его в спину до самого конца. Дверь в его комнату захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, оставив его одного с бешено стучащим сердцем и дрожью в коленях. Он прислонился лбом к прохладной поверхности двери, пытаясь отдышаться. Призрак того мимолетного касания, того запаха и того взгляда жгли его изнутри сильнее, чем любая дневная фантазия.

***

Понедельник встретил Феликса унылым серым небом за окном и тягостным эхом прошедших выходных. Он буквально ввалился в кабинет студенческого совета и бесформенной массой развалился в глубоком кресле, стоявшем в углу. Два дня добровольного заточения в комнате, два дня, проведенных в попытках вытравить из памяти ощущение твердой груди Хёнджина и его обжигающий взгляд, оставили его изможденным и раздраженным. — Он меня в гроб вгонит, — хрипло произнес Феликс, запрокинув голову и уставившись в потолок с гербами университета. — Я не спал. Я не мог нормально думать. Это просто невыносимо. Напротив, на кожаном диване, расположились Бан Чан и Ян Чонин. Чан, председатель совета, альфа с мягкими, но уверенными чертами лица, слушал, отложив планшет в сторону. Чонин, хрупкий омега первокурсник с большими, добрыми глазами, смотрел на Феликса с неподдельным сочувствием, попивая сок через трубочку. — Все выходные просидел взаперти, — продолжал Феликс, сгорбившись. — Боялся лишний раз на Минхо наткнуться. Знаю же, что он будет прикалываться. Спросит, почему я тогда «так странно сбежал», или начнет подмигивать. А я… я просто не смог бы это вынести. Потому что он будет прав. Я вел себя как… Он запнулся, не в силах выговорить «как омега». — …как идиот, — закончил он сдавленно. — Но этот Хёнджин… Он снова в моей голове. Намертво. Я будто снова чувствую его запах. Кожа, гроза… этот проклятый древесный аромат, от которого мозги плавятся. И эти глаза. Он смотрел на меня так, будто… будто видел. Все. Каждый мой постыдный сон, каждую фантазию. Феликс провел рукой по лицу, смахивая невидимую пыль. — Я ненавижу это. Ненавижу эту свою слабость. Я альфа, черт возьми! Я должен хотеть рвать и метить, а не… не мечтать о том, чтобы он прижал меня к стене и заставил забыть собственное имя. Чонин тихо ахнул, его щеки порозовели, а Чан покачал головой, но в его глазах светилось понимание. — Феликс, — тихо сказал Чан, его голос был спокойным и твердым. — Мы же говорили, что в этом нет ничего постыдного. — Легко тебе говорить! — Феликс сгоряча метнул в него подушку с соседнего кресла. Чан ловко поймал ее одной рукой. — Ты нашел своего человека. Ты счастлив. А я… я сижу и таю по другу моего брата, который наверняка считает меня странным выродком. Альфа, который ведет себя не по правилам. Ошибка. — Ты не ошибка, — возразил Чонин, и его голос прозвучал удивительно уверенно. — Ты — Феликс. И твои чувства имеют право на существование. — Чонин прав, — поддержал его Чан. — Мир не делится только на черное и белое, альф и омег. Есть оттенки. Ты — один из таких оттенков. Необычный, да. Но от этого не менее ценный. Феликс смотрел на них — на спокойного, уверенного в себе альфу и на доброго, понимающего омегу. Они были его спасательным кругом, единственным местом, где он мог быть собой без страха и упрека. — А что, если он действительно все понял? — прошептал Феликс, снова уткнувшись взглядом в свои колени. — Что, если он сейчас где-то смеется надо мной вместе с Минхо? Чан тяжело вздохнул. — А что, если нет? — парировал он. — Что, если этот твой «странный» побег и твоя реакция заставили его задуматься? Может, он смотрел на тебя не с насмешкой, а с интересом? Ты же сам сказал — он видел тебя. Настоящего. Может, ему стало интересно, что же это за буря бушует внутри херувима? Феликс поднял на него глаза. Впервые за два дня в его душе, полной стыда и страха, блеснул крошечный, робкий лучик надежды. Может быть, Чан прав? Может быть, не все так безнадежно? Но мысль об этом была такой же пугающей, как и мысль об отвержении. Потому что признать этот интерес — значило открыть дверь в мир, где его хрупкая, идеальная жизнь могла рухнуть окончательно. Феликс издал жалобный звук, похожий на стон раненого зверька, и съежился еще сильнее в кресле, словно пытаясь в него провалиться. — Ладно, допустим, ты прав, и он не смеется надо мной, — он уставился на Чана, в его глазах читалась полная потерянность. — Но как мне это проверить? Как понять, интересен ли я ему хоть каплю, если я рядом с ним и двух слов связать не могу? Я либо в него врезаюсь, либо пулей улепетываю. Это не флирт, это комедия с трагическим финалом. Он с отчаянием провел пальцами по волосам, взъерошивая идеальную прическу. — И самое главное — как это сделать так, чтобы в случае жесточайшего провала мне не пришлось продавать почку и срочно эмигрировать в другую страну, спасаясь от насмешек Минхо? Он будет вспоминать этот позор на каждом семейном ужине до седых волос! Чонин, до этого сидевший тихо и слушавший, вдруг оживился. Его большие глаза заблестели от внезапной идеи. Он даже привстал на диване, полный энтузиазма. — А что, если… — начал он, и оба взгляда — Феликса и Чана — устремились на него. — Что, если попробовать его… спровоцировать? Ну, знаешь, как в тех дурацких романтических сериалах. Появиться в его поле зрения с кем-то. Притвориться, что у тебя все хорошо, что ты не сидишь без дела. Посмотреть на его реакцию. Если он хоть капельку заинтересован, он… ну, он хотя бы по-другому посмотрит. Вы же до этого только у вас дома встречались. Идея повисла в воздухе. Феликс замер, обдумывая. Это было… возможно, не лишено смысла. Глупо, рискованно, но хотя бы какое-то действие. — С кем? — скептически хмыкнул Бан Чан, разрушая настроение. — У него, прости, Феликс, кроме нас с тобой, друзей-то и нет близких. А мы… — он обвел рукой себя и Чонина. — Мы и так почти всегда вместе. Это никого не удивит. Наступила пауза. И тут взгляд Феликса, медленный и осмысленный, переместился с Чана на сидящего рядом омегу. Он так уставился на Чонина, что тот сначала смущенно улыбнулся, потом насторожился, а через секунду его милое личико залилось густым, сочным румянцем, доходящим до кончиков ушей. — Нет, — тут же сказал Бан Чан, его голос приобрел предостерегающие, низкие нотки. — Абсолютно нет. Никаких шансов. — Ф-Феликс… — пробормотал Чонин, пытаясь спрятаться за спину своего альфы, будто от взгляда Феликса исходила физическая угроза. — Но он идеально подходит! — воскликнул Феликс, его глаза вдруг загорелись азартом от этой безумной идеи. — Он милый, хрупкий, пахнет… чем ты там пахнешь, Чонин? Сладким? И он омега! Настоящий! — Я сказал, нет, — Чан скрестил руки на груди, и его поза стала совершенно непоколебимой. Его натура альфы, обычно спрятанная под маской дружелюбия, проступила наружу. — Я не позволю, чтобы моего парня использовали как приманку в твоих сомнительных любовных играх. Особенно с другим альфой. — Это всего лишь на пару встреч! — взмолился Феликс, складывая руки будто в молитве. — Мы просто пару раз посидим у меня дома. Может, я обниму его за плечо… для правдоподобия. Чонин издал тонкий, писклявый звук и полностью зарылся лицом в плечо Чана, пока его уши пылали алым. — Видишь? — Чан обнял своего смущенного парня, защищая его от безумных взглядов. — Он не выдержит и пяти минут. Он расклеится сразу же. — Тогда пусть это будешь ты! — выпалил Феликс, уставившись на Чана с новым приступом отчаянного вдохновения. В кабинете студсовета воцарилась гробовая тишина. Даже Чонин перестал прятаться и уставился на Феликса широко раскрытыми глазами. — Я? — Бан Чан медленно, словно не веря своим ушам, произнес это слово. Его брови поползли к волосам. — Да, ты! — Феликс подскочил в кресле, его ангельское личико внезапно стало похоже на лицо одержимого заговорщика. — Ты же альфа! Идеальный, мощный, с правильным запахом доминирования и всей этой... аурой альфы. Минхо и Хёнджин с тобой не знакомы! Мы можем сказать, что мы... что мы встречаемся! Что я нашел себе пару — такого же сильного альфу. Это же идеально! Он выглядел так, будто только что решил величайшую математическую задачу мира. Чан же смотрел на него, как на человека, внезапно заговорившего на незнакомом языке. — Феликс, — Чан произнес его имя с безмерным терпением, какое обычно проявляют к маленьким, капризным детям. — Ты сейчас предлагаешь мне, альфе, который встречается с самым милым омегой на свете, — он ласково потрепал Чонина по волосам, и тот нежно прижался к нему, — Притвориться твоим парнем, чтобы произвести впечатление на другого альфу, в которого ты влюблен. Ты понимаешь, что это звучит как сценарий для очень плохой комедии? — Это гениально! — настаивал Феликс, не слушая доводов разума. — Ты же мой друг! Ты должен мне помочь! Представь: Хёнджин видит меня с тобой. С альфой, который не уступает ему по статусу, может, даже превосходит его! Это вызовет у него... конкурентный интерес! Или ревность! Или что-то еще! Главное — реакция! — Или он просто поздравит меня с хорошим вкусом и пойдет дальше, — сухо парировал Чан. — А Минхо, возможно, предложит мне руку и сердце, раз уж я смог «усмирить» его странного братца. — Хёнджин так не поступит, — с непоколебимой уверенностью заявил Феликс. — Я его три года изучаю. Он... он не такой. Если он хоть каплю заинтересован, он не сможет просто так это пропустить. Он альфа. Настоящий. А настоящие альфы не отступают, если видят что-то, что считают своим. В его голосе прозвучала такая глубокая, иррациональная вера, что Чан на мгновение запнулся. Он взглянул на Чонина, ища поддержки, но тот лишь пожал плечами, его глаза говорили: «Он твой друг, ты с этим разбирайся». — И что, я должен буду прийти к тебе домой, обнять тебя за талию и бросить на Хёнджина вызывающий взгляд? — спросил Чан, и в его голосе сквозил неподдельный ужас от этой картины. — Феликс, я тебя люблю как друга, но я не актер. И я не хочу, чтобы какой-нибудь разъяренный Хван Хёнджин пытался оторвать мне голову потому, что я «трогаю его будущего парня». — Он не станет тебе голову отрывать! — Феликс сказал это так, будто это было очевидным фактом. — Он будет смотреть. Смотреть на меня. И в его глазах я все пойму. Мне нужен только один шанс. Один вечер. Пожалуйста, Чан. Ты мой последний шанс не сойти с ума. Он смотрел на Чана своими огромными, с подведенными длинными ресницами глазами, в которых плескалась целая океанская бездна надежды и отчаяния. Это был взгляд, против которого было невозможно устоять. Чан тяжело, с чувством обреченности, вздохнул. Он посмотрел на своего парня, который смотрел на него с немым вопросом, потом на Феликса, который, казалось, готов был упасть перед ним на колени. — Боже правый, — прошептал он, потирая переносицу. — Ладно. Один день. Но только один! И если Минхо начнет задавать дурацкие вопросы, я сразу же раскрою карты и скажу, что это была твоя безумная идея, а я тут ни при чем. Договорились? Феликс издал победный, почти рыдающий звук и чуть не снес с ног кресло, пытаясь броситься обнимать Чана. — Договорились! Ты лучший друг на свете! Я тебе всю жизнь буду благодарен! Чан только покачал головой, глядя, как Феликс ликует, словно ему только что подарили целое состояние. Он с обреченным взглядом перевел взгляд на Чонина. — Напомни мне никогда больше не соглашаться ни на какие его авантюры. Чонин лишь тихо рассмеялся, прижимаясь к своему альфе. А Феликс уже лихорадочно планировал, что надеть и как именно он будет «невинно» позировать рядом с Чаном, чтобы вызвать у Хёнджина ту самую, вожделенную бурю. Его идеальная, отполированная жизнь внезапно снова забурлила, наполнившись адреналином, страхом и пьянящим запахом возможностей.

***

Всю оставшуюся неделю Феликс провел в состоянии, среднем между лихорадочным возбуждением и парализующим страхом. Его главной задачей было выведать у Минхо, появится ли в следующую субботу единственный и неповторимый Хван Хёнджин. Это было подобно тонкой разведоперации, где любое неверное слово, любой излишний интерес могли привести к катастрофе. Он пробовал разные подходы. В понедельник за ужином он как бы невзначай поинтересовался, не хочет ли Минхо позвать «своего здоровяка» поиграть в приставку. Минхо, жуя котлету, лишь бросил на него подозрительный взгляд и пробурчал: «Хёнджин не «здоровяк», он занят». Во вторник Феликс, изображая безразличие, спросил, не скучно ли брату тусоваться одному. Минхо фыркнул и ответил, что у него, в отличие от некоторых, полно друзей. К среде Феликс уже почти отчаялся и начал подумывать, не подкупить ли ему кого-нибудь из общих знакомых, но мысль о возможных последствиях заставила его отказаться от этой безумной идеи. И вот, в четверг, судьба сама улыбнулась ему. За семейным ужином, пока папа раскладывал по тарелкам ароматный паштет, а отец листал газету, Минхо вдруг сам завел разговор. — Кстати, в субботу Хёнджин заедет, — произнес он, обращаясь больше к родителям, чем к Феликсу. — У нас проект по архитектуре горит, нужно чертежи сверить. Ничего, если мы тут позанимаемся? Сердце Феликса совершило в груди сальто-мортале. Вот оно! Он будет здесь! — Конечно, сынок, — папа ласково улыбнулся. — Только, пожалуйста, не устраивайте бардак в гостиной. Кстати, — он перевел взгляд на Феликса, — А ты что в субботу делаешь? Не планируешь опять весь день в комнате просидеть? Все взгляды устремились на него. Феликс почувствовал, как по его шее пополз предательский румянец. Он наклонился над тарелкой, делая вид, что очень увлечен едой. — Э-э, нет, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня... тоже дела. Кое-кто зайдет. По проекту по квантовой физике. Очень сложный проект. Он чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд Минхо. — Ого, — язвительно протянул брат. — У тебя что, друзья появились? Или это ты наконец-то нашел себе омегу для группового проекта? — У меня есть друзья! — вспыхнул Феликс, но тут же поймал себя на том, что защищается слишком горячо, и поспешил добавить, глядя на родителей. — Просто одногруппник. Чан. Очень серьезный парень. Мы будем заниматься в моей комнате. Тихо. Вы даже не заметите. — Главное, чтобы тихо, — с легкой усмешкой сказал отец, откладывая газету. — И чтобы никаких вечеринок. Мы с папой уезжаем за город к друзьям, с ночевкой. Дом на вашем присмотре. Феликс кивнул, стараясь изобразить на лице полную невинность и ответственность, хотя внутри у него все ликовало. Родители уезжают! Минхо и Хёнджин будут в гостиной! А он с «серьезным одногруппником» Чаном — в его комнате, откуда так удобно будет «случайно» выйти, скажем, за стаканом воды... После ужина дверь в спальню захлопнулась с тихим, но решительным щелчком, отсекая Феликса от мира с его удивленными взглядами и колкостями Минхо. Спиной прислонившись к прохладной деревянной поверхности, он выдохнул, позволив дрожи, которую сдерживал за столом, пройти по всему телу. Но это была не дрожь страха. Нет. Теперь это было вибрирующее, электрическое напряжение предвкушения. Он оттолкнулся от двери и медленно подошел к своему большому зеркалу. В отражении на него смотрел все тот же херувим — светловолосый, с огромными глазами и пухлыми губами, но сегодня что-то изменилось. В глубине этих глаз горел не стыдливый огонек, а решимость. — В субботу, — тихо проговорил он своему отражению, — Ты обязан стать самым желанным альфой в этой квартире. Феликс провел пальцами по линии своей челюсти, затем по шее, представляя, как другой взгляд — тяжелый, темный, принадлежащий Хёнджину — скользит по этому же пути. Он отвернулся от зеркала и рывком распахнул дверцу гардероба. Внутри царил строгий, почти стерильный порядок: ряды дорогих рубашек, идеально сложенные джинсы, трикотаж пастельных тонов. Он провел рукой по вешалкам, ощущая текстуру тканей, ища вдохновения. — Нет, — прошептал он, — Не это. Его взгляд упал на стопку более мягкой, домашней одежды на нижней полке. Он нашел то, что искал — черную водолазку из тончайшего кашемира. Она была облегающей, но не вульгарной, подчеркивая хрупкость его плеч и изящную линию шеи. Он прижал ее к лицу, закрыв глаза. Она была идеальной. Он бросил водолазку на кровать и принялся за джинсы. Не широкие, не мешковатые, а тесные, почти как вторая кожа, подчеркивающие каждую линию его бедер. Да, он будет в этом. Он будет дышать уверенностью, которой у него не было. Он будет излучением. Затем он подошел к туалетному столику, где в строгом ряду стояли его подавители. Его взгляд задержался на флакончиках. Обычно он не жалел средства, доводя свой естественный запах ванили и свежескошенной травы до почти нейтрального, безопасного фона. Но сегодня… сегодня он повертел флакон в руках и отставил его в сторону. Не полностью, конечно. Просто… чуть меньше обычного. Самую каплю. Чтобы тот, у кого обоняние было достаточно острым, мог уловить истину, скрытую на поверхности. Вернувшись к зеркалу, он снова встретился взглядом со своим отражением. Теперь перед ним стоял не просто красивый юноша. Перед ним стоял охотник, готовящийся расставить ловушки. Его взгляд был твердым, губы сжаты в тонкую, решительную линию. — Он должен захотеть меня, — проговорил Феликс, и в его голосе впервые не было и тени сомнения. — Он должен посмотреть на меня и понять, что я — та буря, которую он хочет приручить. Или та добыча, которую он жаждет поймать. Он повернулся, отошел от зеркала и лег на кровать, уставившись в потолок. В его воображении уже разворачивалась картина субботы: шепот с Чаном за дверью, шаги по коридору, скрип двери, ведущей в гостиную… и взгляд Хёнджина, который должен был изменить все. Впервые за долгое время Феликс чувствовал не тяжесть своей тайны, а ее сладкий, опьяняющий вкус. Он больше не был ошибкой природы. Он был загадкой. И в эту субботу он собирался предложить Хёнджину ее разгадать.

***

Субботнее утро залило прихожую квартиры бледным, пыльным золотом. Феликс, уже облаченный в свою идеально облегающую черную водолазку и тесные джинсы, нервно теребил край рукава, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Наконец, раздался нерешительный звонок. Он рванул дверь, и на пороге предстал Чан. На лице альфы читалась такая глубокая, бездонная обреченность, словно его привели на эшафот, а не на легкую дружескую авантюру. — Я уже жалею, — без всякого приветствия выдавил Чан, и его взгляд скользнул по Феликсу с ног до головы. — Боже правый, Феликс, ты выглядишь так, будто собираешься не на учебу, а на кастинг в ромком. Твой брат нас придушит, едва взглянув на тебя. — Не придушит, — отмахнулся Феликс, хватая друга за рукав и втягивая в квартиру. — Он еще час назад свалил в магазин за чипсами и энергетиками и до сих пор не вернулся. Расслабься. Он потащил ошеломленного Чана через гостиную на кухню, где царила звенящая тишина. На столе лежали разбросанные чертежи Минхо — безмолвное напоминание о том, кто должен был вскоре здесь появиться. — Так, слушай сюда, времени в обрез, — Феликс, оперевшись о столешницу, уставился на Чана своими огромными глазами, полными фанатичной решимости. — Основная легенда: ты мой одногруппник. Пришел ко мне делать проект по квантовой физике. Всё просто. Чан молча кивнул, скрестив руки на груди. Выглядел он как настоящий, уверенный в себе альфа, вот только в его позе читалось явное нежелание участвовать в этом безумии. — А теперь, — Феликс понизил голос до конспиративного шепота, — Для него. Для Хёнджина, мы... немного подыграем. Пока Минхо не видит. Ты — мой парень. Ну, типа, мы встречаемся совсем недавно. И мы стараемся это пока не афишировать, особенно перед моим братом. Чан тяжело вздохнул, и этот вздох был полон страданий всего человечества. — Феликс, — произнес он с укором. — Ты меня еще и омолодил, я смотрю. Напомни-ка, кто здесь ровесник твоего брата и его каменного идола, а кто еще нежный второкурсник? — он ткнул пальцем сначала в себя, потом в Феликса. Феликс на мгновение смутился, но тут же нашел ответ. — Возраст — это состояние души! И для проекта по квантовой физике он не важен. Ты выглядишь молодо. Очень... по студенчески. — Я выгляжу как человек, который согласился на самое идиотское предложение в своей жизни, — поправил его Чан, потирая переносицу. — Ладно. Одногруппник. Тайный парень. А что я должен делать? Нюхать тебя за ухом при нем? Обнимать за талию? — Нет! — Феликс вспыхнул. — Просто... будь рядом. Смотри на меня так... как ты смотришь на Чонина, когда думаешь, что никто не видит. Немного собственнически. Немного нежно. Только без нюханья! Чан скептически поднял бровь. — Собственнически и нежно. Понятно. А если этот твой Хёнджин решит, что я недостоин такого сокровища, и попытается оторвать мне руку, когда я «нежно» положу ее тебе на плечо? — Он не такой! — снова повторил Феликс свою мантру, но в его голосе уже проскальзывала неуверенность. План, который час назад казался гениальным, внезапно начал покрываться трещинами. В этот момент снаружи послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Оба замерли. Сердце Феликса заколотилось где-то в горле. Представление начиналось. Дверь распахнулась, впустив в тишину квартиры взрыв чужих голосов и звук бросаемых на пол тяжелых ботинок. Феликс, будто подброшенный невидимой пружиной, метнулся к чайнику, с нервным щелчком нажал кнопку и замер спиной к входу, делая вид, что с величайшим вниманием изучает коллекцию чаев в коробке на столешнице. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и ускакать прочь. — ...так что, если он не сдаст эти чертежи до понедельника, я лично его придушу, — гремел голос Минхо, заполняя собой все пространство. Они вошли на кухню, и Феликс почувствовал это, даже не оборачиваясь. Воздух сгустился, наполнившись знакомой смесью запахов — энергичной, слегка дерзкой ауры Минхо и того, другого... того, от которого у Феликса перехватывало дыхание. Грозы, кожи и чего-то дикого, глубокого, что принадлежало только Хёнджину. За спиной воцарилась тишина, тяжелая и многозначительная. Феликс заставил себя обернуться, сделав на лице максимально невинное и слегка удивленное выражение. — О, привет, — произнес он, обращаясь к брату, но периферийным зрением отмечая высокую, мощную фигуру за его спиной. — А мы тут... чай собирались пить. Чан, это мой брат, Минхо. Минхо, это Чан, мой одногруппник. Минхо, не отводя изучающего взгляда от Чана, кивнул. Его взгляд скользнул по фигуре гостя, оценивая широкие плечи, спокойную, уверенную стойку. От Чана, хоть он и был немного ниже Минхо, исходила своя, неоспоримая сила, тихая, но весомая. — Приятно познакомиться, — отрывисто произнес Минхо. — Не видел тебя раньше. — Мы недавно начали общаться, — легко парировал Чан, и Феликс мысленно возблагодарил небеса за его выдержку. В этот момент взгляд Феликса, против его воли, сорвался с брата и встретился с глазами Хёнджина. Темные, невероятно глубокие, они были прикованы к нему, и в них не было ни удивления, ни насмешки. Был лишь все тот же тяжелый, изучающий интерес, который Феликс помнил с прошлых выходных. Этот взгляд прожигал его насквозь, считывая каждую деталь — и обтягивающую водолазку, и нервный румянец, готовый выступить на щеках. — Мы не будем вам мешать! — прощебетал Феликс, торопливо хватая с полки две кружки и с грохотом кидая в них заварку. Руки его слегка дрожали. — У нас свой проект. По квантовой... физике. Очень сложный. Мы будем в моей комнате, чтобы не мешать вам с... архитектурой. Он льющимся движением налил в кружки кипяток, едва не расплескав его, и жестом показал Чану следовать за собой. «Уходим, сейчас же уходим», — стучало в его висках. Проходя мимо Хёнджина, он снова не смог удержаться и бросил на него быстрый взгляд. И снова попал в ловушку. Казалось, Хёнджин не моргал все это время, продолжая наблюдать за ним. В его взгляде было что-то новое — не просто внимание, а пристальное, почти аналитическое рассмотрение. Будто он видел не просто Феликса, а весь его план, весь этот жалкий, отчаянный спектакль. И оценивал его. Кровь ударила в лицо Феликсу, щеки запылали предательским алым румянцем, и он замер на мгновение, парализованный этим взглядом и собственным стыдом. Мир сузился до темных глаз Хёнджина, в которых, казалось, плавали искры насмешливого понимания. Его спас Чан. Альфа, почуяв неладное, мягко, но настойчиво подтолкнул Феликса в спину, направляя к выходу из кухни. — Пошли, Феликс, — тихо сказал он, и его голос прозвучал как спасательный круг. Феликс, все еще красный как мак, позволил себя вывести, чувствуя, как обжигающий взгляд Хёнджина провожает его до самого поворота в коридор. Его план, такой идеальный в теории, на практике рассыпался в прах за считанные секунды. И самое ужасное было то, что в глубине души, под слоем паники и унижения, он чувствовал странное, пьянящее удовлетворение. Хёнджин смотрел. Смотрел именно на него. И в его взгляде было нечто большее, чем простое любопытство. Дверь в комнату Феликса захлопнулась, отсекая их от напряженной ауры кухни. Феликс прислонился спиной к дереву, словно у него подкосились ноги, сделал несколько судорожных глотков воздуха, а потом, оттолкнувшись, поставил кружки с чаем на стол с таким грохотом, что чай едва не расплескался через край. Затем он, словно подкошенный, повалился на кровать, зарывшись лицом в одеяло. Голос его прозвучал глухо, приглушенно тканью, полный самого настоящего отчаяния. — Ну? — простонал он. — Теперь ты видишь? Видишь, какое я жалкое зрелище рядом с ним? Чан не спеша подошел к кровати. Он не стал садиться на стул, а присел на самый край матраса, положив тяжелую ладонь на сгорбленную спину Феликса. Его прикосновение было твердым и спокойным. — Хм, — хмыкнул Чан, и в его голосе слышалась не насмешка, а скорее усталая констатация факта. — Знаешь, что я видел? Я видел парня, который простоял пять минут, глядя в коробку с чаем, а потом прошепелявил что-то про «квантовую физику» таким голосом, от которого у меня самого уши завяли. Если бы я не знал, что это спектакль, я бы подумал, что тебя подменили. Феликс сдавленно всхлипнул в подушку. — Я растерялся! Он смотрел на меня так... будто видел насквозь. Будто знал каждый мой дурацкий план! — Ага, — Чан похлопал его по спине, скорее по-дружески, чем утешительно. — И ты чуть не расплавился от этого взгляда в лужу стыда и фрустрации. Серьёзно, Феликс, я уже готовился тебя ловить. Ты стоял, красный, как спелый помидор, и не мог пошевелиться. Пришлось тебя выталкивать, как непослушного котенка. Феликс перевернулся на спину, и Чан увидел его заплаканные глаза и раскрасневшиеся щеки. В его взгляде читалась такая вселенская жалость к себе, что Чан не удержался и усмехнулся. — И это тот охотник, что собирался заманить в свои сети большого и грозного Хван Хёнджина? Прости, но пока что единственное, что ты поймал, — это приступ паники и желание провалиться сквозь землю. — Заткнись, — безнадежно прошептал Феликс, закрывая лицо руками. — Это был ужас. Полный, абсолютный провал. Он теперь точно уверен, что я ненормальный. Чан вздохнул и потер переносицу. Его выражение лица стало серьезнее. — Слушай, а может, и нет. Может, он увидел не ненормального, а... альфу, который от него без ума. Ты же говорил, он не дурак. Думаю, он вполне способен отличить обычную нервозность от... вот этого, — он обвел рукой всю фигуру Феликса, развалявшуюся на кровати в позе полной капитуляции. — От «вот этого»? — с горькой иронией переспросил Феликс. — Да. От того, как твое тело реагирует на него. Как ты замираешь, краснеешь, теряешь дар речи. Это, знаешь ли, довольно красноречиво. Возможно, куда красноречивее, чем твой дурацкий план с подставным парнем. Феликс уставился в потолок, обдумывая его слова. Адреналин понемногу отступал, сменяясь изможденной пустотой. Провал был очевиден и бесповоротен, но в словах Чана была капля горького утешения. Может быть, он и прав. Может, своей жалкой, неуклюжей реакцией он сказал Хёнджину больше, чем смог бы сказать за целый час разговора. Он снова накрыл глаза предплечьем, издав тихий, сдавленный стон. Теперь ему предстояло прожить с этим стыдом еще несколько часов под одной крышей с объектом своего обожания. И мысль об этом была почти невыносимой.

***

Звук удаляющихся шагов затих в коридоре, и в кухне воцарилась тишина, густая и звенящая после недавней суеты. Хёнджин медленно перевел взгляд с пустого проема двери на Минхо. Его темные глаза, еще секунду назад бывшие просто внимательными, теперь выражали немой, но красноречивый вопрос. Бровь чуть приподнялась, а губы сомкнулись в тонкую ниточку. Минхо, почувствовав этот взгляд, тяжело вздохнул. Он провел рукой по волосам и раздраженно махнул рукой в сторону, куда скрылся его брат. — Не смотри на меня так, — проворчал он. — Понятия не имею, что это сейчас было. Думаешь, он со мной своими спектаклями делится? — И это частый для него... репертуар? — голос Хёнджина был низким и ровным, но в нем слышалось легкое напряжение. Он сделал шаг к столу, будто изучая разбросанные чертежи, но все его внимание было приковано к Минхо. — Что, эта клоунада с придурковатым одногруппником? — Минхо фыркнул. — Первый раз такое вижу. Обычно он тише воды, ниже травы. Сидит у себя, рисует своих херувимов. А сегодня... — он снова раздраженно махнул рукой, не в силах подобрать слова. Хёнджин наклонился, делая вид, что вглядывается в сложную схему на бумаге. Его пальцы с легким стуком постучали по столу. — И как ты думаешь, — произнес он чуть тише, почти размышляя вслух, но каждый звук был отчеканен и ясно слышен в тишине, — Они трахаются? Минхо замер на мгновение, затем медленно повернул голову, косо глядя на друга. В его взгляде читалось не столько осуждение, сколько усталое принятие странностей младшего брата. Он пожал плечами, и в этом жесте была вся исчерпывающая информация о годах наблюдений, догадок и невысказанных подозрений. — Честно? — Минхо хмыкнул, возвращаясь к своим чертежам и беря в руки карандаш. — Я бы не удивился, узнав, что Феликс по альфам. С его-то закидонами. Всегда был каким-то... нестандартным. Он что-то черкнул на полях, его движение было резким, почти агрессивным. — Просто раньше он этого не афишировал, а сегодня, видимо, решил устроить нам смотрины своего нового... «одногруппника». Хёнджин не ответил. Он выпрямился, его взгляд снова устремился в пустой коридор. В его обычно невозмутимых глазах промелькнула тень какого-то сложного, быстро пронесшегося расчета. Интерес, который он чувствовал к хрупкому, ангельскому альфе с самого начала, теперь обрел новое, конкретное измерение. И это измерение было куда опаснее и притягательнее простого любопытства. Уголки его губ дрогнули в едва заметном, почти неуловимом движении. Хёнджин был рожден, чтобы быть альфой. Не просто носителем определенного набора физиологических признаков, а архетипом, воплощением. Его запах — густой, древесно-пряный, с нотками кожи и ночной грозы — сам по себе был заявкой на доминирование. Высокий рост, плечи, которые, казалось, несли на себе тяжесть всего мира, рельефные мышцы, проступающие даже сквозь простую футболку, и лицо, высеченное будто из мрамора, — все это делало его ходячей мечтой. Мечтой, по которой вздыхали омеги, закидывая его записками и подарками. Но Хёнджину было всё равно. Он чувствовал их запах — сладкий, цветочный, манящий, — и его душа оставалась спокойной. Он видел их огромные, полные надежды глаза, их хрупкие фигурки, готовые согнуться под тяжестью его внимания, и не испытывал ничего. Ни зова похоти, ни инстинктивного позыва защитить, присвоить, обладать, лишь холодную вежливость и легкую, фоновую усталость. Понял он это еще в подростковом возрасте, когда его сверстники альфы начинали сходить с ума по каждому милому омеге, а его собственное тело и разум оставались немы. Он наблюдал за их турнирами, за их попытками самоутвердиться, и внутри него не поднималось ничего, кроме скуки. Он был волком, которого пытались заставить пасти овец, в то время как его зов был обращен к чему-то иному. К чему — он не знал. И потому просто плыл по течению, оттачивая свое тело и ум, становясь идеальной версией себя, не понимая, для кого и для чего. Принять и смириться с этой частью себя ему удалось лишь в восемнадцать. И случилось это не в момент какого-то великого откровения, а тихо, почти буднично, в просторной гостиной дома Ли. Он пришел к своему новому другу Минхо — такому же сильному, уверенному альфе, в котором он сразу признал равного. Они говорили о футболе, о поступлении, строили планы, и тогда дверь в гостиную приоткрылась. Сначала Хёнджин увидел только прядь волос цвета спелой пшеницы. Потом — огромные, светлые глаза, в которых читалась смесь робости и любопытства. И затем — всего его. Невысокого, изящного, с хрупкими плечами и узкой талией, которую так и хотелось обвить рукой. Ангельское личико, с которого, казалось, и впрямь можно было рисовать херувимов. И в тот миг что-то тихо щелкнуло, как поворачивающийся ключ в давно заржавевшем замке. Это был альфа. Младший брат Минхо. Феликс. И от него исходил запах. Легкий, едва уловимый, с оттенком ванили и свежескошенной травы. Запах, который должен был бы насторожить Хёнджина, вызвать в нем инстинктивное напряжение соперника, но вместо этого по его жилам разлилось странное, теплое спокойствие. А потом — волна такого острого, такого запретного интереса, от которого перехватило дыхание. В тот вечер, уходя от Минхо, Хёнджин шел по улице и не видел ничего вокруг. В его голове, обычно ясной и сосредоточенной, стоял один только образ. Херувим с глазами омута и запахом летнего поля. Альфа. И тогда он наконец понял. Понял, почему его никогда не манили омеги. Понял, что его притягивало к Минхо — не как к потенциальному сопернику, а как к отражению, как к тому, в чьем обществе он чувствовал себя на своем месте. Но с Феликсом все было иначе. Это не было отражением. Это было... вызовом. Загадкой. Противоречием, которое его тело и дух, оказывается, жаждали всю его жизнь. Он не боролся с этим осознанием, и не испугался его. Он просто принял его, как принимал все в своей жизни — спокойно и окончательно. Он смирился с тем, что его тянет к другому альфе. К хрупкому, красивому, невероятному альфе, который смотрел на него с дивана большими глазами, в которых читалась целая вселенная страха, надежды и чего-то еще, что Хёнджин счел родственным. И с той самой минуты его идеальный, предсказуемый мир перевернулся. В нем появилась ось, вокруг которой теперь вращалось все. Его тихая, странная тайна. Его ангел альфа. Феликс. Но Хёнджин не спешил действовать. Осторожность была вплетена в саму его природу, как стальные нити в дорогой ковер. И причин для этой осторожности было более чем достаточно. Во-первых, и это главное, Феликс был братом его друга. Младшим братом. В первые их встречи тому едва исполнилось шестнадцать — возраст, когда даже мысль о чем-то большем казалась непозволительной, почти предательской по отношению к Минхо, который доверял ему. А потому Хёнджин избрал единственно возможную тактику — тактику наблюдателя. Он превратился в молчаливого исследователя, терпеливо изучающего редкий, хрупкий и совершенно недосягаемый феномен. Он привык ловить его присутствие в доме Ли — легкие шаги за дверью, приглушенный смех из-за стены, мелькнувшую в коридоре тень. Каждый его визит к Минхо превращался в тихую охоту за крохами информации. Он подмечал все. Как Феликс, сидя в гостиной с книгой, намеренно избегал смотреть в его сторону, но кончики его ушей предательски розовели. Как его пальцы нервно теребили край страницы, когда Хёнджин проходил мимо. Как его запах становился чуть ярче, насыщеннее в его присутствии, прежде чем быть тут же подавленным очередной порцией блокаторов. Но самым большим препятствием, «как максимум» в его расчетах, была неуверенность. Внешность, как он знал, могла быть чудовищно обманчива. Этот ангельский лик, эти хрупкие плечи, эта поза вечной готовности свернуться калачиком — все кричало «омега». Все соответствовало устоявшимся в обществе шаблонам. Но что, если за этой оболочкой скрывался самый обычный альфа, чьи инстинкты были направлены на омег? Что, если его молчаливое наблюдение, его надежда — лишь плод его собственного, искаженного желанием восприятия? Именно поэтому это молчаливое, почти научное изучение растянулось на долгих три года. За это время мир вокруг неумолимо двигался вперед. Они с Минхо, некогда неловкие первокурсники, уже заканчивали университет, будучи на четвертом курсе, их разговоры все чаще сводились к дипломам и карьере. А Феликс… Феликс из шестнадцатилетнего подростка превратился в девятнадцатилетнего юношу. Он теперь учился на втором курсе, все так же был замкнут и хрупок, но в его глазах, когда он изредка решался посмотреть на Хёнджина, появилась новая глубина. Детская робость сменилась на что-то более сложное — осознанное напряжение, смутную тревогу и, возможно, тот самый вопрос, который Хёнджин задавал себе все эти годы. Три года наблюдений не дали Хёнджину стопроцентной уверенности, но они притупили первоначальную остроту желания, превратив его в привычный, почти хронический фон. Он научился жить с этой тайной, носить ее в себе, как носят заветный амулет. И он продолжал ждать. Ждать того самого знака, той самой трещины в идеальном фасаде, которая позволила бы ему наконец-то перейти от наблюдения к действию. И сейчас, наблюдая за тем, как Феликс, пылая румянцем, почти бежит из кухни под защитой этого… Чана, Хёнджин почувствовал нечто новое. Что-то острое, примитивное и безжалостное, что дремало в нем все эти три года. Он смотрел, как дверь в коридор захлопнулась, скрыв выточенную из хрупкого фарфора талию, которую он мысленно примерял к ладони тысячу раз. Смотрел, как исчезли за ней узкие бедра, обтянутые тканью, в которых для него заключалась вся мучительная загадка Феликса. И этот неизвестный альфа — уверенный, спокойный, с широкими плечами и взглядом, полным понимания, — ушел туда же. В его личное пространство. В его комнату. И тихое, терпеливое ожидание внутри Хёнджина лопнуло. Оно не треснуло, не дало течь — оно взорвалось, превратившись в ослепительную, яростную вспышку. Три года наблюдений, три года сомнений и надежд — и все для того, чтобы какой-то случайный одногруппник, чей запах доминирования был таким правильным и таким чужим, мог сейчас находиться там, где должен был быть он. Мысль, яркая и обжигающая, как удар тока, пронзила его: он не хочет этого. Он не хочет наблюдать со стороны. Он не хочет гадать, чьи пальцы касаются той нежной кожи на запястье Феликса. Чьи губы могут оказаться достаточно близко, чтобы почувствовать его сбивчивое дыхание. Чей голос звучит в его ушах, когда он заливается краской стыда. Он больше не мог молчать. Не мог стоять в стороне, пока его загадку, его ангела альфу, его тихую, выстраданную за три года надежду, кто-то другой пытался разгадать и присвоить. Внутри него, тихо и окончательно, щёлкнул некий внутренний переключатель. Осторожность, сомнения, все эти годы служившие ему щитом, теперь рассыпались в прах. Оставалась только простая, неоспоримая ясность. Он наблюдал достаточно. Пришло время действовать, и если Феликс и впрямь был по альфам, то Хёнджин был готов доказать, что есть только один альфа, который имеет на него право. И этот альфа — он. — Хёнджин, иди сюда, черт возьми! — голос Минхо, грубый и нетерпеливый, прозвучал как ушат ледяной воды, вылитый на его разгоряченное сознание. — Если мы не доделаем это сегодня, профессор с нас шкуру спустит. Хёнджин медленно разжал пальцы, о которых лишь сейчас вспомнил — они сами собой сжались в кулаки. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть тень привычного самообладания, и с усталым, скорее показным, чем настоящим, вздохом опустился на стул рядом с Минхо. — Ладно, ладно, — его голос прозвучал ровно, вышколенные годы тренировки взяли верх. — Покажи, где у тебя тут затык. Минхо, удовлетворенный, ткнул карандашом в сложный узел на чертеже. — Работать нам немного, час, не больше, — обнадеживающе сказал он, откладывая карандаш и протягивая Хёнджину линейку. — А потом, глядишь, и сериал наш тот досмотрим. Осталось всего пару серий. Хёнджин кинул на него короткий взгляд и кивнул, делая вид, что его мысли уже поглощены кривыми линиями и расчетами. — Ага, — коротко бросил он. — Сериал. Но его разум был занят совершенно иным. Он слышал каждый шорох за стеной, каждую приглушенную ноту голоса, доносившиеся из комнаты Феликса. Его внутренний альфа, разбуженный и разъяренный, рычал внутри, требуя действия. Этот неизвестный, этот Чан, дышал одним воздухом с Феликсом. Сидел в его святилище. Возможно, касался его вещей. Смотрел на него тем самым «собственническим» взглядом, который Хёнджин мысленно уже считал своей исключительной прерогативой. «Нет, — стучало в его висках в такт сердцебиению. — Так не пойдет». Он взял в руки карандаш, его движения были точными и выверенными, но весь он был подобно пружине, сжатой до предела. Он мысленно перебирал варианты, один безумнее другого. Устроить сцену? Нет, слишком грубо, испугает Феликса. Придумать предлог, чтобы вызвать его одного? Слишком очевидно. Его взгляд упал на чайник. Идея, простая и гениальная, оформилась мгновенно. Он сделает вид, что пригласит всех попить чаю. Поднимется наверх, постучит в дверь. Вежливо, как и подобает гостю. А там... а там он посмотрит ему в глаза. В эти огромные, обманчиво-невинные глаза, в которых он все равно разглядит правду. И возможно, просто возможно, своим видом, своим запахом, своим молчаливым присутствием, он даст понять и Феликсу, и этому его «одногруппнику», кто здесь на самом деле представляет угрозу. Кто является настоящим хищником в этой тихой, благополучной квартире. — Эй, земля вызывает Хёнджина! — Минхо щелкнул пальцами перед его лицом. — Ты где? Считаешь пылинки в воздухе? Хёнджин медленно перевел на него взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то первобытное, от чего Минхо невольно откинулся назад. — Прости, — Хёнджин снова стал самим собой — спокойным и собранным. Он ткнул карандашом в чертеж. — Здесь, я считаю, нужно изменить угол. И тогда все сойдется. Он будет терпелив. Еще немного. Ровно до того момента, пока не найдет безупречный предлог, чтобы подняться наверх и напомнить своему ангелу, в чьей стае он на самом деле находится.

***

Несколько часов в комнате Феликса тянулись, словно густой, липкий сироп. Изначальный план — серия изящных, небрежных выходов «за водой» или «в поисках книги» — был безжалостно похоронен под обломками его же собственного позора. Чан, удобно устроившись в кресле, лишь хмыкал, когда Феликс с мученическим видом предлагал «случайно» пройтись по коридору. — Ты выйдешь, покраснеешь, как мак, пробормочешь что-то невнятное и рванёшь обратно, как ошпаренный, — констатировал Чан, безжалостно уничтожая ряды виртуальных зомби на экране. — Зачем усугублять? Сиди уж тут. А поскольку никакого проекта по квантовой физике в помине не было, заняться им было решительно нечем. Спасительным выходом стала приставка, пылившаяся на полке. Теперь оба альфы, отбросив ложные предлоги, сидели на полу, спиной к кровати, уставившись в мерцающий экран телевизора. Феликс, подобрав под себя ноги в обтягивающих джинсах, с ожесточением вдавливал кнопки на джойстике. На экране его персонаж — мускулистый герой с мечом — с одинаковым усердием рубил и монстров, и мирных жителей, что вызывало очередную усмешку Чана. — Ты точно альфа? По твоей манере игры можно подумать, что ты мстишь миру за все свои обиды. — Заткнись, — бурчал Феликс, заставляя героя прыгнуть в пропасть. — Я в творческом поиске. Но творческий поиск длился недолго, и вскоре ярость сменилась апатией. Феликс отложил джойстик, обхватил колени руками и уткнулся подбородком в коленки. Его внимание давно уже не было приковано к экрану. Всё его существо было напряжено, как струна, и настроено на малейшие звуки за стеной. Он ловил каждый приглушенный голос, каждый скрип стула, доносящийся из гостиной. Его воображение, разогретое стыдом и страхом, рисовало яркие картины: Хёнджин, откинувшись на спинку стула, слушает Минхо, его темные глаза полуприкрыты, губы тронуты легкой усмешкой. Возможно, он вообще забыл о его существовании. Возможно, тот жалкий спектакль в кухне лишь утвердил его в мысли, что Феликс — не более чем странный, нервный ребенок, брат его друга. От этой мысли в груди у Феликса заныла тупая, ноющая пустота. Он украдкой взглянул на Чана. Тот, увлеченный игрой, выглядел абсолютно естественно и спокойно. Здесь, в этой комнате, он был просто другом, пришедшим скоротать время. Никакого напряжения, никакого «собственнического» взгляда. Весь их дурацкий план рассыпался в прах, не успев начаться, оставив после себя лишь горький привкус нелепости. «Ошибка, — снова, как заезженная пластинка, пронеслось в голове. — Я — ошибка. И он это понял». Феликс закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний голос, но ему на смену приходили другие звуки. Внезапно внизу стало тихо. Слишком тихо. Перестали скрипеть стулья, стихли голоса. Только ровный гул холодильника доносился с кухни. И тут его сердце пропустило удар, а затем забилось с новой, лихорадочной силой. Потому что в этой звенящей тишине он уловил нечто иное. Тяжелые, уверенные шаги. Не быстрые и не резкие, а медленные, размеренные. Они доносились из коридора, явно приближаясь к его комнате. Вся кровь отхлынула от лица Феликса, чтобы потом прилить обратно обжигающей волной. Он замер, не в силах пошевельнуться, его пальцы впились в ткань джинс. Чан, почуяв неладное, оторвался от экрана и посмотрел на него. Персонаж на экране застыл в глупой позе, получив удар монстра. Шаги замерли прямо за дверью. В комнате повисла напряженная, невыносимая пауза. Даже виртуальные монстры, казалось, затаили дыхание. И тут раздался стук. Всего два четких, вежливых удара костяшками пальцев в деревянную панель, но для Феликса они прозвучали громче любого грома. Он сидел, вжавшись в кровать, не в силах издать ни звука. Его взгляд, полный ужаса и немого вопроса, был прикован к замочной скважине. Дверная ручка плавно повернулась.

***

Работа над чертежами, вопреки оптимистичным прогнозам Минхо, растянулась почти на два часа. Конец ей положил Хёнджин, отложив карандаш с таким видом, будто это была не канцелярская принадлежность, а тяжелый строительный инструмент. — Всё, — его низкий голос прозвучал устало, но твердо. — Или мы останавливаемся, или я начинаю рвать эти кальки зубами. Минхо, с красными от напряжения глазами, лишь мрачно кивнул, сгребая в папку испещренные пометками листы. Оба альфы, как по команде, поднялись с кухонных стульев, издавших звук облегчения, и повалились на просторный кожаный диван в гостиной. Минхо с наслаждением запрокинул голову на спинку, закинув ноги на журнальный столик. — Боже, я почти забыл, как выглядит мир за пределами этих проклятых линий, — простонал он, нащупывая на столешнице пульт от телевизора. Его палец уже тянулся к кнопке включения, чтобы погрузиться в блаженный нигилизм какого-нибудь бессмысленного сериала. Но Хёнджин, сидевший рядом, казалось, не разделял его стремления к немедленному отупению. Он сидел расслабленно, его мощная фигура заполнила собой угол дивана, но в его позе не было ни капли сонной лени. Его взгляд, тяжелый и задумчивый, был устремлен куда-то в сторону коридора, ведущего к спальням. Воздух в гостиной был неподвижен и тих, если не считать ровного гудения холодильника. Слишком тих. Ни единого звука не доносилось из-за двери комнаты Феликса. Эта тишина была густой, звенящей, и для Хёнджина она звучала громче любого телевизора. Он медленно повернул голову к Минхо, его черты оставались спокойными, почти отрешенными. — Слушай, — произнес Хёнджин, нарушая тишину. Его голос был ровным, безразличным, будто он предлагал что-то само собой разумеющееся. — А не позвать ли нам твоего братца с его... одногруппником? Сидят там, наверное, скучают. Чай попьем, раз уж ваши родители оставили дом на нас. Предлог был благородным, даже заботливым. Истинный же мотив, пылающий в груди Хёнджина холодным огнем, был надежно скрыт за маской дружеской учтивости. Минхо, уже настроившийся на просмотр, с неохотой отвел взгляд от черного экрана телевизора. Он нахмурился, мысленно переваривая предложение. Признаков энтузиазма на его лице не было. — Не знаю, — пробурчал он, почесывая затылок. — Феликс... он сейчас в своем режиме. Мало ли что они там делают. — Чай попить — не трахаться, — парировал Хёнджин с легкой, почти неощутимой усмешкой в уголке губ. — Хотя кто их знает, этих студентов-второкурсников. Эта фраза, произнесенная с подтекстом, заставила Минхо скривиться. Он явственно представил себе возможную картину, и она не вызывала у него восторга. Поморщившись, он все же махнул рукой, сдаваясь под грузом условной вежливости и, возможно, легкого любопытства. — Ладно, ладно, — уступил он, с неохотой поднимаясь с дивана. — Позову. Но если они там в самом деле... заняты, я сразу же уйду. И смотреть на их смущенные рожи у меня нет никакого желания. Минхо потянулся, с неохотой отрываясь от уютного дивана, и направился к коридору, к двери комнаты Феликса. Его шаги были тяжелыми, несущими в себе обещание немедленного вторжения и последующих колкостей. Хёнджин же остался сидеть, внешне совершенно невозмутимый. Он откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди, но его взгляд был прикован к тому месту, где только что стоял его друг. Где сейчас должна была распахнуться дверь и выпустить наружу ту самую загадку, которую он терпеливо изучал три долгих года. И на сей раз он был полон решимости не просто наблюдать.

***

Сердце Феликса, бешено колотившееся в груди замерло на мгновение, а затем рухнуло куда-то в пятки, когда дверь распахнулась настежь. На пороге стоял не высокий силуэт его сокровенных фантазий, а Минхо. Старший брат взирал на них с таким видом, будто уже был морально готовился застать сцену апокалиптического разврата, и теперь его почти разочаровывала относительно невинная картина. Его взгляд скользнул по Феликсу, застывшему с джойстиком в оцепенении, потом перешел на Чана, спокойно сидящего в кресле, и, наконец, остановился на мерцающем экране приставки, где его виртуальный двойник застыл в середине схватки с зомби. Минхо скривил губы, и в этой гримасе читалось и облегчение, и привычное раздражение. — Ну что, геймеры, — процедил он, — Прерву ваш эпический квест. Там Хёнджин чайник вскипятил, если хотите, милости просим в гостиную, фильм какой-нибудь посмотрим. Если, конечно, вы не слишком заняты спасением виртуального мира. Феликс, все еще парализованный свалившимся адреналином и последующим разочарованием, уставился на брата широко раскрытыми глазами. Каждая клетка его тела протестовала против этой идеи. Выйти туда? Под прицел тех самых глаз, которые всего пару часов назад видели его в самом жалком виде? Нет, нет и еще раз нет! Он тут же перевел умоляющий взгляд на Чана, пытаясь передать мысленным посылом весь ужас предстоящего: «Откажись! Скажи, что мы заняты! Умираем от редкой болезни!» Но Чан, черт его побери, оказался предателем. Он встретил взгляд Феликса, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между смирением и злорадством. Прежде чем Феликс успел издать хоть звук, Чан уже спокойно ответил: — Да, конечно. Сидим тут уже второй час, размяться бы не помешало. Спасибо за приглашение. Минхо, удовлетворенный таким разумным ответом, кивнул и, не удостоив Феликса дальнейшим вниманием, развернулся и ушел обратно в гостиную, бросив через плечо: — Только побыстрее, а то чай остынет. Дверь осталась открытой, впуская в комнату приглушенные звуки из гостиной. Феликс уставился на Чана с выражением самого настоящего предательства. — Ты что, с ума сошел? — прошипел он, едва слышно. — Я не могу туда пойти! После... всего этого! Чан тяжело вздохнул и поднялся с кресла, его поза говорила о неизбежности. — Слушай, прятаться тут до конца веков — не вариант. Либо ты выйдешь сейчас, собрав всю свою волю в кулак, либо Минхо будет еще долго строить догадки, почему его брат не вылезает из комнаты с «одногруппником». Выбирай. Он потянулся, его кости хрустнули, и он первым направился к выходу, демонстративно оставив Феликса одного с его паникой. Феликс остался сидеть на полу, сжимая в руках джойстик до хруста пластика. Он был в ловушке. Ловушке, сооруженной из его же собственного стыда, братского подозрения и спокойной логики Чана. Сдавленно простонав, он отполз от кровати и медленно, словно на плаху, поднялся на ноги. Ему пришлось опереться о стену, чтобы они не подкосились. Он подошел к открытой двери и заглянул в коридор. Оттуда доносился низкий, размеренный голос Хёнджина, что-то говорившего Минхо. От этого звука по спине пробежали мурашки. «Соберись, — приказал он себе самому, глядя на свое бледное отражение в стекле картины в коридоре. — Ты альфа. Хотя бы внешне». Сделав глубокий, дрожащий вдох, он заставил себя сделать первый шаг. Затем второй. Его сердце колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Он шел навстречу своему стыду, своей тайне и тому самому взгляду, который, он знал, уже ждал его в гостиной. Спускаться вниз было подобно медленному восхождению на эшафот. Каждая ступенька отзывалась в душе Феликса глухим эхом обреченности. На кухне он, почти не глядя, схватил свою кружку с чаем, затем его пальцы вцепились в рукав Чана с такой силой, будто тот был единственным якорем в бушующем море его паники. — Пошли, — прошипел он, почти физически ощущая на спине тяжесть взгляда из гостиной. Он потащил за собой Чана, который на удивление покорно позволил себя увлечь. В гостиной их ждала картина, с одной стороны, успокаивающая своей обыденностью, а с другой — леденящая душу. Минхо, погруженный в священный ритуал выбора развлечения, с остервенением щелкал кнопками пульта, закинув ноги на журнальный столик. Его поза кричала о полном отсутствии интереса к пришедшим. Брат был для него в этот момент не более чем фоном. Но в углу большого углового дивана, в тени, отбрасываемой торшером, сидел Хёнджин. Он не щелкал пультом. Не смотрел на телевизор. Он сидел, откинувшись на спинку, и его мощная фигура казалась удивительно расслабленной, если бы не взгляд. Он скользнул с Феликса на Чана, задержался на руке Феликса, все еще вцепившейся в рукав друга, и медленно вернулся к лицу Феликса. Это был безмолвный, но красноречивый допрос. В этот момент Феликс мысленно возблагодарил родителей за их любовь к просторной мебели. Большой угловой диван был их спасением и не нужно было сидеть вплотную, натыкаться на колени, чувствуя чужое тепло. Чан, будто прочитав его мысли, без лишних слов опустился на ближайший к телевизору угол, приняв роль зрителя. Феликс, стремясь к максимальной дистанции, шмыгнул рядом, устроившись сбоку. Он тяжело выдохнул, ощутив под собой прохладную кожу дивана, и на секунду ему показалось, что самое страшное позади. А потом он осознал. Он сидел ровно так, что его взгляд, едва он отрывал его от экрана, упирался прямо в Хёнджина. Он оказался в идеальной, смертельной ловушке. Телевизор был прямо перед ним, но на самой периферии его зрения, в самом центре, сидел тот, из-за кого все его внутренности сейчас скручивались в тугой, болезненный узел. Он сидел, вцепившись пальцами в край дивана, стараясь дышать ровно и смотреть на мелькающую на экране заставку, но все его существо было сфокусировано на той точке пространства, где находился Хёнджин. Он чувствовал этот взгляд на себе, будто прикосновение — тяжелое, обжигающее. Каждый мускул его тела был напряжен, каждая клеточка кричала, прикованная к молчаливому альфе в углу дивана. И он мысленно проклинал себя, свою трусость и этот дурацкий, просторный диван, который предоставил ему идеальный, ничем не загороженный вид на его личную пытку и его палача. Гул телевизора заполнил гостиную, но для Феликса он был лишь далеким, бессмысленным шумом, вроде прибоя за стеной. Всё его внимание было приковано к точке в пространстве, расположенной в левом углу дивана. Он сидел, застыв, словно кролик перед удавом, его легкие отчаянно сжимались, отказываясь наполняться воздухом. — Эй, — тихий, едва уловимый шепот донесся справа. Чан, не поворачивая головы, бормотал сквозь зубы, имитируя интерес к происходящему на экране. — Ты сейчас синеть начнешь. Дыши. Феликс вздрогнул, словно от толчка. Он судорожно, с присвистом втянул воздух в легкие, заставляя грудную клетку расшириться. Он попытался уцепиться взглядом за мелькающие кадры боевика, за движения актеров, за сюжет... но всё расплывалось в цветное марево. Его мозг отказывался обрабатывать информацию, полностью занятый анализом каждого движения, каждого шороха, доносившегося с того угла. «Он смотрит. Он всё еще смотрит. Почему он смотрит?» — Феликс, — снова прошептал Чан, на этот раз с легкой ноткой напряжения в голосе. Он сделал вид, что поправляет подушку, чтобы скрыть движение губ. — Спокойно. Ты выглядишь так, будто тебя ведут на казнь. Расслабься. Но расслабиться было невозможно. Каждое напоминание Чана лишь сильнее закрепляло его в осознании собственной неестественности. Он сидел с выпрямленной спиной, а его пальцы бессознательно впивались в кожу дивана. Попытка облокотиться на спинку казалась ему слишком развязной, а скрестить руки на груди — слишком защитной. Каждая поза была криком о его нервозности. И самое ужасное было в том, что Чан, при всей своей показной невозмутимости, тоже чувствовал это давление. Он сидел, стараясь дышать ровно, но его инстинкты улавливали тяжелый, изучающий взгляд Хёнджина, скользивший по ним обоим. Чан прекрасно понимал, как выглядят их тихие перешептывания со стороны: два альфы, сидящие рядышком, обменивающиеся заговорщическими фразами. Для любого наблюдателя, а уж для такого проницательного, как Хёнджин, это могло значить только одно — близость. Не просто дружба, а нечто большее. «Прекрати шептаться со своим «парнем», — мысленно ругал он самого себя, чувствуя, как по его собственной шее разливается легкий жар. — Ты только подливаешь масла в огонь». Но он не мог оставить Феликса одного в этой панике, и видя, как тот снова замирает, задерживая дыхание при особенно громком взрыве на экране, Чан снова наклонился, будто чтобы поднять несуществующую пылинку с колена. — Вдох. Выдох, — прошипел он, уже почти отчаянно. — Представь, что ты на лекции по квантовой физике. Там тебе всегда скучно и всё равно. Феликс кивнул, слишком резко, и снова уставился в экран, пытаясь силой воли вогнать себя в состояние отрешенности. Но это было бесполезно. Он был как натянутая струна, и невидимый взгляд Хёнджина продолжал неумолимо щипать её, извлекая тихую, вибрирующую ноту паники, которая звучала в нем громче любых выстрелов и реплик с телевизора. Он был заложником в собственной гостиной, зажатым между притворно спокойным другом и молчаливым, всевидящим судьей, чье внимание он так отчаянно жаждал и которого так панически боялся.

***

Феликс не помнил, чем закончился фильм. Сюжет расплывался в каше из цветных пятен и грохочущих звуков. В его памяти отпечатались лишь отдельные кадры: тень от торшера, падающая на сильные руки Хёнджина, лежащие на коленях; то, как тот медленно поднес кружку к губам, и Феликс на секунду представил, каков он на вкус — чай с примесью грозы и кожи; и главное — давящее, неослабевающее ощущение взгляда, который, казалось, прожигал его кожу, даже когда он не решался повернуть голову. Когда титры поползли по экрану, он подорвался с дивана так резко, будто его ударило током. Его движения были деревянными, неестественными. — Я... я тебя провожу! — выпалил он, обращаясь к Чану, и его голос прозвучал на октаву выше обычного. Минхо, лениво потягиваясь, лишь бросил на них короткий взгляд, а Хёнджин даже не шевельнулся, но Феликс почувствовал, как его зрачки, будто радары, следят за каждым его шагом до самого выхода из гостиной. Лишь в прихожей, отгороженный от главного источника его мук стеной, Феликс прислонился спиной к прохладной поверхности шкафа и выдохнул. Воздух вышел из его легких долгим, сдавленным стоном. Он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу со лба. Чан молча и неспешно натягивал куртку, его движения были полны усталого спокойствия человека, выполнившего свой долг. — Я не переживу эту ночь, — прошептал Феликс, глядя в пустоту перед собой. Его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — У меня случится инфаркт. Я умру. Я чувствую, как трещит моя идеальная, отполированная жизнь. Он все видел. Все понял. Чан, застегивая молнию, наконец поднял на него взгляд. На его обычно невозмутимом лице читалась тень той бури, что бушевала в гостиной. — Хм, — он хмыкнул, но в звуке не было насмешки. — Знаешь, а я, пожалуй, составлю тебе компанию в загробном мире. Потому что после тех взглядов, которыми он меня угощал последние полтора часа, я, наверное, тоже долго не протяну. Он ткнул пальцем в направлении гостиной. — Он смотрел на меня не как на случайного одногруппника. Он смотрел на меня как на посягнувшего на его... ну, я даже не знаю, как это назвать. На его законную добычу, что ли. Если бы взгляды были лазерами, от меня бы уже мокрое место осталось. Феликс застонал еще громче и закрыл лицо ладонями. — Это было ужасно! Полное безумие! — Да уж, — Чан открыл входную дверь, впуская внутрь струю холодного ночного воздуха. — Безумие. Но, должен признать, весьма показательное. Твой Хёнджин... он определенно что-то замышляет. И судя по всему, я в его планах — лишний. Он вышел на площадку и обернулся, глядя на бледное, искаженное мукой лицо Феликса. — Так что держись, товарищ. Похоже, твоя война только начинается. А мне надо бежать — мне еще своего омегу отогревать после целого дня без меня. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Феликса одного в звенящей тишине прихожей. Слова Чана эхом отдавались в его ушах. «Он смотрел на меня как на посягнувшего на его законную добычу». От этой мысли по спине пробежала странная, сладкая и колющая дрожь. Страх никуда не делся. Но к нему теперь примешивалась капля безумной, пьянящей надежды.

***

Оставшийся вечер и всё воскресенье Феликс провел в добровольном заточении, заперевшись в своей комнате от греха подальше. Он пытался читать, смотреть сериалы, даже навести порядок на полке с книгами, лишь бы не думать. Но мысли, как назойливые мухи, возвращались к одному: к тяжелому, изучающему взгляду в углу дивана и к словам Чана о «законной добыче». От этих воспоминаний по телу разливался то жар стыда, то леденящий ужас, то запретная, сладкая дрожь. Однако понедельник, как суровый и непреклонный надзиратель, наступил неизбежно. Пришлось выбираться из своей раковины и идти в университет. Несколько нудных пар прошли в тумане. Феликс механически конспектировал лекции, а сам мысленно снова и снова переживал субботний вечер, выискивая в поведении Хёнджина хоть какие-то зацепки, помимо того всесокрушающего взгляда. После последней пары он, как выжатый лимон, побрел в студенческое кафе, где у столика в углу его уже ждали Чан и Чонин. Увидев их, Феликс с облегчением плюхнулся на свободный стул и бессильно опустил голову на столешницу. — Убейте меня, — простонал он в дерево. — Или найдите машину времени, чтобы я мог отменить всю прошлую неделю. Чан, попивая кофе, лишь многозначительно перевел взгляд на своего парня. Чонин, сидевший рядом с альфой, весь так и светился от возбуждения. Его большие глаза сияли, а на щеках играл румянец. Казалось, он вот-вот взлетит от переполнявших его эмоций. — Я всё выслушал от Чана, — начал Чонин, его голос звенел, как колокольчик. — И я абсолютно, на все сто процентов уверен! — он даже привстал для важности, опершись ладонями о стол. — Хёнджин в тебе заинтересован. Однозначно! Феликс медленно поднял голову и уставился на омегу пустым, неверящим взглядом. — Ты с чего это взял? — хрипло спросил он. — Ты там не сидел. Ты не видел, как он на меня смотрел. Как на... на странное насекомое, которое почему-то ползает по его дивану. — Именно так альфы и смотрят, когда заинтересованы, но не готовы это показывать! — воскликнул Чонин, словно это было азбучной истиной. — Они же не будут улыбаться и подмигивать, как в ромкоме! Особенно такой альфа, как Хёнджин. Чан мне всё описал. Он же всё время молчал, да? Не вступал в разговор, не шутил с тобой. — Ну... да, — неуверенно пробормотал Феликс. — И смотрел пристально, не отрываясь, на тебя. И даже на Чана, но только потому, что тот был рядом с тобой! — Чонин говорил страстно, жестикулируя. — Это же классическое поведение! Он сканировал обстановку. Оценивал соперника. Думаю, он вообще пришел к вам домой в субботу не ради чертежей, а чтобы посмотреть на этого самого «одногруппника». Чан покачал головой, но в его глазах читалось согласие. — Чонин прав, — вздохнул он. — Тот взгляд был не случайным. Он был... целенаправленным, как будто я был помехой, которую нужно было мысленно устранить. — Видишь! — торжествующе воскликнул Чонин, хватая Чана за руку. — Он ревновал! Пусть и молча, но это так в стиле альф. Это была самая настоящая ревность! Если бы он был равнодушен, он бы просто игнорировал тебя. А он... он изучал. Как охотник. Ты его добыча, Феликс! Твоя хитрость сработала, просто сработала слишком хорошо! Феликс сидел, переваривая их слова. Его собственный анализ, полный страха и неуверенности, рисовал картину провала. А вот взгляд со стороны, да еще подкрепленный интуицией омеги, открывал совершенно иную перспективу. Ошеломляющую. Пугающую. «Добыча? Охотник?» Он снова почувствовал ту самую, сладкую и колющую дрожь. Может быть... просто может быть, его идеальная жизнь дала трещину не для того, чтобы развалиться, а для того, чтобы впустить в себя что-то новое? Что-то дикое, опасное и невероятно желанное.

***

Солнце за окном кафе уже клонилось к закату, окрашивая стены в теплые, медовые тона. Друзья просидели здесь почти весь вечер, и постепенно ледяная хватка паники в груди Феликса начала ослабевать. Под бесконечный, успокаивающий лепет Чонина, подкрепленный редкими, но меткими комментариями Чана, он силой заставлял себя отвлечься. Они говорили о глупостях, о предстоящих экзаменах, о новом клипе любимой группы. И понемногу Феликс начал оттаивать. Он даже рассмеялся пару раз — настоящим, не вымученным смехом, от которого на душе стало чуть светлее. Он почти забыл о давящей тяжести тех темных глаз и о смутной тревоге, гнездящейся где-то глубоко внутри. На несколько драгоценных часов его мир снова сузился до столика в кафе, до вкуса остывающего капучино и до друзей, которые, несмотря ни на что, были на его стороне. Заметив, что время уже близится к ужину, Феликс с неохотой потянулся и поднялся со стула. — Ладно, мне пора, — сказал он, и в его голосе уже не было прежней отчаянной ноты. Была лишь легкая, остаточная усталость. — А то Минхо, чего доброго, съест все, что есть в холодильнике, и придется мне голодать. Попрощавшись с друзьями и пообещав Чану больше не втягивать его в свои «любовные авантюры», он вышел на улицу. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Феликс засунул руки в карманы куртки и медленно зашагал домой, глядя под ноги и наслаждаясь этой временной, хрупкой передышкой в буре своих эмоций. В голове у него крутилась какая-то глупая мелодия, и он даже начал напевать ее себе под нос. Он был так погружен в это сиюминутное спокойствие, так расслаблен после долгого дня, что совершенно не замечал окружающей обстановки. Не видел, как тени удлиняются, сливаясь в единую серую массу. Не слышал ничего, кроме собственных шагов и отдаленного гула города. И потому он и не подозревал, что за ним наблюдают. Из-за темного стекла припаркованного неподалеку внедорожника за его удаляющейся фигуркой следил неподвижный, тяжелый взгляд. Водитель не шевелился, лишь его пальцы слегка постукивали по рулю в такт несуществующей мелодии. Он наблюдал, как Феликс, такой беззащитный в своей расслабленности, поворачивает за угол и исчезает из виду. Только тогда наблюдатель завел машину. Фары вспыхнули, выхватив из сумерек полоску асфальта. Мотор заурчал тихим, мощным звуком, похожим на довольное рычание хищника, который только что выследил свою добычу и теперь знал, куда она направляется. И знал, что путь у нее только один — домой.

***

Феликс вставил ключ в замок с тихим, облегченным вздохом. Дверь поддалась, и его встретила тишина, — в прихожей не было ничьей обуви, из гостиной не доносились звуки телевизора. Родители, видимо, еще задержались на работе. И, что было самым главным, не было слышно тяжелых, уверенных шагов Минхо. Брат, вероятно, застрял в университете или пошел куда-то с друзьями. Словно камень свалился с души. Феликс прислонился спиной к стене, позволив себе наконец полностью расслабиться. Адский день был позади, вечерняя передышка в кафе сделала свое дело, и теперь его ждали несколько часов полного, блаженного одиночества. Никаких взглядов, никакого напряжения. Только он и его четыре стены. Он сбросил куртку, переобулся в мягкие домашние тапочки и сделал первый шаг по направлению к кухне, мечтая о чашке горячего чая и полном забвении. И в этот миг раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Феликс вздрогнул, поморщился и громко, чтобы было слышно за дверью, проворчал: — Опять ключи забыл, балда? — в голосе его слышалось скорее раздражение, чем тревога. Он даже не подумал подойти к глазку. Зачем? Кто еще мог быть в этот час? Курьер? Слишком поздно. Сосед? Маловероятно. Нет, это на сто процентов был его безалаберный брат. С легким ворчанием он повернул ручку и рывком распахнул дверь, уже готовый бросить какую-нибудь колкость, и замер. Слова застряли у него в горле, похолодели и рассыпались в прах. На пороге стоял не Минхо. Высокий, почти загораживающий собой весь свет из коридора, стоял Хёнджин. Он был в темной куртке, натянутой на мощные плечи, а руки были засунуты в карманы джинсов. Его лицо, освещенное тусклым светом прихожей, казалось высеченным из камня — четкие скулы, твердый подбородок, и темные глаза, которые теперь смотрели прямо на него. Не через экран телевизора, не из угла дивана. В упор. Воздух выстрелил из легких Феликса беззвучным хлопком. Весь его недолгий покой, вся расслабленность испарились в одно мгновение, сменяясь леденящим ужасом и странным, пьянящим предвкушением. Он стоял, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук, сжимая в потной ладони дверную ручку, глядя в глаза тому, кто стал наваждением всей его жизни. Хёнджин не улыбался. Не здоровался. Он просто стоял и смотрел. И в его взгляде читалась та самая, окончательная ясность, которую Феликс так боялся и так жаждал увидеть. — М-Минхо... — голос сорвался на шепот, хриплый и предательски дрожащий. — Его... его нет дома. Он произнес это, глядя куда-то в район груди Хёнджина, в темную ткань его куртки, не смея поднять взгляд выше. Казалось, если он встретится с ним глазами, его просто испепелят на месте. Хёнджин не шелохнулся. Его низкий, бархатный голос прозвучал спокойно и весомо, заполняя собой все пространство крошечной прихожей, вытесняя последние крохи кислорода. — Я знаю. Феликс почувствовал, как подкашиваются ноги. Он судорожно сглотнул, пытаясь найти хоть каплю влаги в пересохшем горле. Его мозг, отказываясь работать, бессмысленно прокручивал единственную мысль: «Он знает. Он знает, что Минхо нет. Зачем он тогда...?» И тогда Хёнджин сделал небольшой шаг вперед. Не внутрь, нет. Он просто сократил дистанцию, и его запах — густой, древесно-пряный, с неповторимыми нотами ночной грозы и кожи — ударил в обоняние Феликса, пьянящий и ошеломляющий. — Я пришел к тебе, Феликс. Эти слова повисли в воздухе, звенящие и безвозвратные. Феликс наконец оторвал взгляд от его груди и медленно, с невероятным усилием, поднял глаза и попал в ловушку. Темные, бездонные глаза Хёнджина держали его в плену. В них не было ни насмешки, ни злости. Была лишь всепоглощающая внимательность, которую он чувствовал все эти годы, но умноженная на сто. И теперь, вблизи, без чужих взглядов, в ней читалась оголенная, неоспоримая правда. Правда, которую Феликс боялся и жаждал услышать всю свою жизнь. Он стоял на пороге, зажав дверь, как последний оплот своей рушащейся реальности. Его идеальная, отполированная жизнь треснула окончательно, и из трещины на него смотрел весь тот буйный, дикий, запретный мир, о котором он лишь осмеливался мечтать по ночам. И дверью в этот мир был Хван Хёнджин.

***

Весь день Хёнджин носил в себе жар, едкий и назойливый, как несмываемое пятно. Картинка с субботы врезалась в сетчатку и отказывалась стираться: Феликс, такой хрупкий в своем черном кашемире, и этот… Чан. Их перешептывания, их взгляды, полные какого-то тайного понимания, — все это заставляло мышцы Хёнджина напрягаться до дрожи. В гостиной он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и силой воли заставлял себя оставаться на месте, изображая интерес к дурацкому боевику, но внутри бушевала дикая ярость. Ревность, острая и беспощадная, разъедала его изнутри. Вечером, вернувшись в свою пустую, слишком тихую квартиру, он больше не мог себя обманывать. Терпение, копившееся три года, лопнуло. Наблюдать со стороны? Ждать? Нет. Он наблюдал достаточно. И в понедельник, твердо решив положить конец этому невыносимому ожиданию, он направился к дому Ли. План был безупречен: Минхо до вечера на отработке, родители на работе. Идеальный момент, чтобы наконец выяснить, что за игра ведется с этим «одногруппником». Он припарковался неподалеку, на почти пустой улице, и его взгляд, скользя по знакомым фасадам, случайно упал на витрину небольшой кофейни у одного университета. И там… Он узнал его мгновенно. Спелая пшеница волос, хрупкий профиль. Феликс. Но сердце, готовое было учащенно забиться, сжалось в ледяной комок. Потому что Феликс был не один. За столиком в углу сидел тот самый Чан. И… третий. Невысокий парень с большими, добрыми глазами, сидевший так близко к Чану, что их плечи соприкасались. И рука Чана лежала на его ладони. Собственнически. Нежно. Хёнджин замер, не в силах отвести взгляд. Его мозг с невероятной скоростью начал складывать пазл. Перешептывания на диване. Напряженная поза Феликса. И сейчас — этот омега, прижимающийся к Чану с таким естественным, немым правом. Осознание ударило его, словно обухом по голове. Ложь. Сплошная, наглая, отвратительная ложь. Этот Чан был не «тайным парнем» Феликса. Он был… кем-то другим. Приманкой? Щитом? Глаза Хёнджина, сузившись, вернулись к Феликсу. Тот что-то говорил, и на его лице, обращенном к Чану и незнакомцу, мелькнула улыбка. Слабая, усталая, но самая настоящая. Не та нервная, вымученная гримаса, что была в субботу, а та, что бывает среди своих. Среди тех, кому доверяешь. Хёнджин медленно выдохнул, и его пальцы разжали руль. На его лице не осталось и тени сомнения или гнева. Лишь твердая, ледяная решимость. Он завел двигатель. План изменился. Теперь он ехал к Феликсу не для выяснения отношений. Он ехал за тем, что, как он теперь понял окончательно, принадлежало ему по праву. Игры были окончены. Пришло время показать этому херувиму, что происходит, когда он пытается обмануть настоящего хищника. И сейчас, стоя перед стремительно алеющим Феликсом, Хёнджин ощущал лишь ледяную решимость. Время нежных взглядов и терпеливого выжидания истекло. Сейчас, в этой прихожей, всё должно было закончиться. Он сделал шаг вперёд, и Феликс, застывший в ужасе, инстинктивно отступил, а его пятки наткнулись на собственные кроссовки. Ещё шаг — ещё отступление. Воздух трещал от напряжения, и, не сводя с Феликса тёмного, неотрывного взгляда, Хёнджин протянул руку назад. Раздался глухой, окончательный щелчок захлопнувшейся двери — З-зачем?.. — попытался начать Феликс, его голос был тонким и разбитым. — Зачем я тебе пона... Фраза замерла на его губах, когда он наконец осмелился поднять глаза и встретиться взглядом с Хёнджином. В этих глазах Феликс прочитал всё. И знание о Чане. И презрение к их жалкой игре. И ту самую, долгожданную и пугающую правду. Хёнджин не стал отвечать. Вместо этого он двинулся вперёд, стремительный и неотвратимый. Его руки поднялись, и прежде чем Феликс успел издать хоть звук, его прижали к прохладной поверхности стены. Мощное тело альфы стало живой клеткой, не оставляющей ни единого шанса на бегство. — Как долго? — голос Хёнджина был низким, обжигающим шёпотом, в котором плескалась горечь и стальная воля. — Как долго ты собирался бегать? Скрываться за спинами других? Феликс попытался оттолкнуть его, но его запястья были зажаты, его хрупкая мускулатура ничего не значила против этой силы. Он мог только дышать, чувствуя, как его собственное тело предательски реагирует на близость. — Эта сцена в субботу... с твоим «альфой», — Хёнджин произнёс это слово с ядовитой насмешкой. — Это что было? Приманка? Хотел посмотреть, как я зарычу? Увидеть мою реакцию? Он наклонился ближе, его губы почти касались уха Феликса. От этого прикосновения по телу Феликса пробежала судорожная дрожь. — И что? Увидел? Получил своё? И снова решил сбежать? Феликс закрыл глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Стыд, страх и пьянящее осознание того, что его видят насквозь, смешались в нем в коктейль, от которого кружилась голова. И тогда шёпот стал ещё тише, ещё интимнее, обещающе-опасным. — Но знай, Феликс... В этот раз я не позволю тебе сбежать. Хёнджин сократил оставшееся между ними расстояние, и его губы обрушились на губы Феликса. Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. В нём была вся ярость ревности, вся горечь долгого ожидания и вся безудержная, дикая страсть, которую Хёнджин сдерживал в себе три долгих года. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до жара тела, до густого, опьяняющего запаха грозы и кожи, который наконец-то, наконец-то принадлежал ему. Воздух был горячим и спертым, когда они наконец оторвались друг от друга, вынужденные сделать судорожный, прерывистый вдох. Губы Феликса горели, пульсируя в такт бешеному ритму сердца. В голове стоял туман, а по жилам разливался жидкий огонь. Но этот поцелуй, этот яростный, почти разрушительный, словно сорвал с его души какие-то оковы. Вместо того чтобы расплакаться или попытаться вырваться, он запрокинул голову, прислонившись к стене, и его глаза, блестящие от влаги и ярости, впились в Хёнджина. — Сбежать? — его голос прозвучал хрипло, но с новой, острой сталью. — Ты спрашиваешь, хотел ли я увидеть твою реакцию? А как, скажи на милость, я вообще должен был догадаться, что ты заинтересован, если не через реакцию? Хёнджин, все еще тяжело дыша, приподнял бровь, но не прервал его. — Три года, Хёнджин! — голос Феликса сорвался, в нем плескалась горечь всех этих лет молчания и неопределенности. — Три года ты приходил в этот дом. Ты смотрел на меня так... так, будто я тебе противен, будто я какая-то странность, ошибка природы, которую ты вежливо терпишь ради Минхо! Он попытался оттолкнуть его, но Хёнджин даже не пошелохнулся, лишь сильнее прижал его к стене. — Ты думаешь, я не видел? Твои взгляды, тяжелые, изучающие... Я думал, ты просто пытаешься понять, что за уродец твоему другу в братья достался! Альфа, который выглядит и пахнет... не так. Который не смотрит на омег. И ты... ты никогда! Ни слова, ни жеста! Только этот взгляд, от которого я замирал и ненавидел себя еще сильнее! Его дыхание сбилось, в глазах вспыхнули настоящие слезы обиды и гнева. — Так как, черт возьми, я должен был понять, что это «интерес»? Может, для тебя, настоящего альфы, это просто еще один способ самоутвердиться? Поиграть с братцем своего друга? Заставить его краснеть и бегать, как дурачка, чтобы потом с чистой совестью пойти к какому-нибудь милому, настоящему омеге? Он выдохнул, и из его груди вырвался сдавленный, горький звук. — Так что да, я устроил этот дурацкий спектакль! Потому что это был мой последний шанс понять... понять, смотрю ли я в пустоту все эти годы. Или в твоих глазах и правда было что-то, кроме холодной вежливости. Феликс замолк. Его грудь тяжело вздымалась, губы горели, а в ушах стоял звон от собственной отчаянной тирады. Он больше не пытался вырваться, казалось, все силы ушли на этот взрыв откровения. Он просто стоял, прижатый к стене, и смотрел на Хёнджина взглядом, в котором смешались вызов, уязвимость и горькая обида. Тишина повисла между ними, густая и натянутая. Хёнджин наблюдал за ним — за сломанной бравадой, за дрожью в уголках губ, за слезами, которые он отчаянно пытался сдержать. И он понял. Понял, что ждать от этого хрупкого, гордого альфы больше нечего. Слова закончились. Настало время действий и правды. Он медленно выдохнул, и его хватка на запястьях Феликса чуть ослабла, не отпуская, но и не причиняя боли. — Теперь ты послушай меня, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что Феликс невольно замер. — И запомни раз и навсегда. Он наклонился чуть ближе, его темные глаза приковывали к себе, не позволяя отвести взгляд. — Все эти три года я смотрел на тебя не потому, что видел уродца. Никогда. Я смотрел на тебя, потому что ты был... невероятен. И потому что ты был подростком. Феликс попытался что-то сказать, но Хёнджин продолжил, не давая ему вставить слово. — Когда мы познакомились, тебе едва ли было шестнадцать. Шестнадцать, Феликс. А мне уже было восемнадцать и как бы я ни был заинтересован, я никогда не переступил бы эту черту. Никогда. Он сделал паузу, позволяя этим словам проникнуть в сознание. — А еще был твой брат. Минхо. Я уважаю его. Он мой друг. И каким бы противным, колким и невыносимым он ни был по отношению к тебе, — тут в глазах Хёнджина мелькнула тень понимания, — Он любит тебя. Беспокоится о тебе. Да, он ужасно это показывает, но это так. И тронуть младшего брата моего друга... для меня это было неприемлемо. Хёнджин отпустил одно его запястье и провел рукой по своему лицу, в его позе впервые за весь вечер появилась тень усталости, не от физической силы, а от многолетнего внутреннего напряжения. — И да, — его голос снова стал тише, но не потерял своей силы. — Несмотря на все твои... «особенности», как ты их называешь, я не был уверен. Ты отводил взгляд. Ты прятался. Ты панически бежал, стоило мне оказаться рядом. Как я мог быть уверен, что ты... что ты хочешь того же? Что ты видишь во мне не просто друга своего брата? Я не тот альфа, что будет преследовать и «отбивать» того, кто не хочет его внимания. Даже если этот кто-то... — его взгляд скользнул по лицу Феликса, по его заплаканным глазам и разгоряченной коже, — ...сводит меня с ума с самого первого дня. Он снова придвинулся, и теперь между ними почти не осталось пространства. — Так что не смей говорить, что я не был заинтересован. Я был. С первой же минуты. Но некоторые вещи... некоторые принципы... значат больше, чем сиюминутное желание. Даже самое сильное. Слова Хёнджина повисли в воздухе, густые и тяжелые, как расплавленный металл. Они прожигали Феликса насквозь, сжигая остатки страха и неуверенности. Три года. Три года невысказанного желания, три года неверно истолкованных взглядов, три года мучительной неопределенности — все это сжалось в тугой, раскаленный шар у него в груди. И этот шар взорвался. Тишина после его речи была оглушительной. Феликс стоял, все еще прижатый к стене, его грудь тяжело вздымалась, а в ушах стучала кровь. Он смотрел на Хёнджина — на его серьезное, прекрасное лицо, на губы, только что произнесшие слова, которые перевернули всю его вселенную. И в его глазах, обычно таких невинных и широких, вспыхнул новый огонь. Не стыда, не страха, а яростного, первобытного торжества и давно сдерживаемой жажды. Он больше не был херувимом. Он был альфой. Рывком, используя элемент неожиданности и ярость, копившуюся годами, Феликс вырвал запястья из ослабевшей хватки Хёнджина. Но он не оттолкнул его. Нет. Его руки взметнулись вверх, вцепились в темные волосы Хёнджина и с силой притянули его голову к себе. Он сам приподнялся на носках и накрыл его губы своим поцелуем. Феликс сразу же углубил его, его язык настойчиво проник в чужой рот, заявляя свои права. Это был вкус грозы, кожи и чего-то дикого, что теперь, наконец, принадлежало и ему. Хёнджин на мгновение застыл, тело его напряглось от неожиданности. Он, всегда державший все под контролем, был застигнут врасплох этой внезапной, яростной атакой. Его разум, еще секунду назад выстраивавший логические цепочки и оправдания, отключился. Остались только ощущения: жаркие, влажные губы, настойчивый язык и тело Феликса, прижатое к нему всем своим весом. И этой секунды замешательства Феликсу хватило. Используя инерцию и невероятную для его хрупкого телосложения силу, он рванулся вперед. Его бедро уперлось в бедро Хёнджина, плечо — в грудь. Сбив с толку, он с силой развернул их. Мир для Хёнджина перевернулся. Спина с глухим стуком ударилась о стену, вытеснив из легких воздух. И прежде чем он успел опомниться, Феликс уже прижимался к нему. Все тем же стремительным, неумолимым движением он прижал его к себе, зафиксировав своим телом. Его руки, такие изящные на вид, с силой впились в запястья Хёнджина, прижимая их к стене по бокам от головы. Дыхание сперлось в горле. Хёнджин стоял, его широкие плечи были прижаты к холодной поверхности, а перед ним, загородив свет, стоял Феликс. Его светлые волосы выбились из аккуратной прически и падали на пылающие щеки. Глаза горели в полумраке прихожей, в них не осталось и следи от херувима — только мрак, страсть и безраздельная, дикая власть. Каким бы хрупким Феликс ни казался, он всё ещё был альфой. И сейчас, глядя сверху вниз на того, кто три года держал его в неведении, он напоминал об этом. Всей своей позой, каждым мускулом напряженного тела, каждым прерывистым, горячим выдохом. — Теперь ты мой, — прошептал Феликс, и его голос был низким, хриплым, чужим. Его губы снова нашли губы Хёнджина, но на этот раз в них не было яростного захвата. Поцелуй был глубже, отчаяннее, они дышали друг другом, как утопающие — воздухом. Зубы стукались, губы распухали от давления, в уголке рта Хёнджина появился медный привкус крови — то ли его, то ли Феликса, но это уже не имело значения. Именно в один из таких мгновений, когда воздух гудел от прерванного контакта, Хёнджин отстранился с влажным, тихим звуком. Его грудь тяжело вздымалась, губы горели, в его темных глазах плясали чертики, а в голосе, хриплом от страсти, прозвучала знакомая, едкая усмешка. — А как же твой... Чан? — выдохнул он, и в вопросе этом слышалось не ревность, а торжествующее, почти злое любопытство. Вызов, брошенный тому, кто всего минуту назад диктовал условия. Глаза Феликса блестели лихорадочным блеском, а разбитая губа придала его ангельскому лицу развратный и дерзкий вид, когда он фыркнул. Альфа не стал оправдываться или объяснять. Вся его ложь, все эти дурацкие игры сгорели дотла в этом поцелуе. — Если ты сейчас заикнешься о ком-то, кроме меня, — его голос был низким и властным, но в нем дрожала нетерпеливая струнка. — То я лично добегу до твоей машины, принесу оттуда руль и засуну тебе в самое неудобное место. А потом... потом ты наконец уже трахнешь меня, как следует. Он выпалил это с такой прямотой, что у Хёнджина на мгновение перехватило дыхание. Альфе не нужно повторять дважды. Всё произошло в одно мгновение. Хватка Феликса на его запястьях ослабла — не потому, что он сдался, а потому, что Хёнджин мощным движением освободился, и прежде чем Феликс успел понять, что происходит, сильные руки обхватили его под ягодицами и мощным рывком подняли в воздух. Феликс инстинктивно обвил ногами его талию, руками вцепившись в плечи. Он весил не так много, но был не куклой — мускулистым, упругим телом альфы. Хёнджин, не проронив ни слова, легко держал его, его пальцы впились в упругие мышцы под тонкой тканью джинсов. Повернувшись, он шагнул к лестнице, что вела на второй этаж, к спальне Феликса. Шаг его был твердым и быстрым, без тени неуверенности. Он не спрашивал дороги. Он и так знал, куда несет свою добычу. Свою, наконец-то признавшуюся, буйную, прекрасную бурю. Феликс, прижавшись лицом к его шее, вдыхал его запах — уже не чужой и пугающий, а свой, единственный. И тихо, так, чтобы слышал только он, прошептал ему в ухо: — Не останавливайся. Хёнджин шагал по коридору второго этажа, неся Феликса, как трофей, как самую ценную и хрупкую добычу. И пока старший, не спуская глаз с двери в конце коридора, уверенно шёл вперёд, Феликс прижался губами к его шее. Сначала это были просто горячие, влажные поцелуи на его пульсирующую кожу, но затем губы сомкнулись плотнее, и Феликс принялся сосать участок кожи у ключицы, оставляя на ней влажный, горячий след. Он хотел пометить его. Сделать видимым для всех этот момент, эту перемену. Хёнджин лишь глухо застонал, его пальцы сильнее впились в бёдра Феликса, но не остановил его. Напротив, его шаг ускорился. Он плечом распахнул дверь в спальню Феликса, куда тот сбежал от него всего пару дней назад. Комната была такой, какой он себе её и представлял: аккуратная, светлая, с большим окном и… не слишком широкой кроватью. Словно Феликс никогда не рассчитывал на то, что ему понадобится место для кого-то ещё. С коротким усилием Хёнджин опустил Феликса на мягкое одеяло. Тот откинулся на спину, его волосы растрепались по подушке, а на шее Хёнджина красовалось алеющее, свежее пятно — печать собственности, которую Феликс поставил всего минуту назад. Кровать и правда была узковата для двоих, особенно таких. Хёнджину пришлось встать на колени, одним коленом уперевшись в матрас между ног Феликса, чтобы нависнуть над ним, загородив собой весь мир. Его тень полностью накрыла хрупкую фигуру под ним. — Тесновато, — хрипло констатировал он, его голос был густым от желания. — Значит, придётся тебе держаться ко мне ближе, — парировал Феликс, его глаза блестели вызовом. Ответом стал новый поцелуй. Уже не яростный, а медленный, глубокий, исследующий. В нём было обещание и терпение, которого им так не хватало все эти годы. Одновременно с этим руки Хёнджина потянулись к его одежде. Он нащупал край чёрной, облегающей водолазки и медленно стал стягивать её вверх. Феликс не оставался пассивным. Он тут же приподнялся, помогая ему, его пальцы потянулись к пряжке ремня Хёнджина, а затем к молнии его джинсов. Движения его были ловкими, нетерпеливыми, но не дрожащими. Не было больше страха, только жгучее, обоюдное нетерпение сбросить всё, что мешало коже коснуться кожи, наконец-то стереть последние преграды, отделявшие их друг от друга. Воздух в комнате наполнился звуком тяжёлого дыхания, шелестом ткани и отчаянным стуком двух сердец, наконец-то бьющихся в унисон. Когда последняя часть одежды была сброшена на пол, Феликс остался лежать перед Хёнджином, одетый лишь в тонкие черные боксеры. Воздух прохладной комнаты коснулся его разгоряченной кожи, заставив ее покрыться мурашками. Но не от холода. От взгляда. Хёнджин замер, оперевшись на руки, и его глаза, темные и бездонные, медленно, с почти невыносимой интенсивностью, скользнули вниз. Он изучал. Он смотрел на каждую линию, каждый изгиб того тела, которое представлял себе бесчисленное количество раз в своих самых потаенных фантазиях. Его взгляд скользил по узким, но очерченным ключицам, по гладкой плоскости груди, где соски напряглись от внимания и прохлады. Плавно опустился ниже, к вздымающемуся от частого дыхания животу, где проступал рельеф неброских, но упругих мышц. И наконец, остановился там, где тонкая ткань боксеров отчаянно натянулась, смутно обрисовывая твердую, уверенную выпуклость. Темное влажное пятнышко на черной ткани выдавало всю глубину нетерпения Феликса. Медленно Хёнджин протянул руку, и его пальцы, теплые и шершавые, легким, едва ощутимым прикосновением провели по центру груди Феликса. Тот резко вздохнул, его тело выгнулось навстречу прикосновению, будто следуя за магнитом. Палец скользнул ниже, по животу, заставив мышцы там непроизвольно сократиться. И наконец, остановился. Не снимая боксеров, Хёнджин уперся подушечкой пальца прямо в ту самую, напряженную и горячую выпуклость, и с легким нажимом провел вдоль нее. Из груди Феликса вырвался сдавленный, хриплый стон. Его глаза закатились, веки сомкнулись, а пальцы впились в простыни. Это было слишком. Над ним раздалась тихая, довольная усмешка. Хёнджин наблюдал за его реакцией, его губы тронула та самая, хищная и самодовольная ухмылка. — Какой же ты нетерпеливый, — прошептал он, его голос был низким и бархатным, словно мед, и таким же сладким и липким. Он снова провел пальцем по влажному пятну, заставляя Феликса снова вздрогнуть и бессознательно потянуться бедрами к его руке. — Вся эта дерзость, вся эта ярость… а под ней ты просто горишь. Так отчаянно хочешь этого. Хёнджин не стал больше медлить. Его пальцы зацепили резинку боксеров и одним плавным движением стянули их вниз, освобождая напряженный, идеальной формы член Феликса. Тот вздохнул с облегчением, но следующее мгновение вырвало у него приглушенный стон. Хёнджин, не отрывая от него темного, изучающего взгляда, наклонился и влажным, горячим языком медленно, с наслаждением провел по самой чувствительной части — от основания до выступающей капли на головке. Феликс вздрогнул, его пальцы инстинктивно вцепились в темные волосы Хёнджина, не столько толкая, сколько пытаясь удержаться в реальности, которую размывало накатывающее удовольствие. Затем Хёнджин взял его в рот. Не полностью, не сразу, а лишь кончик, обхватив его губами и принявшись медленно, сладко посасывать, как будто это был самый изысканный леденец. Ощущение было настолько интенсивным, что белый свет поплыл перед глазами Феликса. Он откинул голову на подушку, с трудом переводя дыхание, его бедра непроизвольно подрагивали. Хёнджин, почувствовав эту дрожь, отпустил его с тихим влажным звуком и отстранился. Его рука тут же обхватила основание члена Феликса, продолжая мерные, неторопливые движения вверх-вниз, не давая тому забыть о нарастающем напряжении. — Смазка? — его голос был хриплым, но собранным, в то время как Феликс был готов распасться на молекулы. — Где? Феликс, с трудом фокусируя взгляд, жестом показал на прикроватную тумбочку. Его рука дрожала. Хёнджин потянулся к ящику, не отпуская его ни на секунду. Его пальцы нащупали холодный пластиковый тюбик и вытащили его. Но вместе с ним из ящика на простыню выпал и другой предмет. Небольшой, изящный, сделанный из темного матового силикона. Анальная пробка. В воздухе на мгновение повисла тишина, густая и красноречивая. Хёнджин замер, его взгляд скользнул с предмета на пылающее лицо Феликса, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю от стыда. На его губах медленно расползлась медленная, понимающая, по-хищному довольная улыбка. Он поднял пробку, повертел ее в пальцах, ощущая ее вес и гладкую, обтекаемую форму. — Я вижу, ты... готовился, — произнес Хёнджин низко, и в его голосе звучала смесь восхищения и торжества. Он положил пробку на тумбочку, рядом с тюбиком смазки, но его взгляд при этом пылал таким обещанием, что у Феликса перехватило дыхание. — Это сэкономит нам время. Щелчок открывающегося тюбика прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Феликс непроизвольно вздрогнул, предвкушая то, что должно было случиться. Он видел, как Хёнджин выдавил на пальцы прозрачную, скользкую массу, и его тело напряглось в смеси страха и жгучего нетерпения. Первое прикосновение к его сжимающемуся входу заставило его резко выдохнуть. Пальцы Хёнджина были прохладными от смазки и невероятно влажными. Феликс зажмурился, концентрируясь на ощущениях. Его опыт до этого ограничивался одинокими ночами, когда его собственные пальцы, неумелые и торопливые, пытались подготовить тело к тому, о чем он лишь мечтал. Или той самой пробкой, которая сейчас лежала на тумбочке как немой свидетель его самых постыдных фантазий. Но пальцы Хёнджина... они были другими. Длинными, изящными, но при этом сильными. Один палец скользнул вокруг тугого колечка мышц, нежно растягивая, заставляя его пульсировать и расслабляться вопреки нервному напряжению. Когда кончик пальца мягко, но настойчиво вошел внутрь, Феликс не смог сдержаться. Из его груди вырвался долгий, громкий стон, который он сам, казалось, услышал со стороны. Его спина выгнулась дугой, отрываясь от матраса, пальцы вцепились в простыни. Это не было больно. Это было... невыносимо приятно. Глубже, чем он мог дотянуться сам. Точно и так, как нужно. Хёнджин не останавливался. Он двигался медленно, позволяя мышцам привыкнуть, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждой судороге наслаждения, пробегавшей по телу Феликса. А затем добавил второй палец. Новое ощущение растяжения, более полное, заставило Феликса застонать снова, его голос сорвался на высокой ноте. Он был полностью во власти этих рук, этого человека, который знал, что делает, и делал это с такой концентрацией, будто это было самым важным делом в его жизни. Его тело, всегда бывшее его крепостью и его тюрьмой, теперь раскрывалось, плавилось под прикосновениями Хёнджина, и Феликс понимал, что никогда по-настоящему не знал его до этого момента. Хёнджин не спешил. Его пальцы, скользкие и уверенные, продолжали свою работу, растягивая и подготавливая горячее, податливое тело под ним. Но он не ограничивался только этим. Пока его рука была занята, его губы и язык нашли себе другое применение. Он склонился над Феликсом, и его горячий рот принялся исследовать его грудь. Влажные, жадные поцелуи, сменяющиеся нежными укусами, рассыпались по его коже, оставляя на ней алеющие следы своей власти. Он задерживался на сосках, то посасывая их, пока Феликс не вскрикивал, то проводя по ним шершавым кончиком языка, заставляя их затвердеть до боли. — Хёнджин... — имя сорвалось с губ Феликса в виде прерывистого стона. Его пальцы снова впились в темные волосы, но теперь не от наслаждения, а от нетерпения. — Довольно... Пожалуйста... Быстрее. Мольба, смешанная с приказом, заставила Хёнджина тихо хмыкнуть прямо у его влажного соска. Он поднял взгляд, его глаза, темные и блестящие, встретились с затуманенным взором Феликса. — Нетерпеливый, — прошептал он, и в его голосе снова звучала та самая, хищная усмешка. Но его пальцы послушались. Он медленно, давая Феликсу почувствовать каждую миллиметру растяжения, ввел третий палец. Феликс зажмурился, его дыхание захрипело, тело натянулось как струна под новым, более интенсивным ощущением полноты. Он был на грани, его разум плавал в море ощущений, и он уже готов был снова умолять, когда... Хёнджин изменил угол. Пальцы внутри него сдвинулись, и следующий толчок был направлен вверх, к самому чувствительному, самому сокровенному месту. Ощущение было настолько внезапным и сокрушительным, что Феликс вскрикнул. Воздух вырвался из его легких беззвучным воплем. По его телу прокатилась судорога, белая молния удовольствия ударила прямо в мозг, заставив его увидеть звезды. Его член, и так напряженный до предела, дернулся, выделяя прозрачную каплю. — Вот же, — прорычал Хёнджин с глубочайшим удовлетворением, чувствуя, как все внутренности Феликса судорожно сжались вокруг его пальцев. Он не убирал их, а, напротив, снова нажал на тот же бугорок, уже целенаправленно, проводя по нему подушечками пальцев. На этот раз Феликс застонал — долго, громко и бесконтрольно. Его бедра затряслись, а спина выгнулась так сильно, что оторвалась от кровати. Это было невыносимо. Это было прекрасно. Это было именно то, чего он бессознательно жаждал все эти годы — чтобы его взяли, вскрыли и добрались до самой сути, до этой точки, где стиралась вся его ярость, вся его бравада, и оставалась только первобытная, животная податливость. — Довольно... — снова простонал он, но теперь это была мольба о пощаде, смешанная с мольбой не останавливаться. — Пожалуйста... Хёнджин... Теперь... войди в меня. Вид Феликса — растрепанного, пылающего, с мольбой во взгляде и голосе — был сильнее любого приказа. Хёнджин не в силах был устоять. Он медленно вынул пальцы, и Феликс ахнул от пустоты, его тело сжалось в протесте. Хёнджин потянулся к своему бумажнику, лежавшему на полу рядом с джинсами, нащупывая квадратик фольги. Но прежде чем он успел его извлечь, рука Феликса резко сомкнулась на его запястье. Хватка была горячей и влажной, но твердой. — Нет, — выдохнул Феликс, его глаза, блестящие от влаги, смотрели прямо и без колебаний. — Без них. Хёнджин замер, его брови поползли вверх в немом вопросе. Риск. Ответственность. Все это мелькнуло в его сознании и тут же испарилось под давлением этого взгляда. — Я проверяюсь. Регулярно, — голос Феликса был хриплым, но уверенным. Он не отводил взгляда, заставляя Хёнджина видеть в нем только правду. — И тебе... я доверяю. Эти слова — «я доверяю», произнесенные тем, кто только что яростно сражался за контроль, — обезоружили Хёнджина окончательно. Он не стал спрашивать, почему, не стал требовать доказательств. Он просто наклонился и поймал его губы в долгом, глубоком поцелуе. В нем была благодарность, принятие и обещание. Отстранившись, он, не сводя с Феликса темных глаз, сбросил с себя последнюю преграду — собственные трусы. Его член, напряженный и тяжелый, наконец освободился, ударившись о живот Феликса. Тот застонал при этом ощущении, его бедра непроизвольно дёрнулись навстречу. Но Хёнджин, вместо того чтобы занять ожидаемую позицию, мягко, но настойчиво перевернул их. Мир снова сменил ориентацию, и теперь Феликс оказался сверху, сидя верхом на бедрах Хёнджина, широко раскрыв глаза полные недоумения. — Я хочу видеть тебя, — тихо, но твердо произнес Хёнджин, его руки легли на узкие бедра Феликса, обжигая кожу. — Хочу видеть твое лицо, когда я буду входить в тебя. Хочу видеть каждый твой вздох, каждую эмоцию наслаждения. Он помог ему приподняться выше, направляя его, его собственный член упирался в напряженный, подготовленный вход. Поза была необычной, дающей контроль тому, кто всегда его отдавал. Хёнджин отдавал себя, позволяя Феликсу самому регулировать глубину и скорость, самому взять то, чего он так отчаянно желал. — Иди ко мне, Феликс, — прошептал Хёнджин, его пальцы слегка сжали его бёдра в поощрении. — Покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Феликс замер на мгновение, чувствуя, как кончик члена Хёнджина упирается в его расслабленную, но всё ещё тугую дырочку. Его глаза были широко раскрыты, а губы приоткрыты в беззвучном стоне. Руки Хёнджина на его бёдрах были и опорой, и руководством. — Вдохни, — тихо прошептал Хёнджин, его взгляд был прикован к лицу Феликса, следя за каждой эмоцией. Феликс кивнул, сделал короткий прерывистый вдох и, оттолкнувшись от груди Хёнджина, резко опустился вниз. Единый, сдавленный стон вырвался из двух грудей одновременно. Феликса пронзило ощущение жгучего растяжения, заполнения, невероятной полноты. Он сел полностью, принимая Хёнджина до самого основания. Его голова запрокинулась, светлые волосы рассыпались по плечам, а тело на мгновение застыло, пытаясь осознать и принять этот новый, оглушительный масштаб существования. Хёнджин под ним выгнул спину, его пальцы так сильно впились в бёдра Феликса, что должны были оставить синяки. Глаза на секунду закатились, прежде чем он с силой выдохнул, пытаясь совладать с волной первобытного удовольствия. Феликс сидел неподвижно, его веки сомкнулись, а дыхание было неровным. Внутри него всё горело и пульсировало, и он чувствовал каждую прожилку, каждый нерв Хёнджина внутри себя. Это было больше, чем он представлял. Глубже. Реальнее. — Всё в порядке? — голос Хёнджина прозвучал приглушённо, сквозь стиснутые зубы. Он сам был на грани, но его забота была искренней. Феликс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он сделал ещё один глубокий вдох, позволяя мышцам окончательно расслабиться и принять этот новый, совершенный размер своего мира. И тогда, медленно, нерешительно, он приподнялся на коленях. Ощущение скольжения, трения, ухода и возвращения заставило его выдохнуть стон. Его руки уперлись в мощную грудь Хёнджина для равновесия. И тогда он начал двигаться. Сначала неловко, ища ритм, затем всё увереннее. Его бёдра сами нашли нужную амплитуду, то поднимаясь почти до конца, то опускаясь обратно, принимая член в себя с глухим, влажным звуком. Хёнджин не оставался в стороне. Его руки на бёдрах Феликса стали его якорем и его двигателем. Он встречал его движения, помогая ему, подталкивая его бёдра вниз в нужный момент, углубляя каждый толчок. Его взгляд не отрывался от лица Феликса, пьянея от каждой смены выражения — от концентрации до блаженного забытья, когда он находил нужную точку. — Да... вот так, — выдохнул Хёнджин, его голос был хриплым от наслаждения. — Ты великолепен. Феликс, услышав это, только сильнее запрокинул голову, его движения стали ещё более отчаянными и жадными. Он был альфой, который нашёл, наконец, своё место. И это место было здесь, на коленях, принимая в себя другого альфу, отдаваясь ему в полном доверии и находя в этом не порабощение, а освобождение. Ритм, заданный Феликсом, был яростным и жадным, но Хёнджину было тесно в этих рамках. Чувствуя, как тело наездника начинает привыкать к размеренным движениям, он решил взять инициативу в свои руки. В следующий раз, когда Феликс опустился вниз, Хёнджин резко и мощно толкнул бёдра навстречу. Глубокий, перехваченный стон вырвался из груди Феликса. Его спина выгнулась дугой, а глаза закатились от неожиданности и интенсивности. Он едва не рухнул грудью на Хёнджина, но сильные руки на его бёдрах удержали его, не давая сбиться с ритма. — Д-да... вот так... — просипел Феликс, его голос сорвался на хрип. Вдохновлённый его реакцией, Хёнджин не остановился. Он слегка изменил угол, сместив бёдра, и следующий толчок был направлен уже не просто вглубь, а вверх, прямо в ту самую, чувствительную точку, которую он нашёл пальцами. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Феликс буквально взвыл. Его тело затряслось, мышцы живота судорожно сжались, а пальцы впились в грудь Хёнджина, оставляя красные полосы. Он действительно рухнул вперёд, но Хёнджин был готов — он принял его вес, не прекращая движений. Наоборот, он только ускорился. Кровать под ними заскрипела в отчаянном протесте, сливаясь с влажными хлюпающими звуками и прерывистыми стонами. Воздух в комнате стал густым и спёртым от жара двух тел. Феликс чувствовал, как капли пота стекают по его вискам и спине, смешиваясь с испариной на коже Хёнджина. Его разум плавал, в глазах стояла белая пелена, и единственным якорем, единственной реальностью были эти мощные, точные толчки, разбивавшие его изнутри на атомы наслаждения. — Животное... — выдохнул он, прижимаясь горящим лбом к мокрому плечу Хёнджина. В его голосе не было оскорбления. Это была констатация факта, полная изнеможённого восхищения и полной капитуляции. — Ты... ненасытное... животное... Хёнджин в ответ лишь хрипло рассмеялся, его дыхание было горячим и прерывистым у самого уха Феликса. Его пальцы впились в его ягодицы, помогая каждому новому, ещё более глубокому проникновению. — А ты... мой, — прорычал он в ответ, и в этом не было вопроса. Только окончательное, неоспоримое утверждение. Слова Хёнджина прозвучали как финальный аккорд, сбросивший последние оковы с его терпения. Несколько последних, грубых толчков, настолько глубоких, что Феликс закричал, впиваясь ногтями в его плечи, — и Хёнджин погрузился в пучину оргазма. Волна жара, спазмы, низкий, сдавленный стон, вырвавшийся из самой его глотки. Он заполнил Феликса, изливая в него всё своё долгое ожидание, всю свою ярость и облегчение. Ощущение было настолько интенсивным, что его собственное тело на мгновение обмякло. Но лишь на мгновение. Его инстинкты, острые и безжалостные, не позволили ему забыть о том, кто был под ним, на нем, в нем. Пока последние судороги ещё пробегали по его спине, его рука скользнула между их тел, нащупала напряженный, влажный член Феликса и сжала его. Пара движений — точных, сильных, знающих — и тело Феликса взорвалось ответной волной. Глухой, разбитый крик, судорога, ещё более сильная, чем у Хёнджина, и тепло разлилось по их животам, липкое и пахнущее их смешанной страстью. Феликс полностью обмяк, его вес рухнул на Хёнджина, а горячее дыхание опалило его шею. Он был опустошен, доведен до предела и за его грань. Хёнджин, тяжело дыша, лежал под ним, чувствуя, как его собственное семя начинает вытекать из расслабленного тела Феликса. И тут им овладело странное, примитивное желание. Не позволить. Сохранить. Пометить не только на поверхности, но и внутри. Его рука, всё ещё липкая, потянулась к тумбочке. Пальцы нащупали гладкий, прохладный силикон. Пробка. Он медленно, с мягким, влажным звуком, вышел из Феликса. Тот слабо постонал при этой потере полноты. Но прежде чем что-либо успело вытечь, Хёнджин приставил закругленный конец пробки к всё ещё пульсирующему входу и с лёгким нажимом ввёл её на место. Феликс снова вздрогнул и издал тихий, удивленный стон. Ощущение было новым и странным — наполненность вернулась, но теперь она была иной, запечатанной, запертой внутри него. Он бессильно уронил голову на грудь Хёнджина, его веки сомкнулись от переполнявшей его усталости и странного удовлетворения. Хёнджин обнял его, его ладонь легла на влажную спину, чувствуя под пальцами учащённое сердцебиение. Он закрыл глаза. В комнате пахло сексом, потом и ими. И он наконец-то получил то, что хотел все эти три долгих года. Своего ангела. Свою бурю. Своего альфу. И он не собирался отпускать.

***

Первый луч утреннего солнца, пробивавшийся сквозь щель в шторах, был не тем, что разбудило Феликса. Его пробудило другое — легкое, почти призрачное прикосновение. Чей-то палец медленно, лениво выводил невидимые узоры на его обнаженной спине. Сознание возвращалось медленно, вместе с воспоминаниями. Жар, стоны, скрип кровати, всепоглощающая полнота и… пробка. Стыдливый румянец залил его щеки, когда он вспомнил финал их ночи. Воспоминания о том, как Хёнджин, почти силой, поднял его с постели и, несмотря на протесты и ворчание, оттащил в душ, чтобы смыть с них следы страсти, а затем проверил комнату на предмет «улик», прежде чем позволить им рухнуть в изнеможении на застеленную свежим бельем кровать, заставили его улыбнуться в предплечье. И тогда он почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, внимательный, знакомый. Феликс не открывал глаз. Вместо этого он с глухим стоном притворного недовольства уткнулся носом и лбом в обнаженную грудь под собой, пытаясь спрятаться. Грудь заколебалась от беззвучного смеха. Низкий, бархатный, еще не проснувшийся до конца смех Хёнджина разнесся по комнате, наполняя ее теплом. — Даже после всего вчерашнего, — прошептал Хёнджин, его губы коснулись макушки Феликса. — Ты все еще краснеешь и прячешься от меня? Его рука не переставала двигаться по спине Феликса. Феликс промолчал несколько секунд, прислушиваясь к стуку чужого сердца под своим ухом. Оно билось ровно и мощно. Оно билось для него. — А что… теперь? — тихо, почти неслышно, спросил он, его голос был приглушен кожей и мышцами Хёнджина. Палец на его спине замер. Затем Хёнджин мягко, но настойчиво поддел его за подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом. Его темные глаза были серьезны, в них не осталось и следа вчерашней хищной усмешки. Только спокойная, неоспоримая уверенность. — Что теперь? — переспросил он, и его губы тронула легкая, почти невидимая улыбка. — Теперь всё просто. Ты — мой. А я — твой. Он сказал это так же естественно, как если бы объявлял о смене времени года. В этом не было ни вопроса, ни места для сомнений. Феликс смотрел в эти темные, серьезные глаза, и его сердце забилось чаще. В них не было ни насмешки, ни превосходства — только тихая, всепоглощающая уверенность. Это был не просто итог вчерашней ночи. Это было будущее, на которое он даже не смел надеяться. Его собственные губы тронула ответная, робкая улыбка. Он уже начал наклоняться, чувствуя, как магнитная сила тянет его к этим твердым, но сейчас таким мягким губам. Воздух между ними снова начал вибрировать, на этот раз от нежности, а не от ярости. Он был готов запечатать эту новую реальность поцелуем, принять этот закон всей душой. И в этот самый миг в дверь спальни постучали. Нет, не постучали — в нее чуть ли не ломились. Громкий, настойчивый, раздраженный стук пробил тишину, словно пуля. — Эй, вы там, два придурка! — прогремел за дверью голос Минхо, хриплый от недосыпа и ярости. — Я не знаю, что вы там вчера устроили, но мой сон не должен был звучать как саундтрек к порнофильму с участием двух слонов в посудной лавке! Феликс замер в сантиметре от губ Хёнджина, а его глаза расширились от ужаса. Вся кровь отхлынула от лица, а затем прилила обратно, заливая щеки и шею густым багрянцем. Он инстинктивно рванулся назад, словно его поймали на месте преступления. — Одевайтесь, черт возьми, и немедленно! — продолжал орать Минхо, и Феликс с ужасом представил, как он стоит в коридоре, вероятно, с красным от гнева лицом. — У меня сегодня важный день, а я всю ночь провел в шумоподавляющих наушниках и все равно чуть не оглох! Я требую объяснений! И завтрака! Очень калорийного завтрака в качестве компенсации! Стук повторился, еще более громкий и нетерпеливый. Феликс, полностью позабыв о своем порыве, уставился на Хёнджина с выражением полной паники. Его идеальное, только что обретенное утро рушилось под натиском суровой реальности в лице его старшего брата. Хёнджин же, в отличие от него, не выглядел ни испуганным, ни смущенным. На его лице медленно расплылась та самая, знакомая, хищная и довольная ухмылка. Он посмотрел на перекошенное от ужаса лицо Феликса, потом на дверь, из-за которой доносились ругань и угрозы, и тихо рассмеялся. — Ну что ж, — прошептал он, его голос был полон насмешливого веселья. — Похоже, нашей идиллии пришел конец. Пришло время познакомить твоего брата с новыми правилами.