Неуловимое

      Многое понимаешь только с возрастом, правда ведь? И то, что родители о многом не договаривают, пускай может и с благими намерениями; и что определяться со своим будущим чертовски трудно, время не безгранично; и что все рамки только в голове; и что, оказывается, друзья очень даже могут лгать. Бывают такие умозаключения, к которым доходишь лишь спустя какое-то время. Хотелось бы как-нибудь ускорить этот процесс, хотя бы на долю момента сделать его быстрее. Ведь тогда было бы не так больно осознавать, что все это время тебе врали, или же ты врал, или вы оба врали друг другу. Кто знает, это ведь подходит под любые ситуации. Ну, или почти под любые.       Хоукинс все ещё во мраке. Майк вряд ли забудет день, который в последний раз был полон солнечного света, свежего воздуха; день, который ещё не кишил кучей монстров, встревоженных, и черт бы его побрал, уже осведомленных во всем близких; день, когда было очень и очень легко. Хотя, вероятно, это просто мозг подменяет плохие воспоминания более-менее приемлемыми, а некоторые из них вовсе стирает. Но кого это сейчас волнует?       У всех в голове сейчас мысли мысли о том, как бы выжить, как бы спасти этот чертов город, спасти мир. У всех на уме размышления и опасения — как было бы, оступись они где-нибудь хотя бы на шаг? У всех, кроме Майка. Ему кажется, что все ускорились, куда-то спешат, суетятся. Это и было понятно, ведь каждому хотелось продолжать оставаться в живых, хотелось скорее вдохнуть свежий воздух, когда-нибудь ощутить тепло солнечных лучей, проводить больше время с кем-то близким.

кем-то...

      И Майк Уилер тоже всего этого хотел: чтобы этот ад, который так и зудит уже даже под кожей, как можно скорее закончился. Он тоже желал всего этого, но просто, черт возьми, можно немного помедленнее?       События сменяют друг друга так скоро и неуловимо, что кружит голову. Словно смотришь на звёздное небо и пытаешься уловить взглядом падающие метеоры. И дело в том, что иногда это получается: ты радуешься и думаешь о том, как бы успеть поймать взглядом следующий, не опоздать, запечатать в памяти, ведь чем ты хуже других? Но увы, пока твои друзья насчитали уже десять этих чертовых сгорающих в атмосфере камней, ты не можешь похвастаться и двумя, потому остаётся натягивать улыбку и соглашаться с тем, что рад разделить время, уловить момент. Уловить, да, конечно же. Иронично, но что делать, если это и есть твоя жизнь?       Хотя звёздное небо безоговорочно прекрасно. Майк любит время, когда он беззаботно сбегал из дома в поле, чтобы просто лежать на траве и смотреть на

него.

      На небо, конечно же. И слышать чье-то наигранное ворчание из-за стянутого им покрывала. Пускай земля периодически была сырой и холодной — это все равно не было так зябко, как вероятно должно было быть. Майку нравилось лежать так рядом, ощущать тепло другого тела под боком; смотреть вперёд — возможно даже в будущее. Хотя, с точки зрения астрономии, то смотреть приходится прямиком назад относительно времени, но кого вообще волнуют условности? Особенно в такие мгновения. Быть может, у него все-таки иногда получается их ловить? Ощущение разливающегося внутри спокойствия пеленает душу, мысли не тревожат, складывать слова в осмысленные строки становится легче. Кажется, бывало Уилер так и засыпал там, ночью, переплетая их руки.       В детстве ты не задумываешься о мелочах — просто берёшь и делаешь. Будто это все само собой разумеющееся: чувствовать пальцы в своих волосах, слышать чужое дыхание так рядом, что остаётся благодарить ночь за отсутствие должного света, ведь румянец предательски расплывается от ушей по щекам, перекрывая даже темные веснушки; иметь проблемы с засыпанием, но почему-то так быстро проваливаться в сон на его коленях.       Парень устало выдыхает и съеживается на матрасе. Он тянет руки к ушам, словно те, накрыв их, способны заткнуть мысли в голове. Это глупо, Майк знает, но все равно делает, потому что не понимает, что ещё может предпринять в этой ситуации. В этой чертовски непонятной ситуации. Пальцы подрагивают, а сердце так громко стучит, словно готово разорваться в любой момент, только дай ему повод. Майку кажется, что он сам виноват в том, что довёл себя до такого. Сам виноват, что позволял какому-то мнимому давлению со стороны влиять на собственное восприятие. Сам виноват, что именно из-за каких-то дурных сомнений говорил глупые вещи, ранил других, ранил Эл, ранил даже того, кто всегда понимает безоговорочно. Кажется, эта всепоглощающая вина умеет только расти. Он знает, что всякий раз упускает что-что, за что следовало бы ухватиться. Чувствует, что это так.       — Майк? — встревоженный голос Уилла выводит его из собственной головы, голоса послушно затихают. Все-таки есть вещи, которые не меняются со временем. Это заставляет вымученно улыбнуться. В эту секунду время не летит со скоростью ему непреодолимой —  спокойно.       — Майк, все в порядке? — вновь встревоженно спрашивает шатен.       Уилер убирает от ушей руки и приподнимается на локти, чтобы взглянуть на Байерса. Тот лежал рядом, поэтому Майку совсем не трудно разобрать на его лице тревогу: взволнованный взгляд, вскинутые вверх брови, напряжённые плечи. Майк жмурится и думает. Старается думать, что сказать. Всё смешалось. И вроде куча мыслей, а вроде их вовсе нет — чёртова сингулярность! Хочется истерически смеяться с этого нелепого домысла.       Он устал, он правда невероятно устал. Так ли это странно — не успевать за остальными, быть позади? Так ли это неправильно — отличаться? Раньше бы он, не думая, сказал бы себе, что да. Что если все вокруг уже начинают смотреть взрослые фильмы, значит тебе тоже нужно. У всех твоих одноклассников уже был первый поцелуй — значит скоро и твой час, так? Все вступают в первые отношения, начинают смотреть на своих подруг и друзей как на нечто большее и начинать встречаться — значит это нормально для твоего возраста, значит и тебе скоро это будет необходимо. Но сейчас...       Майк замечает, как красиво поблескивает лунный свет в родных ореховых глазах напротив.       Сейчас иначе, потому что Уилл все ещё ждёт его ответа, все ещё встревоженно смотрит на него, все ещё сидит на соседнем матрасе, невзначай касается бедром его собственного, будто говоря тем самым, что все в порядке, что бояться нечего. И Майк верит. Уилл не торопит, не велит думать быстрее, не перебивает мысли. Он позволяет думать столько, сколько необходимо. Словно читает его, забирается под кожу, исцеляет саднящие раны. И Майк совсем не удивился бы, если все это было бы взаправду. Если сердце паладина болит, довериться родным рукам чародея не страшно — исцеление всегда приходит. Уилл рядом, и именно поэтому чувствовать так много не странно.       Одолевает смутное ощущение, что это чувство тянется за ним с самого начала. Байерс ждал, ни в чем не упрекал, напротив — поддерживал даже тогда, когда, как считает Майк, стоило бы поступить иначе. Когда Эл бросала его в очередной раз, и все были просто заняты собственными проблемами так долго, что не оставалось времени. Но Уилл почему-то всегда вникал в то, что он хотел донести. Иногда только слушал, потому что это то, в чем Майк и нуждался большую часть времени; иногда с полным интузиазмом тянулся помогать разбираться с навалившимися проблемами; иногда просто позволял уткнуться в объятия и давал тишине заполонить все остальное пространство, создавая мнимый вакуум вокруг только них двоих.       И это успокаивало — мысль, что ты не один. Так успокаивала, что Майк только недавно осознал, что спокойствие было его спутником лишь потому, что он держал Байерса где-то недалеко, где-то в поле зрения, где-то совсем рядом, потому что так правильно, так естественно.

Не иначе.

      — Я… думаю, что не совсем. Просто, наверное, я устал, но тебе не стоит беспокоиться — он тянет улыбку пускай и знает, что Уилл понимает — она лишь защитная реакция. Майк усмехается себе под нос и опускает голову на пару секунд, давая себе ещё одно мгновение на раздумье. И сдаётся.       Уилер поднимается с локтей на руки и переползает на матрас к Байерсу. Прежде чем Уилл сам не потянет Майка на себя, он утыкается своим носом ему куда-то в ключицу и не спеша делает глубокий вдох. Не стать ему человеком‐маятником, не стать ему таким, каким хотело бы видеть его большинство вокруг, потому что он вряд ли когда-нибудь сможет идти нога в ногу с общепринятым метрономом. Уилер уже знает, что не способен быть таким же быстрым, двигаться в том же темпе, что и остальные. Для «них», у себя в голове, он уже давно отстал и лишь плетется следом, а может — даже ползнет. Какая разница?       Сейчас ему это не нужно. Здесь ему это вообще не впало, потому что кожа Уилла безумно теплая, даже… горячая; потому что он может слышать стук его сердца, даже не прижимаясь ухом к грудной клетке, ведь этот парень, черт возьми, такой живой, такой настоящий, и Майк любит это; потому что его жмут к себе ближе, ещё ближе; потому что чья-то мягкая и такая теплая рука прямо сейчас хозяйничает у него в волосах, и потому что Майк знает, что им не обязательно это обсуждать, называть вслух. Это ощущение есть у них обоих. Это тепло грело их души всегда. Эта

любовь

      — именно она: невероятно красивая на слух, прекрасная на ощупь, чуткая на чувство. Любовь никогда не была сюрпризом для них.       Майк поднимает голову и аккуратно кладет ее на родное плечо, начиная неспеша водить пальцами по спине парня. Сквозь ткань тонкой хлопковой домашней футболки вырисовывает на спине Байерса всякие узоры. Вычерчивая круги, ромбы и даже спиральки, парень прикрывает глаза, чтобы в полной мере ощутить каждую секунду, чтобы уловить и запомнить. Он слышит, как дыхание парня спирает, а сердечный ритм сбивается, когда собственные руки скользят вдоль спины к шее — и это будоражит, вызывает настоящую улыбку. Слова находятся также внезапно, как и случился этот порыв.       — Уилл? — слетает с его губ шёпотом. Видимо, под действием возникшего в мгновение щекотящего возбуждения, он перестаёт водить руками по спине Байерса. Майк слышит тихое мычание, которое говорит о том, что тот желает слышать его в ответ. И он говорит немного громче — Прости, что я так долго... что ты так долго ждал меня. — он немного отстраняется, но лишь чтобы уловить взгляд, после чего продолжает — Похоже до меня и впрямь медленно доходят очевидные вещи.       Уилл тихо смеётся.       — Хэй, ну правда! — он в шутку толкает того в плечо — Когда ты уехал в Калифорнию, я почувствовал, что от меня оторвали часть. Не мог найти себе места, ужасно спал, пытался написать тебе, но чертовы мысли подводили, и я... — сбивается, прочищая горло для того, чтобы донести всю мысль — пустил все на самотек? Это такой отст—       Уилл прервал парня, положив свой палец, на его губы. И да, как тут не замолкнуть, когда касаются так.       — Майк, я знаю. Тебе не нужно извиняться за то, что ты уже и так просил прощения, понимаешь? Все мы были довольно через чур эмоциональны тогда. Ты же знаешь, что и я был не прав тогда в своих обвинениях? — не отрывая взгляда, он перемещает свою руку на голое плечо брюнета.       — Но ты был! Ты был — в этом и проблема. А я был слеп, не желая вылезать из хижины Хоппера. И не потому что мне нравилось все время только и делать, что целовать Эл, а потому что хотелось быть...       — Нормальным? — сдавленно выдыхает Уилл.       — Именно. А потом ты уехал, и я просто — взгляд Майк предательски падает с глаз на пленительные губы. Он нервно прочищает горло, прежде чем продолжить, вновь встречая взволнованный взгляд — потерялся.       Байерс медленно ведет рукой по плечу парня выше, скользя по острой, не прикрытой майкой ключице. Он касается шеи, после чего зарывается пальцами в черные кудри. Прямо как тогда, когда они чувствовали себя беззаботно. Но и во времени есть плюсы, так?       — А сейчас? — еле слышно шепчет Уилл. Он перемещает взгляд на веснушки Майка: их чудную россыпь всегда хотелось вновь и вновь запечатлять на бумаге. Иногда получалось и выходило очень даже. И все же рисунок никогда не сравнится с оригиналом. С обладателем шикарных скул, с подрагивающими ресницами, с глубокими карими глазами, с бровями, что только подчёркивают эмоцию сожаления, с пухлыми потрескавшимися губами. Он был очарован им, и знал это еще очень давно.       — А сейчас я понял, каким придурком тогда был — выдыхает тот и наконец сокращает расстояние между ними. Губы Уилла сладкие и влажные — это дурманит, кутает мысли точно мягкой ватой, и это приятно. Тот тотчас отвечает на этот долгожданный ими обоими порыв и тянет Майка еще ближе. Это вынуждает брюнета опереться на собственные руки и сместиться на бедра парня, тем самым в итоге немного нависая над отдающим током от напряжения пленительным телом.       И вот оно — отличие. Целовать Уилла, касаться его нежной кожи, прижиматься собственым телом ближе — всего этого хотелось до безумия. Это не навязанное желание. Это то самое, что хранят под сердцем, что так мучительно рвётся наружу, что заставляет громко выдыхать от удовольствия. Майк сильнее давит вперед и прислоняет парня к стене и подушкам. Он осторожно приоткрывает рот чуть шире и проходится языком по нижней губе шатена. Чувствует, как приятно ходят пальцы в собственных волосах, ловит его язык, и давит бедрами ближе, чем вызывает тихий, но до безумия сладкий томительное стон. Губы расплываются в улыбке, и Майк тихо усмехается. Он отстраняется, обращая внимание на растрепанный вид парня: взъерошенные волосы, раскрасневшиеся щеки, пунцовые влажные губы. Чувствует, как кровь приливает от спины к животу и ниже. Вновь нервно глотает, после чего заставляет себя поднять глаза выше и встретить любимые скрытыю ночью ореховые.       — Это... хорошо? — смущённо спрашивает Майк. На самом деле, он в замешательстве. В полнейшем. Много чувств и ощущений окутывают его прямо сейчас и сосредоточиться на чем-то конкретном было бы нереально. — То есть... имел ли я право? — Он замолкает всего на секунду — Или, черт, может стоило—       Уилл смеётся, сильнее утягивая брюнета на себя, заставляя того уткнуться лицом себе куда-то в районе ключицы.       — О боже, Майк, как же ты дурак — он слышит наигранное ворчание и улыбка начинает давить на скулы от напряжения. Тот от безвыходности обмякает на нем.       — Ну, знаешь, влюблённые всякое творят периодически — и замолкает, осмысляя, что именно у него вырвалось, переживая за реакцию шатена. Не мог же он испортить все одним словом?       Уилл мягко, но достаточно резко толкает брюнета, заставляя перекатиться на спину. Они меняются местами, и с этого ракурса Майк видит его впервые, что выбивает все разумные мысли прочь. Теперь думать в сотню раз тяжелее. Но благо думать особо не приходится. Байерс переплетает их руки, после чего наклоняется к самому уху и произносит мягко и бархатно:       — Я все еще не против сойти с ума вместе с тобой, помнишь? — после чего Уилл касается своими губами его щеки. Ещё раз, и еще. Улыбка предательски лезет на лицо, а шатен тихо усмехает. Он целует скулы, уделяя как можно больше внимания скоплениям веснушек, что точно звездами раскинулись на коже, медленно спускаясь к подбородку. Касается губами так же с другой стороны, после чего наконец припадает к шее. Ответная реакция выходит незамедлительной: тихий скулеж доносит до его ушей, а чужие бедра несильно обхватывают собственные.       — Я... черт — выругивается Майк и тихо смеется. Уилл встречает его взгляд и позволяет себе какое-то время просто наблюдать. Они оба тяжело дышат, взлохмаченные, помятые, возбужденные просто смотрят друг на друга. Уилер в замешательстве. Неужели это бывает так — Приятно — срывается у него уже вслух.       Он тянет шатена на себя, заваливая на подушки рядом. Это начинает казаться забавным. Вечер истинных откровений, взаимное напряжение и сильное желание, а еще чертовски сладкое послевкусие. Кажется, после такого надо учиться говорить заново.       — Спасибо за то, что это ты, Майк.       Брюнет с небольшим непониманием поворачивает голову к парню.       — Спасибо, что тогда на качелях решил подойти ко мне.       Улыбка одолевает лица уже обоих. Майку хочется плакать, потому дыхание спирает. И все это от счастья, разумеется. Уилеру больше не страшно, потому что тот, с кем он желал делить одно пространство сейчас где-то недалеко, где-то в поле зрения. Рядом. И потому что это правильно и так необходимо ему. Всегда было так необходимо. Потому немного жаль, что далеко не все понимаешь сразу.       — Спасибо, что даришь мне спокойствие и уверенность, Уилл — он ловит его взгляд. Улыбка давит скулы. И это действительно немыслимо приятно, крайне спокойно и невероятно ощутимо — ловить такие мгновения.