Глава 2.
27 ноября 2025 г., 09:04
На кухне пахнет чесночным соусом и жареным мясом — Джихё приготовила своё фирменное блюдо, зная, как Тэхён, который провел много лет во Франции, обожает корейскую кухню. Атмосфера за столом должна была быть тёплой и радушной, но вибрации в воздухе напряжённые, а виной тому Софи — молодая, улыбчивая и очень целеустремлённая коллега-кинолог. Она сидит рядом с Тэхёном и излучает энергию, направленную исключительно на него.
— И потом, Тэ, твоя методика с этим упрямым малинуа была просто гениальна, — говорит она, слегка касаясь предплечья мужчины. — Ты должен провести семинар для нашего отдела. S’il te plaît?
Чонгук, сидящий напротив, утыкается в свою тарелку, с таким усердием размешивая рис, будто пытается докопаться до центра Земли. Каждое французское слово, слетающее с её губ, каждый лёгкий, непринуждённый смех — всё отзывается в нём тупой, ревнивой болью.
— Это была командная работа, Софи, — мягко парирует Тэхён, вежливо отодвигая руку, чтобы взять стакан с водой. Его взгляд на секунду скользит через стол к Чонгуку, который упорно не поднимает глаз и поджимает губы.
— Но идея была твоей! — настаивает девушка. — Ты всегда так скромничаешь.
Хосок, наблюдающий за этой сценкой, под столом легонько толкает коленом брата. Чонгук вздрагивает и смотрит на него, а старший брат поднимает бровь, словно говоря: «Не будь придурком, это ничего не изменит».
— Чонгук-а, — зовёт Джихё, пытаясь перевести внимание. — Покажи Тэхёну и Софи те снимки с таксами. Ты же говорил, они получились забавными.
— Они... Не очень, — недовольно цедит Чонгук, обещая себе позже извиниться перед мамой за резкость.
— Не верю, — Тэхён говорит это тихо, но его голос звучит чётко, перекрывая легкий лепет Софи. — У тебя всегда получается передать характер. Покажи, пожалуйста.
Это сказано с такой тёплой, искренней просьбой, что Чонгук не может отказать. Он нехотя тянется за телефоном, лежащим на столе. В этот момент Софи снова касается своим плечом чужого, что-то весело говорит Тэхёну по-французски, и он, вежливо кивая, на секунду отвлекается.
Вот тогда Чонгук и не выдерживает. Он не планировал этого, слова вырываются сами, тихие, но едкие:
— Наверное, удобно иметь свой язык, на котором можно говорить что угодно, пока остальные сидят и гадают.
В воздухе повисает тяжёлая пауза, даже Софи замолкает, чувствуя напряжение. Джихё широко открывает глаза, а Хосок, напротив, прикрывает свои, сдерживая смех, и качает головой, будто говоря: «Вот это поворот».
Чонгук никогда не позволял себе делать таких замечаний, зная, что лингвистический микс в речи Тэхёна — не издёвка, а почти рефлекс.
Очаровательный, будоражащий, горячий рефлекс.
В этот момент плевать. В груди надсадно печёт.
Самый болезненный для Чонгука отклик на лице Тэхёна, который не смущается и не злится — его лицо становится серьёзным, во взгляде читается не упрёк, а... Беспокойство.
— Il n'y a pas de secrets... — начинает и тут же останавливается, осознавая, что снова перешёл на французский. Вздыхает. — Прости, это было невежливо. Мы не будем больше говорить по-французски за столом.
— О, не стоит из-за меня... — начинает Софи, смущённо краснея.
Чонгуку хочется её ударить и выставить за дверь.
— Нет, — Тэхён мягко, но твёрдо пресекает. Взгляд не отрывается от Чонгука. — Это правило хорошего тона, — делает паузу, и его следующая фраза обращена ко всем, но предназначена только для одного человека. — И, говоря о характерах... Твои фотографии, Чонгук, всегда великолепны. Ты обладаешь уникальным даром видеть душу.
И это, кажется, вообще не о таксах или биглях из приюта. Софи замирает, на её лице мелькает понимание, а затем досада. Она наконец-то видит то, что Джихё и Хосок видели всё это время: что всё внимание Тэхёна, вся его энергия направлены не на неё, а на семнадцатилетнего парня, который снова смотрит в свою тарелку, пыхтит и хмурится, но на этот раз чтобы скрыть не боль, а зарождающуюся, сбивающую с толку надежду.
***
Чонгук сжимается в углу дивана, пытаясь стать невидимым, и расчёсывает пальцами ворс пледa, избегая взгляда молчаливого сегодня Хосока, который сидит напротив. — Ну что, — наконец начинает брат, и в его голосе нет привычной дразнящей нотки. — Давай, выкладывай. Что это было? — Ничего, — бурчит Чонгук. — Она меня бесит, вот и всё. — Не она, а то, как он на неё смотрит? Вернее, как он не смотрит, потому что всё время смотрит на тебя? Чонгук резко поднимает голову. Брат смотрит на него с редкой для него серьезностью. — Он не смотрит на меня, — лжёт, чувствуя, как пытается обвести самого себя вокруг пальца. — Гуки, — Хосок тяжело вздыхает. — Я не слепой, а он — не железный. Тэхён тает, как только ты входишь в комнату, просто... — Хосок делает паузу, выбирая слова. — Он хороший человек, а хорошие взрослые не смотрят так на семнадцатилетних, понимаешь? — А что мне делать? — вырывается у Чонгука, и в его голосе разливается вся накопившаяся боль и растерянность. — Сказать своим чувствам «стоп», потому что ему двадцать пять? Это же не кран, который можно просто закрыть! — Я знаю, — тихо говорит Хосок. — Я не говорю, что это легко, но прошу быть осторожным. Он пытается поступить правильно. Если ты будешь давить, Тэхён может отдалиться, чтобы защитить тебя, в том числе и от самого себя. Ты готов к этому? Чонгук ничего не отвечает. Он просто снова утыкается в подушку, чувствуя, как тяжелый камень ложится на грудь. Готов ли он? Конечно нет.***
Тэхён вытирает тарелку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависит чья-то жизнь. Звон фарфора — единственный звук, пока Джихё наливает чай. — Спасибо за помощь, Тэхён, и... Прости за неловкую атмосферу за ужином. — Это мне следует извиняться, — он ставит тарелку в шкаф и поворачивается к ней. Его лицо спокойное, но глаза выдают усталость. — Я не должен был позволять Софи... Я не хотел, чтобы Чонгук чувствовал себя лишним. Джихё облокачивается на столешницу, держа чашку в руках. — Дело ведь не в этом. Он... — ищет слова и вздыхает. — Очень юный и очень искренний, иногда даже слишком. — Я знаю, — Тэхён отводит взгляд в сторону приоткрытой двери в гостиную, откуда доносятся приглушенные голоса. — Его искренность — это одновременно самая прекрасная и самая пугающая вещь, которую я когда-либо видел. Джихё рассматривает его, и в ее взгляде кроется вся материнская тревога. — Тэ, я тебе доверяю, но он мой сын. Тэхён кивает, и его лицо становится еще более серьезным, когда на нём проступает тень страдания, из-за которой женщина кладёт ладонь на его плечо и чуть сжимает. — Тэхён… — Ему семнадцать, Джихё, — перебивает, отводя взгляд и поджимая на секунду губы. — Семнадцать. У него должна быть первая влюблённость в одноклассницу… Или одноклассника, не так важно. Самое время для веселья, тусовок с друзьями, а не для… Этого. В жизни Чонгука не должно быть напряжения и меня, который… — замолкает, проводя ладонью по лицу. — Последнее, чего я желаю Чонгуку, — это сердечная боль. Вы должны это знать. Я скорее сам перееду в другой город, чем стану причиной его мучений. В его голосе нет пафоса, и Джихё чувствует, как сжимается ее сердце. С одной стороны — облегчение. С другой — острая жалость к ним обоим. — Я не прошу тебя бежать, — мягко говорит она. — Тем более исчезновение тоже причинит ему боль, — подмечает. — А ты стал ему очень дорог. — И это самая ужасная часть! — вырывается у Тэхёна, но он стремительно тушуется и понижает голос. — Я не хочу быть ему просто дорог. Я хочу… Я не могу хотеть того, чего хочу, это неправильно и плохо со всех сторон. Я не знаю, что должен делать. Каждый день просыпаюсь с уверенностью, что смогу сдержаться, но потом он приходит в приют со своей камерой и… У него такая надежда в глазах, что я таю и ненавижу себя за это. Тэхён берёт свою чашку, но не делает ни глотка, смотрит на темный чай, ища в нем ответы. — Я всегда стараюсь, — почти шепотом. — Но он... Чонгук усложняет задачу каждый раз. Поднимает на нее взгляд, и на секунду Джихё видит в этих глазах не взрослого, ответственного мужчину, а того же растерянного юношу, что сидит в гостиной, и в этот момент понимает, что бояться нужно не только за своего сына. Из гостиной доносится сдержанный смех Хосока, и завеса тишины на кухне разрывается, но тяжесть невысказанного так и остаётся в воздухе, вися между ними тихим, обоюдным пониманием неизбежной боли.***
Проходит несколько дней после неловкого ужина. Напряжение в доме Чонгука постепенно рассеивается, сменяясь тихим, обоюдным пониманием. Чонгук всё ещё переживает свою вспышку ревности, но теперь, без присутствия Софи, ему легче дышать. Он даже позволяет матери уговорить себя отнести Тэхёну контейнер с её знаменитыми кимбапами — мол, тот слишком много работает и плохо ест. В приюте тихо. Чонгук стучит в приоткрытую дверь кабинета. Тэхён сидит за столом, глядя на экран ноутбука с такой сосредоточенностью, что, кажется, не слышит стука. На его лице не профессиональная маска, а глубокая, сосредоточенная задумчивость. — Тэ? — тихо зовёт Чонгук, заходя внутрь. — Мама передала. Тэхён вздрагивает и поднимает на него взгляд. На секунду в его глазах мелькает что-то неуловимое — возможно, облегчение, что это не кто-то другой, — прежде чем он снова натягивает привычную, мягкую улыбку. — А, Чонгук, передай ей огромное спасибо. Ты как раз вовремя, я забыл про еду. Мужчина отодвигает клавиатуру и берёт контейнер. Чонгук замечает, что на экране открыто письмо. Он невольно читает заголовок: «Предложение о позиции: Главный ветеринар. Региональный кинологический центр, Торонто». Сердце пропускает удар. Торонто. Тэхён, замечает его взгляд и медленно закрывает ноутбук. Звук щелчка оглушительно громкий в тишине кабинета. — Я хотел выбрать подходящий момент, чтобы рассказать, — тихо оправдывается, и взгляд прикован к крышке ноутбука. — Ты... Уезжаешь? — голос Чонгука предательски дрожит. Всё, что есть между ними — все взгляды, прикосновения, невысказанные слова — внезапно повисает на волоске. — Я ещё не знаю, — Тэхён поднимает на него глаза, и в них нет ни капли скрытности, только усталая откровенность. — Мне предложили очень хорошую должность. Такую, от которой не отказываются. — Но... — не знает, что сказать. Все аргументы, которые приходят в голову, кажутся детскими и эгоистичными. «А как же приют? А как же... Я?» — Это сложное решение, — продолжает, словно читая мысли. Пальцы бесцельно водят по крышке контейнера. — Я люблю эту работу, люблю этот город. Здесь... У меня появился дом, — его взгляд скользит по Чонгуку, быстрый, но насыщенный таким смыслом, что перехватывает дыхание. — Но это шанс, который выпадает раз в жизни, и он предполагает большую ответственность. Чонгук молчит, понимает каждое слово и видит груз этого решения на плечах Тэхёна. От этого понимания становится еще больнее, ведь злиться или обижаться было бы проще. — Я понимаю, — наконец выдавливает он, и эти слова — самая горькая правда, которую он когда-либо говорил. Тэхён смотрит на него, лицо смягчается. В его глазах читается борьба и настоящая мука. — Я ещё не дал ответа, Чонгук. Мне нужно время подумать. И... Я хотел бы узнать твое мнение. Это ловушка. Соблазн крикнуть «Останься!» крайне велик, но Чонгук видит искру амбиций в тёмных глазах, осознаёт весомость аргументов, и он, чья жизнь пока умещается в рамки школьных тестов и съёмок, не может требовать, чтобы человек отказался от такой возможности. — Ты должен сделать то, что будет лучше для тебя, — тихо говорит Чонгук, глядя в пол. — Только для тебя. Он говорит это, и ему кажется, что собственными руками возводит стену между ними. Высокую, прочную и очень холодную стену. Мужчина медленно кивает, понимает жертвенность этих слов и то, что за ними стоит. — Спасибо, — шепчет. — За понимание. Чонгук больше не может там находиться — каждый вздох даётся ему с трудом. — Мне пора, — поворачивается к двери. — Удачи с... С решением. Он выходит, оставляя Тэхёна одного с кимпабами и самым трудным выбором в его жизни. Впервые за всё время Чонгук думает, что, возможно, правильным решением для Тэхёна будет уехать, потому что остаться — значит обречь себя на вечную борьбу с чувствами, которые, как он теперь ясно видит, могут стать помехой его будущему. А Тэхён, оставшись один, снова открывает ноутбук и пялится на письмо. Слова «Торонто» и «главный ветеринар» пляшут перед глазами, но в ушах у него звенит тихий, сломленный голос Чонгука: «Ты должен сделать то, что будет лучше для тебя». И он впервые за долгое время позволяет себе задать вопрос: а что, собственно, является «лучшим» для него? Карьера, к которой он так стремился? Или что-то ещё, хрупкое, нежное и запретное, что осталось там, за дверью, и с каждым шагом удалялось всё дальше?***
Чонгук не идёт домой, а оказывается на набережной, на той скамейке, где они часто сидят с Хосоком по вечерам. Он не плачет. Слезы застывают где-то глубоко внутри, превращаясь в ледяную глыбу под сердцем. Не слышит даже шагов. Просто в какой-то момент рядом кто-то тяжело опускается, и знакомое плечо касается его плеча. — Мама послала меня на поиски пропавшего без вести, — голос Хосока не дразнящий, а устало-спокойный. — Тэхён написал ей и сказал, что ты почти сбежал из приюта. Что случилось? Чонгук некоторое время молчит и сжимает кулаки в карманах куртки. — Он уезжает, — наконец выдыхает, глядя на воду. — В Торонто. Ему предложили возглавить какой-то большой центр. Хосок тихо присвистывает. — Вот это поворот. И когда он...? — Он ещё не решил, думает, — Чонгук произносит последнее слово с такой горечью, что оно отдаётся кислым привкусом во рту. — Спрашивал моё мнение. — И что же ты сказал, мудрец? — брат спрашивает без насмешки, с искренним любопытством. — Что он должен сделать то, что лучше для него, — Чонгук поворачивается, и в его глазах впервые за вечер вспыхивает огонёк — не слёз, а ярости. — Что ещё я мог сказать, Хо? Умолять его остаться? Упасть на колени и сказать: «Пожалуйста, откажись от карьеры своей мечты ради моих дурацких чувств»? Я что, похож на эгоистичного ребёнка? — Нет, — тихо отвечает Хосок. — Похож на того, кто любит, а любить — это иногда, к сожалению, отпускать, даже если это разрывает тебя на части. — Я не хочу его отпускать! — выкрикивает Чонгук, и его голос срывается, выдавая всю накопленную боль. — Я хочу, чтобы он остался! Но если он останется из-за меня, а потом будет жалеть... Я не переживу этого. Не хочу быть его сожалением или ошибкой. Хосок тяжело вздыхает и кладёт руку ему на затылок, заставляя опустить голову. — Слушай, Гук, и слушай внимательно. Ты только что повёл себя взрослее, чем большинство людей на этой планете. Ты подумал о нём, а не о себе, гордись этим. — Я не хочу быть взрослым! — бунтует, но уже без сил, почти шёпотом. — Мне больно. — Знаю, — Хосок потирает его шею. — И это нормально, ты имеешь право на эту боль, но пойми одну вещь: его решение — не о тебе, оно о нём, о его жизни, его карьере, его будущем. Ты стал частью уравнения, сложной, болезненной переменной, но не единственной. — Он сказал, что здесь у него появился дом, — шепчет Чонгук, закрывая глаза. — Он смотрел на меня, когда это говорил. — Вот видишь, — голос Хосока смягчается. — Значит, ты для него — не просто «дурацкие чувства». Ты — дом, а это... Много. Возможно, даже больше, чем карьера. — Но недостаточно, раз он думает об отъезде. Эта мысль кажется самой болезненной и разрывающей на части — его недостаточно, чтобы ради всего этого Тэхён отказался от предложения о работе. — Или как раз достаточно, чтобы думать так долго и мучительно, — парирует Хосок. — Если бы ты для него ничего не значил, он бы уже подписал контракт и купил билет, не посвящая тебя в свои планы, а он сказал тебе и попросил твоего мнения. Он вложил в твои руки часть власти над своей судьбой. По-моему, это чертовски много. Чонгук замолкает, переваривая слова брата. Лёд внутри начинает понемногу таять, сменяясь новой тревогой. — Что же мне теперь делать? — Ждать, — со вздохом убирает руку. — И жить своей жизнью, не ставить свою жизнь на паузу в ожидании его решения. Самое ужасное, что ты можешь сделать сейчас — это перестать быть тем самым Чонгуком, в котором он увидел «дом». — А если он уедет? — Тогда будешь страдать. Будет больно, возможно, очень долго, а потом... Потом ты соберёшь свои чувства, как собираешь кадры для своего фотоальбома, и поймёшь, что этот опыт, эта боль — тоже часть тебя и твоего взросления. Чонгук смотрит на брата с новым, незнакомым уважением. В этот момент Хосок не клоун и задира, а мудрый, взрослый человек, прошедший через свои собственные бури. — Когда ты успел таким стать? — с изумлением спрашивает он. Хосок лишь пожимает плечами, и в его улыбке мелькает тень грусти. — Жизнь учит, Гук, и не всегда мягко. Они молчат, глядя на воду, и в Чонгуке вдруг закипает новая, странная энергия. — А что, если я не хочу ждать? — вырывает у него, и голос звучит твёрже, чем он ожидал. — Что, если ждать — это самая худшая часть? Хосок поворачивается к нему, внимательно вглядываясь в его профиль. Он криво улыбается, и в этой улыбке нет ни осуждения, ни одобрения — только горьковатое понимание. — Тогда... — делает паузу, чтобы слова приобрели нужный вес. — Сделай то, что хочешь, скажи ему всё, что у тебя накопилось здесь, — тычет пальцем себя в грудь. — Без прикрас, без этой своей дурацкой жертвенности. Скажи, что хочешь, чтобы он остался, что он тебе нужен, а потом... Прими последствия этого, — он смотрит на Чонгука прямым, честным взглядом. — Потому что, скорее всего, последствия будут. Может, он испугается и отдалится ещё сильнее, а может... Может, это как раз то, что заставит его остаться, но какой бы исход ни был — он будет результатом твоего выбора, твоих действий, а не просто молчаливого ожидания чужого решения. Так тоже будет по-взрослому. Чонгук замирает, обдумывая простую и пугающую правдивость этих слов. Быть взрослым — это не только терпеть и отпускать. Быть взрослым — это ещё и находить в себе смелость сделать шаг в неизвестность, зная, что можешь упасть, и принять всю боль от падения, не сваливая вину на других. Он глубоко вздыхает, и лёд в груди окончательно тает, сменяясь трепетным, но ясным холодком решимости. — Пошли домой, — говорит Чонгук, поднимаясь. — Мне нужно кое о чём подумать. Хосок встаёт рядом и хлопает его по плечу. — Вот и славно. А пока думаешь, скажу тебе, что мама приготовила торт. Решительные поступки требуют калорий. И они идут по темнеющим улицам. Шаг Чонгука уже не такой тяжёлый и потерянный. Внутри него зарождается план. Страшный, рискованный, но его собственный.***
План созревает два дня. Два дня нервного ожидания, бессонных ночей и отрепетированных перед зеркалом фраз, которые в итоге всё равно вылетают из головы. Выбирает подходящее время — поздний вечер, когда приют уже закрыт для посетителей, но Тэхён всегда задерживается, чтобы привести в порядок документацию. Чонгук стоит за дверью его кабинета, глубоко дыша, как перед прыжком с высоты. Руки влажные, а сердце колотится где-то в горле. Он толкает дверь, делая шаг и не позволяя себе передумать даже на секунду. Мужчина сидит за столом в луче настольной лампы, освещающей усталый профиль. Поднимает глаза, и в них нет удивления. — Чонгук? Всё в порядке? — Нет, — выдыхает Чонгук, закрывая за собой дверь, подходит к столу и останавливается по другую сторону, опираясь руками на столешницу. — Всё не в порядке. Тэхён откидывается на спинку кресла, изучая его. Сейчас он может рассмотреть в упрямом подростке решимость, дрожащую в каждом движении, страх и отчаянную смелость. — Что случилось? — Ты случился, — прямо и резко. — И это предложение, и твоё «я ещё не знаю». Я не могу делать вид, что мне всё равно. — Чонгук... — Тэхён произносит его имя как предупреждение, мягкое, но твёрдое. — Нет, выслушай меня! — голос дрожит, но не от страха, а от нахлынувших эмоций. — Ты просил моё мнение, и я солгал. Я сказал, что ты должен сделать то, что лучше для тебя, но это неправда. Я хочу, чтобы ты остался, потому что то, что лучше для тебя... Это я. Он выпаливает это, и в кабинете повисает гробовая тишина. Тэхён смотрит на него, и глаза выдают бурю — шок, боль, и что-то ещё, что Чонгук боится назвать надеждой. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — наконец выдыхает Тэхён. — Я понимаю! — Чонгук ударяет ладонью по столу с каким-то щемящим отчаянием, заставляя вздрогнуть подставку с ручками. — Я понимаю, что мне семнадцать, а тебе двадцать пять, что это «неправильно» и «сложно», но я также понимаю, что я никогда в жизни так ни с кем не хотел быть и никогда так ни о ком не думал. Я вижу, как ты смотришь на меня. Ты смотришь на меня так, будто я — твой единственный якорь в этом чужом городе, — и только в этот момент чуть сдувается, очевидно смущённый собственными словами. Тэхён медленно поднимается, отворачиваясь к окну, за которым уже давно стемнело. Плечи напряжены до предела. — Хватит, Чонгук. Прекрати. — Почему? Потому что страшно? — Чонгук обходит стол, подходя к нему вплотную. Дрожит, но не отступает. — Мне тоже страшно, но я готов быть сильным, а ты? Тэхён оборачивается. Его лицо искажает гримаса боли и гнева на самого себя. — Сильным? — он горько смеётся. — Ты не представляешь, какая ответственность лежит на мне. Каждый день, каждую минуту я должен себя контролировать. Я не имею права на ошибку, потому что эта ошибка сломает тебя, и если я останусь... Я не уверен, что выдержу. Я не святой, Чонгук! — Я и не прошу тебя быть святым! — кричит Чонгук, и слёзы наконец вырываются наружу, скатываясь по его щекам. — Я прошу тебя быть человеком, который может чего-то хотеть, который может быть слабым и может... Выбрать меня. Последние слова звучат как мольба, тихая и разбитая. Тэхён замирает, глядя на его мокрое от слёз лицо. Вся его защита, всё сопротивление рушится под тяжестью этой искренности. Он медленно, почти нерешительно, поднимает руку и большим пальцем касается щеки, стирая слезу. Прикосновение обжигает. И тогда Чонгук делает это. Тянется вперёд, закрывает глаза и прижимается своими губами к его губам, цепляясь пальцами за ткань рубашки. Это не страстный, а робкий поцелуй. Дрожащий, несмелый, солёный от слёз. Мгновение, растягивающееся в вечность. Мир сужается до точки соприкосновения губ, до прерывистого дыхания. Тэхён не отвечает сразу, застывает в шоке, но не отталкивает. А потом... Потом что-то в нём ломается, сдаётся. Его рука ложится на затылок Чонгука, нежно, но властно притягивая ещё ближе. Губы приоткрываются в ответ — не как у опытного соблазнителя, а как у утопающего, который впервые за долгое время смог сделать глоток воздуха. Этот поцелуй глубокий, отчаянный, полный всей той боли, тоски и запретной нежности, которую он так долго в себе подавлял. Когда они наконец отстраняются, чтобы перевести дыхание, щёки у обоих мокрые. Они стоят, лоб ко лбу, дрожа, не в силах вымолвить ни слова. Тэхён первым нарушает тишину, его голос низкий, хриплый и разбитый. — Вот чёрт... — шепчет. — В итоге я всё равно проиграл. Чонгук смотрит на него, и его сердце, вместо того чтобы застыть от страха, наполняется странным, безмятежным спокойствием. Он видит в глазах напротив не сожаление, а облегчение. Облегчение человека, который наконец-то перестал бороться с самим собой. — Нет, — тихо говорит Чонгук, всё ещё держась за его плечи. — Мы оба выиграли. Он не знает, что будет завтра, не знает, какое решение примет Тэхён, но он знает одно: какую бы боль или радость ни принесло им будущее, этот поцелуй, эта правда между ними, стоит любого риска. И впервые за долгое время он чувствует себя не потерянным мальчиком, а человеком, стоящим именно там, где должен находиться.
