Под созвездием Ориона

      Она ничего не сказала Марку о том, что чувствовала — об обиде на тетю, о тяжелом недоумении от его отстранения. Лазор чувствовала невесть откуда возникшую невидимую стену между ними и не понимала. Она ничего не сделала. Он ничего не объяснил. Отстранился. Согласился с тем, что она должна уехать. Лазор не спросила, почему — гордость не позволила, и она все ждала, что он скажет сам.       Он сказал. Про Маркуса, про политику, про отца. На мгновения будто стал прежним. Но… потом выпустил ее из объятий и так не сказал того, что она надеялась услышать — что попробует что-то сделать, чтобы она осталась. Быть может, он сам пока не знал, что? Еще не придумал?       Лазор принялась думать сама.       Если она скажет отцу, что хочется вернуться на виллу, если убедит — вдруг он разрешит? Но хочет ли она оставаться на этой вилле? С Лавинией, Маркусом, Беей после платьев, после того, как Маркус отказался от нее через родителей? Нет. Она больше не хотела на виллу. Она хотела корабль. Не лодку, корабль. Свой собственный, на котором можно было бы жить, можно было бы уплыть с Марком. Или уплыть ей на своем корабле, а ему на своем.       Она поняла, что не вернется туда, откуда ее вытолкнули. Не будет ждать, пока кто-то другой найдет выход. Она найдет способ получить свой корабль. И подождет. Может, Марк все же что-то придумает. Или уже придумал, но не говорит.       Лазор вытерла рукавом нос и глубоко вдохнула ртом.       — Вот ты где.       Маркус, как назло.       — Чего тебе? — спросила подчеркнуто грубо и коротко, чтобы голос не выдал.       — Ты не хотела за меня замуж… или хотела? — после паузы голос Маркуса дрогнул.       Он всегда верил словам больше, чем глазам, и сейчас это ее разозлило. Ему, в отличие от Марка, слова были нужны, и он пришел говорить.       — Я вообще не хочу замуж. Ни за кого.       — Ты же совсем одна тогда останешься, — растеряно произнес Маркус.       — Я и так… — Лазор засмеялась, вставая и привычным жестом отряхивая сзади штаны и тунику. — В общем, не переживай.       Лазор выбрала достоинство, выбрала делать вид, что все хорошо. Марк видел, как она пытается… и почти не промахивается. Она ехала рядом с ним, задавала вопросы, делилась впечатлениями, как будто это была обычная поездка в гости к ее отцу. И Марк уже почти боялся поддаться соблазну поверить, что все хорошо, что она справляется. Если бы не собственное разъедающее чувство вины внутри, он бы поверил.       Абам встретил их даже не на половине дороги в столицу — почти сразу у границы провинции.       — Дай-ка мне посмотреть на мою дочь, — Абам, собрав поводья, удержал лошадь на месте, внимательно рассматривая Лазор. — Красивая, сильная. Внешних изъянов я не вижу. Лазор, скажи, пока мы не виделись, ты случаем не ударялась головой? Не болела бешенством? Свинкой?       — Нет, отец.       — И в здравом уме, — внимательные глаза Абама с Лазор перевели взгляд на Марка. — Так чем же она показалась вдруг недостаточно хороша для твоего сына?       — Она достаточно хороша для любого мужчины, не исключая Маркуса. Более чем. И я приношу извинения от себя и от имени сына за этот отказ.       — Но всё ещё не объясняешь причину.       — Они оба не захотели этого брака.       — С каких пор нежелание жениха и невесты что-то стало значить? — насмешливо удивился Абам.       — С тех самых, как ты женился на Деметрии, — ответил Марк.       Абам усмехнулся, уловив намёк, и снова перевёл взгляд на Лазор.       — Так значит, Маркус не захотел на тебе жениться?       — Я не захотела, — твёрдо ответила Лазор.       И Марк почувствовал усилие, которым она удержалась от того, чтобы не посмотреть на него.       — Ну что ж, поехали, дочь, — Абам взмахнул рукой, показывая, что Лазор следует занять место по левую руку от него.       — И ты поторопись, — добавил он, обращаясь уже к Марку и разворачивая лошадь. — Собрался ведь до столицы её везти? Вот и прогуляемся.       Марк действительно собирался довезти Лазор до столицы и задержаться там ненадолго, чтобы поддержать её в первые дни и увидеть, как её обустроят. Он сделал знак своим людям и тронул поводья.       — Когда молодёжь их возраста говорит «не хочу» паре без изъяна, это почти всегда означает «люблю другого». Кого там нашёл твой Маркус?       — Я поговорю с ним по возвращении. Лавиния уже ищет невест. Таких, каких ты не сочтёшь опасными.       Он проговорил это прямо и знал, что Абам усмехнётся. Абам усмехнулся.       — Она тоже молчит. Пока. А дочери твоей сколько?       — Четырнадцать.       — Подойдет Нике.       — Бея не для столицы, — ответил Марк.       — А теперь мой внук недостаточно хорош?       — Бея не для политики. Она не справится, и я не хочу её ломать. А второго позднего отказа ты мне не спустишь.       Абам рассмеялся.       — Да, не спущу.       Он помолчал, а потом с оттяжкой добавил:       — Я ещё не решил, что взять с тебя за этот раз.       Лазор всегда чувствовала напряжение между Марком и отцом — и в детстве, когда Марк привозил её к нему, и особенно сейчас. Напряжение, рождённое глубинным неприятием друг друга. Лазор знала, что когда-то ее мать была обещана Марку, а Абам забрал ее. Но понимала, что неприятие это уходит глубже: отец любил играть, Марк игру терпел. И отцу нравилось знать, что он терпит. Лазор чувствовала, что любая её попытка примирить их сделает только хуже. Поэтому она старалась отвлечь их друг от друга. Собой. Встать между ними — как и в этот раз.       Она взяла на себя вину за отказ Маркуса, почувствовав, как растёт напряжение. Но сейчас не могла ничего сделать: отец отъехал с Марком вперёд, и они о чём-то разговаривали. О чём-то неприятном для Марка — это Лазор считала по движениям его рук, перебиравших поводья, и наклону головы, характерному для мгновений, когда он сдерживал себя и вслушивался в собеседника. И разговор остался за отцом — судя по его прищуренным глазам и довольной улыбке в уголках губ.       Днём она путешествовала на Тростинке — своей старой лошади, которую Марк подарил ей на десятый день рождения. Тогда Тростинка была маленьким хилым жеребёнком с очень тонкими ногами, за что и получила детское прозвище, но теперь стала взрослой кобылой, беспрекословно слушавшейся хозяйку. Ночевала Лазор в большой повозке, тащившейся следом всю дорогу. А вечера теперь проводила в компании отца, в его палатке. Эту палатку каждый привал устанавливали и заносили туда из отцовской повозки все необходимое — его любимое кресло, походную кровать, стол, свитки, карты, большой светильник на треноге. Отец к концу дня становился раздражительнее — после целого дня в седле побаливала спина, но он ни за что не позволил бы себе ехать в повозке.       Отец сажал ее перед собой (кроме его кресла в палатке имелась походная табуретка), а дальше, как ему захочется — либо игра в шахматы, либо рассматривание карты, либо Лазор читала ему свежие донесения. Но в любом случае потом обязательно следовали вопросы.       — Значит, Маркус оказался недостаточно хорош? — спросил отец после того, как они вместе рассматривали карту. До столицы оставалось несколько дней пути.       — Он достаточно хорош, — ответила Лазор.       — Но?       — Но не для меня.       — Угу, — довольно хмыкнул Абам. — Слишком слабый? Или слишком сильный?       — Слишком правильный, — ответила она.       — Как отец?       — Как мать.       — На моём месте кого бы ты предпочла оставить правителем провинции — Маркуса или Марка?       — Один наследует другому, — ответила Лазор, вопросительно взглянув на отца.       — Потому что нет альтернативы? Бея не для политики?       — В целом — да.       — Но её муж тоже может стать наследником. В круге общения Маркуса есть достойные?       Вопрос был не только о Бее — почувствовала Лазор. Она пожала плечами.       — Я тоже хочу задать вопросы, — сказала она.       — Задавай, — Абам, внимательно глядя на неё, откинулся на спинку походного кресла.       — Ты выдашь меня замуж?       — Однажды. Но я не вижу смысла торопиться. Я слишком долго тебя не знал и не видел. А ты моя кровь, которую не смогло утихомирить их пресное воспитание. И я не сделаю это против твоей воли. Обещаю.       — Что я буду делать в столице?       — Зависит от тебя, — улыбнулся Абам, сощурив глаза. — Что ты хочешь? Что ты умеешь?       Лазор на мгновение задумалась. А потом сделала решительный ход.       — Я хочу корабль.       В глазах отца что-то блеснуло. Лазор до конца не поняла, что — удовлетворение или злость.       — А справишься?       — Да, — ответила твердо.       Абам кивнул самому себе. Потом посмотрел на неё.       — Получишь.       Лазор вышла из отцовской палатки и, подняв лицо к звездам, глубоко вдохнула. У нее будет корабль. Она не была уверена до конца, правильно или неправильно поступила, попросив его, но корабль у нее теперь будет.       Она посмотрела на палатку за ее повозкой, где ночевали Марк и его люди. Ей хотелось немедленно рассказать эту новость. Но что-то внутри остановило. Завтра отец обьявит сам. Лазор шагнула к своей повозке мимо часовых, охранявших ночной покой верховного правителя.       Утром она подошла к Тростинке, стоявшей на привязи там, где ей было привычнее — среди лошадей свиты Марка, следом за ним. И пока скармливала кобыле яблоко, а Марк проверял подпругу на своем коне, сказала:       — Он обещал не выдавать меня замуж скоро. И дать корабль.       Лазор не обернулась. Скрип кожаной сбруи на мгновение замедлился.       — Что ж, это хорошо.       Марк ответил спокойно, но пауза перед ответом показалась мучительно долгой.       Лазор погладила Тростинку по носу. Та подставилась под ласку, давая хозяйке повод задержаться.       Она ждала еще каких-нибудь слов, но их не прозвучало. Когда Лазор повернулась, отвязав кобылу, и взглянула в его сторону, Марк наклонил голову ниже к привязи. Она знала, что он чувствует ее взгляд. Он не посмотрел.       Он никогда не молчал так. Не отворачивался так.       Тростинка прикусила ей пальцы, и легкая, понятная боль отвлекла от другой, непонятной внутри.       Лазор повернулась и пошла к отцу, вышедшему из палатки.       — Похоже, скоро у меня появится ещё один флотоводец — на вырост и замену, — сказал Абам и бросил короткий насмешливо-изучающий взгляд на Марка.       Марк ответил взглядом: хочешь говорить загадками — говори. Поскольку он уже знал от Лазор, о чём идёт речь, манёвр Абама казался ему немного детским.       — Дочь пожелала не новых нарядов, а корабль. Говорит, что справится.       Марк молчал, понимая: корабль Абам даст не сразу и не просто так — Лазор должна будет заслужить.       — А ты как считаешь?       — Я позволял ей управлять лодкой, а не кораблём. Но, думаю, она быстро научится.       — Да, она быстро учится, — и снова короткий насмешливый взгляд. — Особенно когда хочет.       Дворец отца возвышался над столицей, соперничая с храмами на противоположном холме — высокий, протяженный, торжественный. Солнце тут и там подсвечивало искры на мраморе колонн.       Встречать возвращающегося верховного правителя и супруга с дочерью вышла мачеха Лазор, Нина и управляющий отца Викен. Не считая множества других обитателей, рангом пониже. Но этих Лазор помнила плохо, если вообще помнила.       — Лазор! Рада тебя видеть, — Нина приобняла Лазор за плечи, попутно обдав изысканным цветочным ароматом. — Абам поручил мне устроить тебя поудобнее. Идем, — она потянула Лазор за собой. — Пока я приготовила тебе место в своих покоях, а чуть позже будут готовы твои, как раз рядом с моими.       Лазор предпочла бы сразу собственные, пусть и не до конца обустроенные, но обижать Нину таким заявлением не стоило. Раньше, когда Лазор привозили к отцу, она обычно оставалась в крыле для гостей с семьей Марка. Или у Ирис, чьи покои находились за Ниниными, в самом конце женского крыла дворца.       — Какой у тебя интересный наряд, — в комнате, отведенной Лазор, Нина отступила, чтобы разглядеть ее подробнее.       Когда Марк отправил Лазор в город, купить ту одежду, что нравится, она захватила с собой все платья, что сложила в ее спальне Лавиния, и попросила швею превратить их в туники к ее отъезду — просто потому что так было быстрее, удобнее и дешевле. И сшить к ним штаны подходящих цветов. Поэтому в дороге и сейчас на ней был такой удобный набор — платье-туника и штаны.       — Очень необычно, и тебе идет. Но на вечерний пир в твою честь, если хочешь, мы можем подобрать что-нибудь из моих новых платьев, — предложила Нина.       — Спасибо, не нужно, — ответила Лазор.       Несмотря на то, что Нина была года на четыре старше нее, она была ниже Лазор по росту. К тому же, опыт жизни в доме с тетей приучил Лазор тому, что одежда, как и любая другая грань жизни должна быть ее собственной.       — Я бы хотела посмотреть те покои, что готовят для меня.       Если Нина и обиделась, то не подала вида. А Лазор хотелось, во-первых, наконец, остаться одной, а во-вторых, не просто посмотреть, но и изменить по собственной воле что-то там, где ей предстоит жить.       Оказавшись в своих покоях, Лазор поняла, что в общем-то все было готово — она вполне могла бы сразу заселиться «к себе», если бы Нина не захотела проявить гостеприимство и приблизить ее к себе.       — Здесь хорошо, — сказала она вслух. — Спасибо.       Нина улыбнулась. Вслед за служанкой, несущей вазу с цветами, в комнату вошла старшая сестра Лазор.       — Доброе всем утро, — сказала она, и Лазор на мгновение замешкалась, не зная, как ответить — ведь за окном уже приближался закат.       Ирис была не похожа на отца. В отличие от Лазор у нее были черные прямые волосы и острые черты уже немного помятого возрастом и жизнью лица. Говорили, что она пошла в свою мать — первую жену Абама. Мать Лазор — Деметрия — была второй. Нынешняя жена, Нина — пятой. Они обе — Лазор и Нина — годились Ирис в дочери.       — И тебе доброго дня, Ирис, — чуть насмешливо ответила Нина.       — Залог вернули, и теперь всем неудобно и некуда поставить? — с ленивой язвительностью спросила Ирис.       Нина посмотрела на Лазор с сочувствием соратника, призывавшим не обращать внимания. Это ощущалось немного странно, потому что Нина была замужем всего около двух лет, а Лазор помнила старшую сестру еще с детских визитов в столицу. И ни в одном из этих воспоминаний Ирис не отличалась ни любезностью, ни гостеприимством. Но по крайней мере озвучила правду.       — Госпожа Лазор, верховный правитель ждет вас в своих покоях. Не медля, — поклонился вошедший слуга.       Отец полулежал в кресле, пока слуга массировал ему ноги. Рядом стоял небольшой низкий столик с шахматами, у которого уже сидел Нике — сын Ирис и племянник Лазор. На правах внука и наследника он жил в мужском крыле, отдельно от матери. У него были такие же черные, прямые волосы, как у нее, а лицом он больше походил на Абиллу, главного казначея, мужа Ирис.       — Садись, — сказал отец. — Сыграйте друг с другом.       Лазор вопросительно посмотрела на него — Нике было всего одиннадцать.       — Играй, — ответил Абам. — Со мной же вы оба играли.       Естественно, она выиграла.       Абам остался доволен.       — Молодец, что не жалела его, — с усмешкой похвалил он Лазор. — Как думаешь, почему она выиграла? — следом спросил он у внука.       — Потому что её учил не ты, — ответил Нике.       — Мелкий поганец, — усмехнулся Абам.       Она пришла на пир, выбрав наряд, перешитый из одного из парадных платьев, подготовленных тетей. Дворец и гости наблюдали с недоумением, но Абам посадил ее рядом с собой, по правую сторону, на место, где раньше сидела Ирис.       А Ирис пересадили на место, которое раньше занимала Лазор, во время своих гостевых визитов, рядом с Марком. Развлекать гостя. Лазор предпочла бы, чтобы каждая из них осталась на привычных местах, тогда бы у нее была бы возможность поговорить с Марком в шуме пира. А так ей оставалось или прислушиваться к тому, что говорил отец, или наблюдать за сидевшим по другую руку Нике, с невозмутимым видом налившим себе вина.       Отец разрешил ей все — носить, что хочет, вести себя, как хочет. Ему было плевать на правила, в отличие от тети. И то, что Лазор их нарушает, в его глазах было силой, доказательством их схожести, а не врожденным пороком, заставляющим обреченно вздыхать. Отец слушал ее и одобрительно кивал. Говорил и объяснял как равной. Обещал корабль. От всего этого немного кружилась голова, хотелось тихо ущипнуть себя под столом, чтобы поверить — это не сон.       — Ирис, — приветствовал он старшую дочь Абама, место рядом с которой определили ему на пиру.       — Марк, — в тон ему ответила та. — Что в женщинах нашей семьи так пугает мужчин в вашей?       Марк пожал плечами.       — Скорее, не судьба.       — Не судьба… Удобно, да. Но, похоже, этим ты оказал медвежью услугу моему сыну.       — А вот здесь уже многое зависит от тебя. Будь ей сестрой. Другом. Или хотя бы не становись врагом.       Это должно было звучать как политический совет, но он не удержал интонацию. — Если тебе так не все равно, зачем привез ее сюда? — Ирис пожала плечами и подняла кубок.       Марк смотрел на Лазор издалека — на то, как она прислушивалась к словам Абама. Он был не единственным, кто наблюдал за ней в этом зале: новую наследницу внимательно изучали все, кто прежде не придавал значения младшей дочери, предназначенной для брака и тихой жизни в провинции. Но, пожалуй, он был единственным, кто смотрел на неё с тревогой за неё саму.       Она пришла в своем привычном наряде — видимо, все, что удалось Нине — убедить Лазор сделать прическу. Непривычно было видеть, как ее волнистые кудри, слишком короткие для модных сложных причесок, оказались тем не менее аккуратно собраны и чуть приподняты. Так в ней было меньше мальчуковости, открывалась женственность длинной шеи, оттенённая тонкими серьгами, чистота линий лица и глаз цвета морской волны. Смотреть на нее было почти больно, не говоря о том, что опасно.       Лазор справлялась лучше, чем он ожидал. И это с одной стороны радовало — значит, он сможет оставить ее в столице более-менее спокойно. С другой — пугало тем, что в ней, как выяснилось, оказалось больше общего с отцом, чем Марк привык думать. Внезапно Лавиния оказалась не так уж неправа, считая, что Лазор с ее амбициями будет тесно в провинциальной глуши. Он боялся того, кем она станет через несколько лет, но уже не мог ничего изменить. Разве что поторопиться домой, чтобы прекратить это болезненное созерцание и чтобы попытаться стать собственным детям лучшим отцом, чем был до сих пор.       Утром отец собрал их с Нике в своих покоях. Подвел к комоду у стены, на котором стояли две амфоры с нанесенными на поверхность буквами «Н» и «Л», а между ними — миска с костяными шарами.       — Я решил, что неплохо бы устроить вам небольшое соревнование. И, как видите, приказал принести две одинаковые амфоры. Эта — твоя, Нике, эта — твоя, Лазор. Каждый раз, когда я буду доволен, я положу в амфору шар и объясню, за что.       Абам взял первый костяной шар и подбросил его на ладони.       — Нике, ты мой единственный — пока — внук. Да, ты больше похож на свою бабку и отца, но твой дух я воспитываю сам. И, похоже, не безнадёжно. Поэтому…       Он опустил шар в амфору Нике. Мальчишка и бровью не повёл.       — Ты, Лазор, истинно моя плоть и кровь. Я вижу в тебе свой дух. Ты сохранила его — и это хороший задел.       Отец опустил шар в амфору Лазор.       — Остальные шары вы оба будете зарабатывать. И вы оба теперь ученики в моем совете.       На следующий день Абам собрал совет. Чуть в стороне от правителя, на «ученических местах», теперь сидели Нике и Лазор.       Марк ожидал, что, пользуясь его присутствием, обсудят вопросы, касающиеся провинции в первую очередь. Поначалу так и было, но затем речь зашла о дальних южных рубежах.       — Купцы давно отказываются возить через пролив грузы. А теперь они грабят уже не только мелкие близлежащие деревушки, но и города, — доложил представитель местной власти.       — Эти милленийские оборванцы заслуживают хорошей трёпки, — подал голос Вердер, правая рука верховного правителя.       — Где мой флотоводец? — Абам чуть наигранно огляделся и остановил взгляд на Марке. — Вместо возвращения к жениной юбке даю тебе шанс вспомнить, что такое настоящее море и хорошая драка.       Лазор, слушавшая с опущенной головой, как делают дети, когда их утомил длинный взрослый разговор, резко подняла голову.       Это не шутка и не внезапное решение, — понял Марк. Это цена, которую ему объявили.       — Судя по твои отчетам, с провинцией сейчас управится и мальчишка. Или мне пора искать другого флотоводца?       Цена за продолжение мира, за то, что не тронут провинцию. За то, чтобы Маркус успел стать правителем, а дочери — вырасти. И эта цена была не за отказ женить Маркуса на Лазор. И не за Бею. Шах и мат в один ход — с попутным решением милленийской проблемы.