Нить моей одержимости

— Представь, — голос Эбардо был мягким, задушевным, словно он делился самым сокровенным секретом. Он сидел в высоком дубовом кресле, напротив Лололошки, положив ногу на ногу. Его пальцы небрежно водили по краю хрустального бокала с тёмно-багровой жидкостью. — Не просто изменить мир. Не просто сломать его и построить новый из обломков. Это для детей. Я говорю о чём-то большем. О чистом холсте. Мы возьмём саму ткань мультивселенной, все эти скучные, предсказуемые нити судеб, и... мы их распустим. До самого основания. А затем сплетём новую историю. Ту, где нет места слабости. Где ошибки — это не фатальный приговор, а досадные опечатки, которые можно стереть. История, где мы будем не актёрами, а драматургами. Звучит божественно, не правда ли? Лололошка молчал. Он сидел неподвижно, его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел не на Эбардо, а куда-то в пространство перед собой, словно пытаясь найти в пустоте точку опоры. — Мне нужен ты, Лололошка, — Эбардо наклонился вперёд, и его голос приобрёл навязчивую, интимную интонацию. — Твой взгляд на вещи. Твоя... чистота. Без тебя это будет просто ещё один акт бессмысленного вандализма. А с тобой — это станет искусством. Творением. — Нет, — слово прозвучало тихо, но чётко, как щелчок затвора в гробовой тишине зала. — Я не буду частью этого. Нет. Слово повисло в воздухе, раскалённое и острое, как клинок. И для Эбардо оно стало этим самым клинком, воткнутым в самое сердце его нарциссического величия. Внешне ничего не изменилось. Он даже не дрогнул. Но внутри него всё взорвалось. Бешеная, ядерная ярость, которую он едва сдерживал, вырвалась на свободу в пределах его черепа. Это был не гнев отвергнутого, нет. Это была ярость бога, которому посмел отказать смертный. Как он СМЕЕТ? Этот наивный щенок, этот кусок расходного материала в его великом замысле, этот никчёмный винтик в механизме мироздания, он СМЕЕТ говорить ему «нет»? Мысли неслись вихрем, отравленные ядом презрения и всепоглощающего желания сломать, разорвать, унизить. Он представлял, как кости Лололошки хрустят под его пальцами, как гаснет свет в этих глупых, честных глазах. Он хотел стереть его в пыль. Прямо сейчас. Но он не сделал ни движения. Вместо этого его губы растянулись в улыбке. Широкой, неестественной, демонической улыбкой, в которой не было ни капли тепла. Это была улыбка хищника, который только что понял, что охота будет куда увлекательнее, чем он предполагал. Вселенскую бурю в своей душе он усмирил, сжал в тугой, холодный шар и отложил в сторону. На потом. Сейчас в игру вступал другой, более изощрённый план. --- Огромный зал в замке Эбардо был похож на тронный зал повелителя тьмы. Гигантское помещение тонуло в полумраке, который отступал лишь в центре, где стоял невероятно длинный, полированный до зеркального блеска дубовый стол. Он был настолько огромен, что его противоположный конец терялся в тенях, и два кресла, стоящие напротив друг друга, казались одинокими островками в этом море тёмного дерева. Единственным источником живого света был камин, в котором плясали багровые и золотые языки пламени. Они отбрасывали на стены и потолок причудливые, извивающиеся тени, которые выглядели живыми и враждебными. Огненный свет выхватывал из тьмы детали: резные ножки стульев, блики на хрустальном декантере, и главное — лица. Прямо за спиной Эбардо, занимая всю стену от пола до потолка, зияли панорамные окна. За ними простиралось Междумирье. Не то, что иногда показывали в фильмах — романтичное и загадочное. Нет. Это был бесконечный, мёртвый простор. Ни звёзд, ни планет, ни туманностей. Лишь абсолютная, угнетающая чернота, изредка разрываемая хаотичными всполохами умирающей энергии, похожими на предсмертные судороги вселенной. Эта тьма за стеклом была тяжелой, осязаемой, она давила на сознание, напоминая о бренности и ничтожестве всего сущего. И на фоне этого апокалипсиса, освещённый алым светом камина, сидел Эбардо. Его улыбка не сходила с лица. Это не была улыбка радости или дружелюбия. Это был оскал. Оскал существа, которое знает, что уже победило, потому что перестало играть по правилам своей жертвы. Уголки его губ были неестественно подняты, обнажая ровные, слишком белые зубы. В глазах, этих ярко-зелёных очагах одержимости, плясали отражения пламени, смешиваясь с собственным, внутренним безумием. Вся его поза, каждый мускул на его лице излучали жестокость, обёрнутую в шёлковую оболочку учтивости. Он был подобен пауку, который уже сплёл свою паутину и теперь лишь наблюдает, как муха медленно, но верно движется к центру, сама того не ведая. И в этой улыбке читалась не просто злоба. Читалась бесконечная, изощрённая страсть к предстоящему акту уничтожения. Он не просто хотел сломать Лололошку. Он хотел насладиться этим процессом. Растянуть его. Смаковать каждую секунду отчаяния, каждую сломанную надежду. И его план, чёрный и многослойный, как смола, уже начал приводиться в действие. И первый шаг этого плана Лололошка узнает совсем скоро. Из его же собственных, предательски дрогнувших, губ. --- Сначала — ничего. Только тьма. Густая, сплошная, липкая, как смола. Она заполняла легкие, давила на веки, была единственной реальностью. Потом — сознание. Оно прорезалось сквозь бессознательное мучительной искрой, осознанием боли. Всё тело ныло, каждая мышца кричала о перенапряжении, голова раскалывалась, будто по ней проехался асфальтовый каток. Лололошка не видел. Он пытался заставить глаза сфокусироваться, но безуспешно. Лишь смутные очертания, тонущие в черноте. Он был привязан к тому же дубовому креслу, что и в прошлый раз, но теперь его руки были грубо стянуты за спиной холодным, впивающимся в запястья металлом. И тогда он их увидел. Единственное, что светилось в этой кромешной тьме. Два пятна. Два ядовито-зеленых, горящих как гнилой фосфор глаза. Они висели в пустоте прямо перед ним, не мигая, не двигаясь. В них не было ничего человеческого. Лишь бесконечная, сконцентрированная ненависть и… ожидание. Терпеливое, сладостное предвкушение. Эбардо сидел на столе, в позе лотоса, как некий извращенный божок, парящий в небытии. Его лицо было скрыто тенью, но эти два глаза пылали с такой силой, что, казалось, освещали его улыбку. Узкую, растянутую до ушей, обнажавшую в оскале слишком белые и слишком острые зубы. Это была не улыбка радости. Это был физический симптом безумия, гримаса чистейшей, неразбавленной жестокости. Он дышал ровно и тихо, словно медитировал, но вся его поза, каждый мускул были напряжены, как у хищника, готовящегося к прыжку. Он ждал. Ждал, когда его птенчик окончательно очнется в этой клетке. Ждал того момента, когда в его глазах появится не просто боль, но и понимание. Понимание полной, абсолютной беспомощности. Он не дождался. Терпение Эбардо, тонкое, как паутина, порвалось. Он не просто двинулся — он исчез со стола и материализовался перед Лололошкой в одном взрыве сдержанной ярости. — Проснулся, кролик? — его голос был низким, сиплым шепотом, полным яда и наслаждения. И тут же, без малейшего замаха, Эбардо нанес удар. Но не рукой. Ногой. Резкий, точный, сокрушительный удар стопой в лицо. Мир Лололошки взорвался в вихре белой, ослепляющей боли. Он услышал, как с хрустом ломается пластиковая оправа его очков, как мелкие осколки стекла впиваются в кожу над скулой и в лоб. Острая, жгучая боль пронзила его, и по лицу тут же потекла тёплая, липкая струйка крови. Но хуже боли была абсолютная, всепоглощающая беспомощность. Он не мог пошевелиться, не мог защититься, не мог даже увидеть атаку. Он мог только сидеть и принимать это, дрожа от шока, страха и адреналина, который выжигал изнутри всё, кроме животного ужаса. Его глаза, залитые слезами от боли, по-прежнему были прикованы к этим двум горящим точкам в темноте. Эбардо выдохнул, удовлетворённо, и снова устроился на столе, как будто просто сменил позу. — Молчишь? — он фыркнул. — Ну и ладно. Слушай. Мне есть, что тебе рассказать. О твоих… друзьях. Он произнес это слово с таким сладким презрением, что по коже Лололошки пробежали ледяные мурашки. — Начнём с… Ашры, — его голос стал задумчивым, будто он вспоминал что-то приятное. — Знаешь, она так трогательно пытается бороться за права дасков. За свою мамочку. Я подумал… а что, если её мама внезапно решит, что её дочь — позор для всей семьи? Что она — ошибка, которую нужно исправить? Представь: Дороти, с тем пустым взглядом, что бывает у дасков, приходит к Ашре и собственными руками… вырезает ей глаза. А потом, не понимая, что сделала, будет сидеть рядом и тихо плакать, держа в окровавленных пальцах эти два карих камушка. Красиво, да? Лололошка издал сдавленный звук, попытался дернуться, но путы лишь глубже впились в его запястья. — Не нравится? — Эбардо притворно надулся. — Ладно, тогда Сан-Фран. О, этот вспыльчивый эльфик. Он так гордится своей магией, своим положением. А что, если он её… лишится? Всей. Разом. Я могу это устроить. Он проснётся однажды утром и поймёт, что его магия… выгорела. Останется лишь пепел в душе и трясущиеся, беспомощные руки. А потом… а потом я пришлю к нему самого жалкого, самого ничтожного бандита из самых грязных трущоб Поэны. И этот отброс, этот мусор… просто зарежет его. Ножом. Для мяса. В его же любимой лавке. Он умрёт, как последняя скотина, в луже собственной крови и мочи, даже не в силах поднять руку для защиты. Он делал паузы, смакуя каждый содрогающийся вдох Лололошки, каждый его подавленный стон. — Но это всё… цветочки, — Эбардо сладострастно протянул слово. — Это просто прелюдия. Настоящее искусство начнется, когда я возьмусь за них всерьёз. Я не просто убью их. Я их… распотрошу. Начну, пожалуй, с того зануды, Седрика. И тут его голос потерял всякие следы игры и стал холодным, как сталь, и точным, как скальпель хирурга. — Я словлю его и прямо в Эрессии. На глазах у тебя. Сначала я просто порежу его. Неглубоко. Длинные, ровные надрезы на груди, на бёдрах. Потом возьму щипцы и начну ломать пальцы. По одному. Медленно. Я хочу слышать, как трещат кости. Потом… потом я вырежу ему глаза. Но оставлю живым. Ещё живым. Он наклонился ближе, его горячее дыхание обжигало кожу Лололошки. — А потом, когда он уже будет на грани, когда от него останется лишь кровавое, дрожащее мясо… я займусь тем, что сделает его смерть по-настоящему вечной. Я не просто убью его тело. Я убью саму его память. Изнасилую. Его. На глазах у тебя. Сначала его. Потом, одного за другим, я пройдусь по всем твоим дорогим сердцу друзьям. По Ашре. По Сан-Франу. По всем. Я сделаю их своими игрушками, превращу в посмешище. И ты, великий Лололошка, будешь сидеть и смотреть. Смотреть, как твоя немощная магия, твои жалкие попытки что-то изменить разбиваются в прах перед моей волей. Он замолчал, давая каждому слову, каждой обещанной пытке просочиться в самое нутро, в самую душу Лололошки, отравить её, сжечь дотла. Он откинулся назад, и его улыбка в темноте стала ещё шире, ещё безумнее. — Но у тебя, конечно, есть выбор, кролик. Всё это… можно избежать. Каждую каплю крови, каждый крик, каждый акт унижения. Всё, что тебе нужно сделать… это согласиться. Согласиться стать моим. Телом. Душой. Волей. Стать тем, что я прикажу. Либо ты надеваешь ошейник добровольно… либо я надену его на тебя, предварительно перерезав глотки всем, кого ты когда-либо осмелился полюбить. Выбор за тобой. Он замолк. В тишине зала слышалось лишь прерывистое, захлёбывающееся дыхание Лололошки и тихий, довольный смешок Эбардо, предвкушавшего свою победу. Ответа не последовало. Его ещё не могло быть. Слова Эбардо вонзились в сознание Лололошки острее любого лезвия. Они не просто звучали — они материализовались. Он не слышал их — он видел. Перед его внутренним взором, поверх тьмы зала, вспыхнули кристально ясные, обжигающие в своей жестокости образы. Он увидел Ашру. Не дерзкую и живую, а стоящую на коленях, с двумя кровавыми пустотами вместо глаз, а перед ней — фигуру её матери с окровавленными пальцами и пустым, невидящим взглядом даска. Он услышал тихие, безумные всхлипы Дороти. Запах крови и безысходности заполнил его ноздри, заставив содрогнуться. Образ сменился. Теперь он видел Сан-Франа. Не улыбающегося эльфа с пурпурными резинками в волосах, а жалкое, дрожащее существо, тыкающееся беспомощными пальцами в воздух, в то время как какая-то гнилая, отвратительная тварь с ножом для мяса медленно, с наслаждением, вонзала ему лезвие в горло. Ло почувствовал на своей коже липкую теплоту хлещущей из раны крови. Потом пришла очередь Седрика. Он ощутил на своих собственных пальцах хруст ломаемых костей, вопль, который не мог вырваться из его перехваченного горла, когда щипцы сжимали его фаланги. Он почувствовал холод стали на своих глазах, и всепоглощающий, животный ужас от того, что должно случиться потом. «НЕТ!» — закричало всё его существо, но звук так и не покинул его сдавленную грудь. Он рванулся, дико, отчаянно, чувствуя, как металлические путы впиваются в запястья до кости. Слёзы, солёные и горячие, смешивались с кровью на его лице, заливали порезы от стёкол, вызывая новую волну жгучей боли. Он метался в кресле, его тело билось в истерике, в немом припадке ужаса и ярости. Он должен был выбраться. Должен был остановить это. Не ради себя. Никогда ради себя. Ради них. Только ради них. Мысли неслись вихрем, пытаясь найти выход, слабость в путах, проблеск надежды в этой абсолютной тьме. Он не видел ничего, кроме этих картин, сменяющих друг друга, как кадры самого ужасного кошмара. И тут боль. Новая, оглушительная, тупая боль, обрушившаяся на его уже разбитое лицо. Не удар кулаком. Что-то твёрдое, грубое, с силой вдавившее осколки стекла глубже в кожу. Ботинок. — Сейчас не время погружаться в свои мысли, Кролик, — прозвучал голос Эбардо, ледяной и безразличный, будто он лишь отогнал назойливую муху. — Я жду ответа. Лололошка замер, его тяжелое, с присвистом дыхание было единственным звуком в тишине. Он поднял голову, его залитые слезами и кровью глаза попытались найти в темноте эти два ядовито-зелёных пятна. Он нашёл их. И в них он увидел не просто жестокость. Он увидел истину. Правду о том, что всё, что ему только что показали, — не пустая угроза. Это — будущее. В его горле стоял ком, мешавший дышать. Каждая клетка его тела, каждая частица разума кричала «нет». Но он видел их лица. Ашры. Сан-Франа. Седрика. Всех. Он сглотнул кровь и слезы. Голос, который вырвался из его груди, был чужим — надломленным, тихим, но абсолютно чётким. — Я… согласен… Он не успел ничего добавить. Не успел подумать. Мир вокруг него взорвался. Больше не было тронного зала. Не было темноты. Он стоял под неестественным, сиреневато-багровым небом, на котором не было ни солнца, ни звёзд, лишь бледное, болезненное свечение. Он был на гигантской, пустой арене, окружённой рядами безмолвных, тёмных трибун. Воздух был холодным и разреженным, и Лола инстинктивно понял — здесь его Искра была мёртвым грузом. Он был абсолютно один. И абсолютно беззащитен. Глаза, и без того повреждённые, слезились от резкого света. Всё тело ныло, каждое движение отзывалось пронзительной болью в мышцах и связках. Он едва стоял на ногах. И тут в него что-то врезалось. Со свистом рассекая воздух, рукояткой ему в солнечное сплетение пришёл его собственный меч. Тот самый, красивый, изящный, который он считал продолжением своей воли. Боль была сокрушительной. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Он согнулся пополам, едва не падая, мир поплыл перед глазами. — Сразись со мной! — эхом прокатилось по арене. Лололошка, задыхаясь, упал на колени. Его трясущиеся, почти парализованные болью пальцы нащупали холодную рукоять его меча. Он был невероятно тяжёлым. Неподъёмным. Ло с нечеловеческим усилием вцепился в него и, шатаясь, поднялся. С трудом поднял взгляд, пытаясь найти противника в этом пустом пространстве. И нашёл. Прямо перед собой он увидел сгусток ядерно-зелёного света. Он был ослепительным, как вспышка звезды, и двигался с немыслимой скоростью. Не было времени уклониться. Не было времени подумать. Снаряд ударил ему прямо в лицо. Это просто удар. Это разложение. Агрессивная, жгучая магия впивалась в его кожу, в его глаза, выжигая плоть. Он закричал, но крик утонул в шипящем звуке, с которым магия пожирала его. Он отшатнулся, практически слепой, оглохший от боли, лишь инстинктивно сжимая рукоять меча. Сквозь кровавую пелену и адское зеленое свечение он смутно видел лишь очертания. Он неуклюже, почти по-пьяному, отпрыгнул в сторону, чувствуя, как свист рассекаемого воздуха возвещает о ещё одном снаряде, пролетающем в сантиметре от его головы. Второй удар он принял на оружие, и меч чуть не вырвало из его ослабевших рук оглушительным грохотом и снопом искр. Он стоял, тяжело дыша, слепой, весь в крови и ожогах. И в этот миг он понял — он один. Эбардо исчез. Ни звука. Ни дыхания. Лишь свист ветра на пустой арене. На секунду его тело ослабило хватку. Он выдохнул. Это была ошибка. Удар ноги в спину был таким мощным, что он услышал, как хрустнуло что-то внутри. Он полетел вперёд, и прежде чем успел упасть, чьи-то сильные руки с нечеловеческой ловкостью вывернули ему руку, держащую меч, снова заломили за спину. Он вскрикнул от пронзительной, выворачивающей суставы боли. Пальцы разжались, и меч с глухим лязгом упал на камень. Следующее, что он почувствовал, — это холодная сталь, вошедшая ему в живот. Это не было похоже ни на что, что он мог представить. Это был не порез. Длинное, острое лезвие прошло сквозь плоть, мышцы, внутренности. Он почувствовал, как металл скользнул внутри него, разрывая всё на своём пути. Боль была настолько пронзительной, что он не закричал. Просто издал тихий, булькающий звук. Из раны хлынула тёплая кровь, и что-то тёмное, алое и пульсирующее вывалилось наружу, тяжёлым грузом повиснув на его окровавленной одежде. Искра, глухая и подавленная, не давала умереть, но не могла остановить агонию. Он рухнул на колени, потом на спину, захлёбываясь собственной кровью, пытаясь откашляться. Мир плыл. Он видел только сиреневое небо. И тогда на его грудь, прямо на торчащие из раны кишки, опустился тот самый ботинок. Он не давил сильно. Просто уперся там, твёрдый и неумолимый, как печать, как доказательство его полного, окончательного поражения. Лололошка не имел сил пошевелиться, чтобы сбросить его. Он не имел сил даже поднять голову. Это сделал за него Эбардо. Он наклонился, его пальцы вцепились в окровавленные волосы Ло, в его чёлку, и с силой подняли его голову, к лицу победителя. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. Лицо Эбардо снова оказалось в сантиметрах от его. Оно было спокойным. Удовлетворённым. В его зелёных глазах плясали отсветы того самого, ядерного света. — Кажись, я победил, — произнёс он тихо, почти ласково. — Как… не удивительно. И в этих словах не было злорадства. Была лишь констатация факта. Факта того, что игра была заранее проиграна. И что настоящая битва только начинается. Хлюпающий, отвратительный звук вырвавшегося из плоти металла был последним, что услышал Лололошка, прежде чем мир снова погрузился в тишину. Эбардо, одним плавным, небрежным движением выдернул клинок из его живота, оставив после себя рваную, пульсирующую дыру. Он не посмотрел на поверженного врага, не произнёс ни слова. Он просто развернулся и испарился. Словно его и не было. Только лужа тёплой крови и вывалившиеся кишки были свидетельством того, что кошмар продолжался. Лололошка остался один. Абсолютно. На сиреневой арене, под безразличным небом. Он лежал ничком, его лицо уткнулось в холодный пол. Дышать было больно. Каждый вдох отдавался огнём в разорванном животе. Он чувствовал, как что-то липкое и тёплое медленно растекается под ним. Медленно. Очень медленно. Он начал шевелиться. Это не было осознанным решением. Это был инстинкт, последний остаток воли, приказавший ему выжить. Он с невыразимым трудом перекатился на спину, застонав от пронзительной боли, и упёрся локтями в землю, пытаясь приподняться. Его Искра, глухая и подавленная средой, всё же шевельнулась где-то в глубине. Он чувствовал её, как крошечную, холодную искорку в груди. Он направил на себя весь её жалкий остаток, заставляя мускулы живота сжиматься, затягивая чудовищную рану. Это был мучительно медленный процесс. Плоть стягивалась, зудя и пылая, кровотечение замедлялось, превращаясь в тягучий поток. Но боль никуда не уходила. Она стала фоновым шумом его существования. Он сидел на коленях, сгорбившись, его руки беспомощно висели вдоль тела. Он боялся пошевелиться. Боялся, что любое движение, любой звук привлечёт его внимание. Он боялся поднять руки к лицу. Боялся протереть глаза, залитые кровью, потом и осколками стёкол. Он боялся снова начать видеть. Потому что видеть — значит увидеть его. Но ещё больше он боялся снова услышать. Услышать его голос. И голос пришёл. — Жалкий… Слово родилось где-то справа, за его спиной. Шёпот, протяжный, хриплый, полный ледяного презрения. Лололошка вздрогнул, но не повернул головы. Он замер, превратившись в слух. — …ничтожный… На этот раз — слева. Ближе. Слово обвело его вокруг, как хищник, обходящий добычу. — …ужасный… Голос парил прямо над его головой, и Лололошкп почувствовал, как по спине пробегают ледяные мурашки. — …СЛАБЫЙ… Слово мелькнуло, как удар грома, прямо перед ним, заставляя его дёрнуться от неожиданности. И голос начал свой круг. Неторопливый, размеренный. Он летал вокруг Лололошки, перетекал от одного уха к другому, обволакивая его со всех сторон. Он не кричал. Он говорил. Спокойно, методично, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку его гроба. — Ты даже не воин. Ты — ошибка. Помеха. Пыль, которую я пока что терплю. Ты думаешь, что продержался в схватке? Это не была схватка. Это была экзекуция. Я мог убить тебя в первую же секунду. Но зачем? Смерть — это слишком милостиво для тебя. Ты должен осознать. Прочувствовать. Каждая капля крови, каждый твой стон — это подтверждение твоего места. Ты в моей власти. Полностью. Безраздельно. Голос затих на мгновение, будто давая словам впитаться. — И помни о своих друзьях. Ты уже предал их, согласившись. Ты уже соучастник. Если ты посмеешь пошевелить пальцем против меня, их страдания лягут на твою совесть. Ты не просто будешь наблюдать. Ты будешь знать, что это ты, своим непослушанием, подписал им приговор. Ты — причина их агонии. Ты. Голос стих так же внезапно, как и появился. Ветер снова стал единственным звуком на арене. Тишина тянулась минуту, другую. Лололошка сидел, не двигаясь, прислушиваясь. Ничего. Только ветер. Может быть… Может быть, он ушёл? Оставил его умирать в одиночестве? Какая-то искорка слабой, безумной надежды шевельнулась в его груди. Он медленно, преодолевая животный страх, поднял дрожащую руку. Больно? Да, невыносимо. Каждое движение отзывалось болью в разбитом лице, в затягивающейся ране на животе. Он сжал пальцы в кулак и с силой, плача от боли, протёр глаза. Стекло впивалось в веки, слёзы смешивались с кровью, но он продолжал тереть, пока перед ним не проплыли смутные, затуманенные очертания. Он моргнул, заставляя зрение сфокусироваться. Сиреневое небо… тёмные трибуны… и… Нет. Он сидел прямо напротив него. У самых трибун. Так близко, что Лололошка мог бы разглядеть каждую чёрточку его лица, если бы не пелена в глазах. Эбардо стоял, непринуждённо оперевшись на окровавленный меч Лололошки, воткнутый остриём в землю. Его поза была расслабленной, почти скучающей. Одна рука лежала на верши рукояти, другая — на бедре. Но его глаза… Его глаза были прикованы к Лололошке. Неотрывно. В них не было ни злости, ни ярости. Лишь холодная власть и насмешка. Насмешка над его жалкими попытками выжить. Насмешка над его страхом. Над его болью. Он не двигался. Он просто смотрел. Смотрел этими безумными, ядовито-зелёными зрачками, которые видели его насквозь, видели каждую трещину в его душе, каждый клочок разорванной воли. Жестокие глаза… Жестокого уёбка. Взгляд Эбардо, неподвижный, всевидящий, длился вечность. Он наконец сдвинулся с места. Не шагнул — просто исчез с того места, где стоял, и материализовался прямо над сгорбленной фигурой Лололошки. Тень накрыла его. — Смотреть на тебя противно, — произнёс Эбардо безразличным тоном, словно констатировал погоду. Мир снова взорвался белым светом. Но на этот раз это была не боль, а насильственное, грубое исцеление. Лололошка почувствовал, как плоть на его животе дёргается и стягивается, будто зашиваемая невидимой иглой. Кости вставали на место, синяки рассасывались, порезы на лице затягивались, выталкивая осколки стекла. Это было не облегчение. Это была пытка наоборот — его тело заставляли работать, заставляли жить, против его воли. Он издал тихий, бессильный стон, когда его легкие снова наполнились воздухом без боли, а зрение стало кристально ясным. Он стоял в Храме Времени. Тот самый, что в Поэне. Высокие своды, витражи, изображающие Смотрящего, и в центре — та самая золотая статуя Бога Времени. Но храм был пуст. Абсолютно. — Я выбрал это место для нашего маленького ритуала, — голос Эбардо прозвучал прямо у его уха. Лололошка дёрнулся, но не смог отойти. Невидимые путы сковали его на месте. Эбардо подошёл к статуе и положил ладонь на её холодное скинтовое основание. Статуя вспыхнула ослепительным светом. — Подойди, — это был приказ, вложенный прямо в его мозг. Ноги сами понесли его вперёд, против воли. — Нет… — выдохнул он, впервые за долгое время обретя дар речи. — О, ещё как да, — улыбнулся Эбардо. Его свободная руна взметнулась, Лололошку швырнуло вперёд, пригвоздив его спиной к статуе. — Ты отдал мне свою волю добровольно. Теперь мы просто оформим это технически. Эбардо прижал свою ладонь ко лбу Лололошки. Холодная, как мрамор, рука. — Tempus edax rerum, — прошептал он, и слова были похожи на скрежет металла по стеклу. Боль была иной. Не физической. Это было ощущение, будто из него вырывают душу. Нет, хуже — будто выдёргивают позвоночник, один позвонок за другим. Он чувствовал, как его Искра, та самая, что делала его мироходцем, вытягивается, как нить. Она сопротивлялась где-то в глубине его существа, но сила Эбардо была абсолютной. Божественная статуя за его спиной впитывала в себя его силу, его волю. Он видел, как его собственная жизнь, его воспоминания, его способности проходят перед ним и утекают в холодный скинт. Он слабел. Мир вокруг становился тусклым, плоским, лишённым красок и смысла. Магия, что всегда была его частью, уходила, оставляя после себя ледяную, мёртвую пустоту. Он больше не чувствовал пульсации миров. Он больше не чувствовал ничего, кроме слабости и отчаяния. Когда Эбардо убрал руку, Лололошка рухнул на холодный каменный пол. Он был пуст. Почти даск. Тело целое, разум работал, но от его великой силы осталась лишь жалкая, тлеющая искра. Достаточная, чтобы осознавать всё происходящее. Недостаточная, чтобы что-либо изменить. Эбардо смотрел на него сверху, и в его глазах пылало удовлетворение. — Идеально, — прошептал он. — Теперь ты готов для главного представления. Будешь видеть всё. И не сможешь даже моргнуть. Он схватил Лололошку за шиворот, как тряпку, и потащил по залу. Тот не сопротивлялся. Не мог. Его волокли все дальше и дальше от статуи. Влажный, холодный воздух ударил в лицо. Зияло знакомое свечение — портал в Эрессию. Эбардо не стал делать паузу для драмы. Он просто занес Лололошку и швырнул его в сияющий вихрь. Мир перевернулся. Давление, свет, грохот. И резкая смена декораций. Удар. Трава. Запах цветов и нагретой солнцем земли. Пение птиц. Лололошка лежал на спине, беспомощно раскинув руки. Яркое, теплое солнце Эрессии слепило его. Он зажмурился, пытаясь отвернуться. Это был тот самый мир, который он полюбил. Мир, который он хотел защитить. И теперь он вернулся в него пустой оболочкой. Солнце внезапно померкло. Его затмила высокая фигура. Эбардо стоял над ним, заслоняя собой свет. Его черты были резкими на фоне ослепительного неба. Он смотрел вниз, на лежащего в траве Лололошку, с выражением научного интереса. — Джодах будет удивлен, — его голос был ровным, почти задумчивым. — Что его «невозможный мироходец» совершит невозможное. Он наклонился чуть ниже, и его шепот прозвучал как ласковый, смертельный яд. — Не я. Он убьет все, что так любит. Своими руками. Лололошка не понял. Его сознание, затуманенное болью, страхом и опустошенностью, не смогло сложить эти слова в единую, чудовищную картину. Он лишь смотрел в зеленые глаза, ища в них хоть каплю смысла, но находил лишь ледяную уверенность. Он очень зря не понял. Эбардо двинулся вперёд, и его движение было настолько резким, что Лололошка, всё ещё стоявший на коленях, едва не рухнул лицом в траву. Сильная рука вцепилась в его худи, в ткань на спине, и рывком подняла на ноги. Он повис на этой хватке, как щенок, которого несут за шкирку. Ноги подкосились, но Эбардо не дал ему упасть, лишь грубо поддержал, заставив сделать первый шаг. — Двигайся, — его голос прозвучал прямо над ухом, безразличный и твёрдый. — Тебе ещё работать и работать. Они пошли. Не телепортировались. Они шли пешком по цветущим лугам Эрессии, под ласковым солнцем. Шаг за шагом, с поддержкой Эбардо, чья железная хватка была единственным, что не давало Ло рухнуть. Каждый шаг отзывался глухой болью в пустом теле, в мышцах, помнящих недавние пытки. В голове, затуманенной страхом и истощением, шевельнулась крошечная, слабая искра. Мысль. Тонкая, как паутинка. Лжец. Эбардо. Злодей, не знающий ни правды, ни чести. У него нет совести, нет морали. Ему неважно, кто перед ним — друг, враг. Он обманет. Он лжёт так же легко, как дышит. Лололошка понял это. Понял с ужасающей, холодной ясностью. Слишком поздно. Прямота, с которой Эбардо произнёс следующую фразу, добила его окончательно. — Мы идём к Седрику. Ло попытался вырваться, но его тело было тряпкой. Он лишь бессильно замотал головой, слёзы снова выступили на глазах. Он не догадывался об истинном ужасе. Не знал, что станет его орудием. Своими же руками. Вот они у замка. Знакомые, всегда открытые ворота. Седрик никогда не запирал их для друзей. Двери распахнулись, и на пороге появился он сам. Весёлый, с распростёртыми объятиями и улыбкой, которая померкла, едва он увидел их. — Ло?! Боги, что с тобой?! Лололошка плакал. Тихо, безнадёжно, опустив голову. Он не мог поднять глаз на друга. Стыд пожирал его изнутри, жгучий и едкий. Он чувствовал, как его тело напряглось, пытаясь стать невидимым. Седрик бросился вперёд, его лицо исказилось беспокойством. — Что случилось? Что с ним? Ло? Друг, посмотри на меня. Он чувствовал, как сильные, привыкшие к физическому труду руки касаются его щёк, мягко, но настойчиво поднимают его голову. Он увидел лицо друга — испуганное, бледное. Седрик прикоснулся губами ко лбу, проверяя температуру, его пальцы дрожали. — Спасибо, что привёл его, — прошептал он Эбардо, голос дрожал от волнения. — Кто это сделал? —Эти… эти страшные мироходцы из Междумирья? Ложь лилась так легко, так убедительно, что Ло почувствовал приступ тошноты. Он попытался качнуть головой, шепнуть «нет», но Седрик уже подхватил его под руки, взвалил на себя, как ребенка, и понес в замок. — Ничего, ничего, друг. Сейчас всё будет хорошо. Я тут. Ло уложили на мягкую кровать в гостовой комнате. Пахло сеном, деревом и травами — родной, уютный запах. Пальцы друга гладили его волосы, его лоб, сжимали его онемевшую руку. Голос Седрика бормотал успокаивающие слова, обещания, что всё наладится. Это была пытка. Каждое прикосновение, каждое ласковое слово обжигало сильнее любого удара. Он лежал с закрытыми глазами, слушая. Слушая шаги Эбардо, который с деланной заботой помогал Седрику, принес воды, поправил подушку. Слушая взволнованное дыхание друга. Он не мог больше этого видеть. Он слушал. Чужие шаги. Шорохи. Тихий голос Седрика, что-то говорящий Эбардо. Глухой ответ. Шаги удалялись. И всё стихло. Тишина. Блаженная, оглушительная тишина, после всего этого кошмара. Лололошка лежал, не двигаясь, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Почему так тихо? Почему так спокойно? Неужели… Неужели Эбардо ушёл? Оставил его здесь, спасённого, с другом? Седрик молчит... Кажись, его нет рядом. Но где тогда Эбардо? И почему в этой тишине было слышно, как по его спине ползут ледяные мурашки? Тишина, казалось, длилась вечность. И лучше бы она продолжалась ещё дольше. Эбардо всё не появлялся. И Ло, припаркованный к кровати, почти начал надеяться. Он не хотел его видеть. Но больше всего он не хотел, чтобы Эбардо был с Седриком. Эта мысль пронзила его мозг, как раскалённая игла. Седрик. Один. С ним. Он попытался вскочить, отбросить это оцепенение, бежать, кричать, предупредить… Но встать ему не дали. Кровать мягко прогнулась под жужим весом. На его грудь, чуть левее ключицы, небрежно, почти ласково легла чужая ладонь. Холодная и тяжёлая. — Ну и куда ты собрался, кролик? Этот голос. Ядовитый, тихий, но оглушительный внутри черепа. Он разъебывал сознание, как кислота. Ло затряс головой, беспомощно метаясь на постели, но сильная рука прижала его к матрасу. — Мы только начали. Помнишь, что я обещал сделать с твоими друзьями? — Эбардо наклонился ниже, и его дыхание коснулось щеки Лололошки. — Я этого не сделаю. Слова повисли в воздухе, обманчивые и страшные. Ло перестал вырываться, его глаза замерли, бешено выискивая в полумраке комнаты эти два проклятых источника света. И нашёл. Они горели в темноте, как глаза голодного хищника. В них была не просто злоба. Была язвительная радость от предстоящего. И за этим оскалом скрывалось нечто такое, что заставило кровь Лололошки стынуть в жилах. Какая-то тайна, ужаснее всех предыдущих. Он почувствовал это не зря. Глаза Эбардо вспыхнули ярче. Ядерно-зелёный свет перекинулся на его руки. Та самая ладонь, что лежала на груди Ло… По её венам, прямо под кожей, потекла та самая пустотная магия. Она извивалась, как живые, светящиеся черви, ползла к кончикам пальцев и… исчезала. Впитывалась в тело Лололошки, просачивалась сквозь кожу, мышцы, кости. — Боюсь… это сделаешь ты, — голос Эбардо стал шепотом, полным сладострастного предвкушения. — А я посмотрю. Это были последние слова, которые Ло услышал перед тем, как его мир захлестнул оглушительный, немой шум. Белый шум всепоглощающей чуждой воли. Его собственные руки… Вены на них засветились тем же ядовито-зелёным. Глаза затянула плотная пелена, через которую он видел мир как сквозь мутное стекло. Мысли, его собственные мысли, были смыты волной чистейшей, животной ненависти и леденящего страха. А тело… тело наполнилось жгучей, незнакомой энергией. Энергией, которая требовала действия. Движения. И он двинулся. Робот. Он был подобен роботу. Его походка стала механической, точной, лишённой малейшей природной грации. Он шёл по коридорам знакомого замка. Прямиком к Седрику. --- Седрик не спал. Он сидел в своём кабинете, заваленном чертежами, схемами и странными механическими деталями. На столе дымилась кружка с недопитым кофе. Он что-то увлеченно изучал, водил пальцем по пожелтевшему пергаменту, что-то бормотал себе под нос. Услышав шаги, он поднял голову. Увидев в дверях Лололошку, его лицо озарилось облегчённой улыбкой. — Ло! Я уж думал, что ты до утра проспишь! Ну как ты? Выглядишь… — улыбка медленно сползла с его лица, уступив место настороженности. — Ло? С тобой всё в порядке? Лололошка не ответил. Он просто вошёл в комнату. Его движения были плавными и неестественными. — Эй, друг, ты меня пугаешь, — Седрик неуверенно поднялся из-за стола. Его мозг, привыкший вычислять риски и анализировать, уже бил тревогу. Что-то было не так. Слишком прямой взгляд. Слишком жёсткая осанка. — Послушай, может, тебе прилечь? Эбардо сказал, ты сильно потрясён. Внутри у Седрика всё сжалось. Почему он не отвечает? Почему он так смотрит? Сквозь меня. — Ло, я серьёзно, перестань… — он сделал шаг назад, когда Лололошка оказался в паре шагов от него. И тут Седрик увидел. Свечение. Слабый, ядовито-зелёный свет, исходящий от рук его друга. — Что… что это? — его голос дрогнул. В ответ Лололошка поднял руку. Быстро, точно машина. Пальцы сложились в странную, неестественную конфигурацию. И Седрика отбросило к стене. Удар был не физическим. Это был сокрушительный импульс чистой пустотной магии, который обрушился на него всей своей массой. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Он ударился спиной о каменную кладку, и в ушах зазвенело. — Ло! Очнись! Это же я, Седрик! — он попытался крикнуть, но голос сорвался на хрип. Лололошка медленно, неотвратимо приближался. Его глаза были пусты и полны чужой злобы. Он не узнаёт меня. Боги, он не узнаёт меня. Мысли Седрика метались, пытаясь найти логику, выход. — Друг, послушай мой голос… — Седрик попытался подняться, опереться на стену. Вторая атака была точечной. Тиски сдавили его правое запястье с такой силой, что раздался оглушительный, влажный хруст. Боль. Белая, ослепляющая боль, пронзила руку от кисти до плеча. Седрик вскрикнул — коротко, по-звериному. Его пальцы безвольно разжались. Он увидел, как его кисть висит под неестественным, ужасающим углом. Кость... — А-а-а... Ло... остановись... — он захлёбывался, слезы выступили на глазах от шока и боли. Лололошка остановился прямо перед ним. Его лицо было маской. Без эмоций. Без узнавания. Он смотрел на Седрика, как на неисправный механизм. И тогда Седрик увидел, как его друг поднимает другую руку. Пальцы снова сложились в заклинание. И материализовали… щипцы. Длинные, металлические, с зазубренными концами. Ледяной ужас сковал Седрика прочнее любой магии. — Нет… — он прошептал, зажимаясь в комок, пытаясь стать меньше. — Нет, Ло, нет, прошу тебя… Но робот не слышал. Он наклонился. Его механические, точные движения были кошмарной пародией на заботу. Он взял щипцами палец на его левой, ещё целой руке. Мизинец. Нет-нет-нет-нет-нет... Щипцы сомкнулись. Хруст был гораздо тише, чем в запястье. Сухой, как щелчок. Но боль была в тысячу раз острее. Это была боль целенаправленного, осознанного уничтожения. Седрик закричал, забился, пытаясь вырвать руку, но щипцы держали мёртвой хваткой. Лололошка, не меняя выражения лица, перешёл к безымянному пальцу. Он ломает их. По одному. Он... он слышал. Он слышал все, что тот ублюдок говорил. Мысли Седрика превратились в сплошную молитву, в смесь проклятий и мольб. Он выл, когда сломался средний палец. Рыдал, когда щипцы добрались до указательного. Больше он не просил. Он просто кричал. Горлом, в котором уже не оставалось голоса, только хрип и кровавые пузыри. Когда левая рука превратилась в бесполезную, окровавленную массу, Лололошка выпрямился. Он бросил щипцы на пол. Они с грохотом отскочили от каменных плит. Седрик лежал, беззвучно сотрясаясь от рыданий, его тело было одним сплошным больным нервом. Он почти не видел. Мир плыл в кровавой пелене. И тут он почувствовал, как холодные, безжизненные пальцы Лололошки касаются его лица. Они легли на его веки. Нет. Только не это. Только не глаза. Я не хочу слепнуть. Я не хочу... Последняя, отчаянная мысль пронеслась в его разуме. Это не он. Это не его вина. Прости, друг. Прости, что не спас тебя. Сталь пустотной магии коснулась его глазных яблок. И мир Седрика поглотила не тьма. Поглотила — боль. Вселенская, бесконечная, разрывающая сознание на атомы агония. Он не закричал. Горло было порвано предыдущими воплями. Он лишь издал булькающий, клокочущий звук, когда горячая жидкость — его собственная жизнь — хлынула из разорванных капилляров под веками и смешалась с чем-то тёплым и желеобразным, что вытекло на его щёки. Он был ещё жив. Чудовищно, немыслимо жив. Его разум, отчаянно цеплявшийся за существование, регистрировал всё через призму невыразимых мучений. Он чувствовал, как грубые руки хватают его за разодранную одежду. Слышал треск ткани. Чувствовал ледяной воздух на обнажённой коже. Сознание Седрика, разорванное болью и шоком, пыталось найти точку опоры в этом аду. Оно металась, как загнанный зверь, по остаткам его разума. Почему?.. Ло... Друг... Это не он... Это не он... Мысли путались, наскакивая друг на друга. Холодный пол под голой спиной. Грубые руки, его руки, хватают его за бедра. Седрик попытался сомкнуть ноги, слабый, рефлекторный жест протеста, последний бастион его уничтожаемого «я». Но это было как пытаться сомкнуть створки каменной гробницы. Его ноги были с силой, безжалостно раздвинуты. Слышен был хруст напряженных мышц, костяной стук его же коленей о каменные плиты. Нет. Нет. Нет. Его разум кричал, в то время как горло издавало лишь хриплый, клокочущий звук. Он чувствовал холодный воздух в интимном месте, чувствовал, как его обнажают, делая беззащитным перед надругательством. И тогда — давление. Тупое, неумолимое, чужеродное. Член. Вошёл в него. Это не было проникновением. Разрывом. Его тело, истерзанное, но всё ещё живое, пыталось сопротивляться, сжималось, но его насиловали его же собственные мышцы, парализованные чужой волей. Раздался отвратительный, влажный хлюпающий звук, когда плоть поддалась и была грубо пронзена. Боль, острая и огненная, пронзила его насквозь, смешавшись с агонией сломанных костей и выжженных глаз. Он почувствовал, как его разрывают изнутри. Убей... меня... — молился он внутри, но молитвы оставались безответными. Движения были механическими, ритмичными, глубокими. Каждый толчок отдавался в его разорванном теле новой волной боли. Он чувствовал каждое движение внутри себя, каждый сантиметр этого чудовищного акта. Его голова бессильно билась о пол, его окровавленные, бесполезные руки дергались в такт этим ужасным толчкам. И затем — кульминация. Новое, пульсирующее давление изнутри. Тепло, разливающееся по его кишкам, заполняющее его. Чужое семя, излитое в его тело. Седрик замер, его измученное сознание зафиксировало этот последний, окончательный акт осквернения. Он был не просто убит. Он был опоганен. Использован и выброшен, как пустая оболочка. Наступила тишина, нарушаемая лишь его прерывивым, хриплым дыханием. Давление исчезло. Его бросили. И тогда кукла, бывшая Лололошкой, поднялась. Её движения были плавными и безразличными. Она посмотрела на окровавленное, обезображенное тело у своих ног. Она наклонилась. Руки с остатками зелёного свечения обхватили голову Седрика. Пальцы впились в волосы, в кожу висков. Седрик ничего уже не понимал. Только смутный, животный ужас, предвестник конца. Раздался звук — не хруст, а скорее глухой, мокрый щелчок, как когда откручивают крышку с банки. Голова Седрика повернулась на неестественный угол, а затем с тем же влажным, отвратительным хлюпаньем отделилась от плеч. Кукла выпрямилась, держа в руке трофей. Она на мгновение задержала на нём свой пустой взгляд, а затем так же безразлично отбросила голову в сторону. Она покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след, и замерла в тени, уставившись пустыми глазницами в никуда. Затем кукла легла на пол, аккуратно, рядом с обезглавленным телом. Руки по швам. Взгляд в потолок. Она ждала. В комнате пахло кровью, смертью и тишиной. ----- Над Ло, неподвижно лежавшим в луже крови, снова возникла высокая тень. — Какой молодец, — голос Эбардо прозвучал сладострастно и восхищённо. Он парил в воздухе, не касаясь пола, и смотрел на Лололошку. — Посмотри-ка, ты весь в крови. Хм.. Интересно, что бы сказали на это твои друзья? Скажем... Ашра! На этом имени пустая оболочка дрогнула. Лололошка поднялся, его движения всё ещё были отдалённо механическими, но в них появилась твёрдость. Он встал, покрытый засохшей и свежей кровью Седрика, и уставился на Эбардо. — Какой-то ты не такой, — Эбардо притворно нахмурился, сделав круг по воздуху вокруг него. — Где же эмоции на твоём лице? Где протест? Или ты во всём согласен со мной? Ай, ладно, потом узнаем. Позови-ка сюда Ашру. И Ло позвал. Через червефон. Его голос, отдалённый и плоский, прозвучал в устройстве. — Ашра, приди, пожалуйста, в Эрессию. Ты мне очень нужна. Сейчас. Это срочно, нам надо поговорить. — Серьёзно, Ло? Ночью? — её голос был настороженным. — Что же там случилось? Тебе повезло, что я ещё не сплю, а вот Франа ты, скорее всего, разбудил. — Да, Ашра, разбудил, причём весьма неожиданно.— Сонный голос эльфа поддержал разговор и затих. Небольшая дискуссия трёх друзей завершилась. Ашра уже шла. Эбардо растворился в тенях, исчезнув из помещения. Ло остался стоять у разодранного трупа. Ему, пожалуй, следовало спрятаться. Да вот, хоть за дверью. И Ло спрятался. Ждал. И дождался. Вот она, Ашра. Вошла в замок, сонная, протирая глаза. В зале было темно, только лунный свет слабо пробивался сквозь окна. — Ло? — воскликнула она, всматриваясь в темноту. Силуэт отделился от стены за дверью. — Ашра? Спасибо, что пришла, — его голос прозвучал взволнованно, с неподдельной, лихорадочной дрожью. — Подойди, пожалуйста, поближе. Она пошла на голос, не видя его лица. — Почему... тут так темно? У Седрика обычно тут лампы горят. — Она щурилась, пытаясь что-то разглядеть в полумраке. — Давай попробуем включить свет. Ты иди туда, — Ло указал рукой вглубь зала. — а я тут посмотрю. И потом тебе всё объясню. Это произошло только что. Незримо кивнув, Ашра потопала в указанном направлении. Медленно, осторожно, сначала не придавая значения ничему и полагаясь только на своё зрение. Но тут... Хлюп. Хлюп. Хлюп... Её сапоги вязли в чём-то жидком и скользком. — Хехе, как будто бы по кишкам иду, — усмехнулась она про себя, пытаясь шуткой разрядить непонятное напряжение. Она сделала ещё шаг, и её нога во что-то упёрлась. Она попыталась перешагнуть, но споткнулась. — БЛЯТЬ! — Господи, обо что я так? — Она рухнула на колени, пытаясь порыться у себя под ногами, чтобы понять, что за препятствие. Её пальцы нащупали что-то мокрое, липкое. Рваную ткань. Потом кожу... А потом её руку поглотило что-то мягкое, склизкое и невероятно вязкое. Она вскрикнула, дёрнув руку назад. Она была в какой-то слизи. — Боги, что тут за тварь лежит? — прошептала она, сердце заколотилось. Логика подсказывала: к ним пробралась нечисть, которую Ло и завалил. В чём-то она была права. Она встала, с отвращением обтирая руки о свою меховую шубку, оставляя на ней тёмные, влажные пятна. И тут её мозг, наконец, начал просыпаться. Эрессия. Какие твари? КАКИЕ ТВАРИ В ЭРЕССИИ? Мысли заметались, цепочка сходилась. То, что на полу... Глаза привыкли к темноте. Она увидела очертания. Человеческие очертания. Её руки сами потянулись к мечу за спиной. Вот он, лязг стали... И в этот момент в её ухо, прямо в ту самую раковину, где был встроен червефон, пришёл сокрушительный удар кулаком. Боль ослепила. Хруст. Звон в голове. Устройство разлетелось на осколки. Она отлетела назад, падая на спину. И комната озарилась светом. Лололошка зажёг факел. — Ашра? Она потирала разбитое, окровавленное ухо, с трудом поднимаясь. Только поднявшись, она открыла глаза. Увидела. Сначала — свои руки. Они были в крови. В густой, тёмной, уже подсохшей крови. Потом — Лололошку. Стоящего с факелом. Весь его низ был залит багрянцем, лицо и руки — в бурых пятнах. И за ним... за ним было то, на что она смотреть не хотела, но не могла оторваться. Седрик. Вернее, то, что от него осталось. Искалеченное, изувеченное тело. Его голова лежала в метре от туловища, уставившись на неё пустыми глазницами. Она... она секунду назад стояла на нём? Трогала его? Это были его кишки... БУРЯ. Ураган эмоций, мыслей, абсолютного, вселенского ахуя пронесся в её голове. Она попятилась назад, споткнулась о собственную ногу, упала на задницу и отползала, не в силах отвести взгляд от трупа друга и от Лололошки, который медленно приближался к нему с факелом. — БЛЯТЬ, ЧТО? Лололошка... зачем?.. Он наклонился. Поджёг одежду на трупе. Сухая ткань вспыхнула мгновенно. Пламя перекинулось на разбросанные бумаги, на деревянную мебель. Тело Седрика начало гореть, распространяя тошнотворный запах палёной плоти и волос. — Нет... — простонала Ашра. Она была в ужасе. Огонь быстро распространялся. И тут её инстинкт выживания, сильнее шока, вырвался наружу. Она сконцентрировалась. Она должна была уйти. Пуф. И Ашры в горящем зале не стало. Но и Ло не был пальцем деланный.— Conseco. Его голос, холодный и безжизненный, прозвучал в пустоте, и он испарился вслед за ней. Началась охота. Он нашёл её. В каком-то ледяном мире, где с неба сыпалась колкая крупа. Она, задыхаясь, обернулась и увидела его — появляющегося из ниоткуда, с тем же пустым взглядом. Она снова рванула прочь. Пуф. И он снова — Conseco. Это продолжалось час. Два. Два с половиной. Бесконечная гонка через миры, через пустоты, через реальности. Она падала в болото, он появлялся на краю трясины. Она взлетала на вершину скалы, он материализовался у её подножья. Смотрел мертвым, вселяющим ужас, взглядом. Её силы таяли с каждой телепортацией. Магия, выжигаемая страхом, усталостью и истощением, отказывалась подчиняться. Наконец, её ноги подкосились окончательно. Она рухнула на сыпучий, холодный песок. Где-то у моря. В ушах шумело, в глазах стояли слёзы усталости и отчаяния. Его все еще нет. Она попыталась сконцентрироваться в последний раз. Её пальцы судорожно вцепились в песок. Пуф. Она не успела даже понять, куда перенеслась. Последний прыжок был слепым. Она лежала на спине, не в силах пошевелиться. Темнота. Раннее утро. Где-то вдали пели незнакомые птицы. Красота... Если бы не чужие ноги, приближающиеся к ней. Она услышала мягкий шорох шагов по траве. Сквозь полузакрытые, залитые слезами веки она увидела их. Подняла взгляд, встать уже не могла. Перед ней стояла женщина. В простом, белом, потрëпанном платье. С пустыми, жёлтыми глазами даска. — Мама..? — прошептала Ашра, в её голосе была последняя, безумная надежда. Спасение. Защита. Дороти не ответила.. Медленно наклонилась над дочерью. Её пальцы, грубые от работы, легли на виски Ашры. Ашра замерла. Она не понимала. Она смотрела в глаза матери и видела в них только пустоту. Ту самую пустоту, против которой она так отчаянно боролась. — Мам... что ты делаешь? — её голос дрогнул. Пальцы Дороти сжались. Не с огромной силой, но с неумолимой решимостью. Она прижала голову Ашры к земле. Ашра попыталась вырваться, но её тело было разбито долгой погоней. Это был лишь слабый, жалкий трепет. — Нет... мама, прошу... — она захлёбывалась слезами, глядя в лицо близкого человека, не видя в нём ни капли узнавания. Дороти смотрела на неё пустыми глазами. Её большой палец нашел глазное яблоко Ашры. Ашра зажмурилась изо всех сил, её тело напряглось в последнем, отчаянном порыве. — МАМА! НЕТ! Палец надавил. Боль была неописуемой. Острая, разрывающая, горящая. Влажный, отвратительный хруст, который она услышала внутри собственной головы. Мир в её правом глазу взорвался кровавым маревом и погас. Она закричала, но её крик был тут же подавлен. Второй палец. Левое веко. Она пыталась мотать головой, но руки матери держали её с железной, неестественной для неë хваткой. Ещё один толчок. Ещё один хруст. Теперь уже абсолютная, беспросветная тьма. Она лежала, беспомощно дергаясь, с двумя кровавыми пустотами вместо глаз. Боль была всепоглощающей, но хуже боли было осознание. Осознание того, что это сделала она. Её собственная мать. Та, ради которой она пыталась изменить этот жестокий мир. Она почувствовала, как пальцы Дороти разжимаются. Убираются. Услышала её тихие, бессмысленные всхлипы. Плач даска, который не понимает, что только что совершил. Потом шаги. Уходящие. Её оставили здесь. Слепую. Искалеченную. Одинокую. Она лежала в траве, истекая кровью из глазниц, и тихо стонала, её тело время от времени вздрагивало в агонии. Рядом, в двух шагах, на корточках сидел Лололошка. Он наблюдал. Его задача была выполнена. Ашра найдена. Наказание приведено в исполнение. Он сидел и молча ждал. Ждал Эбардо. В его пустых глазах не было ни мысли, ни чувства. Лишь тихий, белый шум приказа. ------ Эбардо медленно подошёл к Ло, всё ещё сидевшему рядом с ослепшей и стонущей Ашрой. Его страшные зелёные глаза встретились с такими же страшными и пустыми. — Бери её, — приказал Эбардо, и его голос был подобен скрежету камня по камню. — И тащи обратно в Эрессию. Без малейшего колебания Ло потянулся вперёд. Его пальцы впились в каштановые волосы Ашры, другая рука схватила её за шубку. Господи, как же она пыталась закричать, почувствовав уже знакомую хватку! Но из её горла вырывался лишь хриплый, сорванный шепот. Её обессиленное тело волокли по земле, не обращая внимания на судорожные подёргивания. Портал в Эрессию зиял неподалёку. Ло швырнул её в разлом. Ашра кубарем вылетела по ту сторону и рухнула прямиком в пылающий ярким пламенем замок Седрика. Её последний, беззвучный крик потонул в треске пожирающего всё огня. На улице светлело. Самое время направляться к Сан-Франу. Лавка «Бессмертная Искра» стояла тихая и, как оказалось, незапертая. Фран, как всегда, поднялся с первыми "петухами" и копошился за стойкой, расставляя склянки и Скинт. Он услышал звонок над дверью. — Ой, господи, я дверь не закрыл?.. — простонал он, с размаху ударившись лбом о столешницу. Он поднялся, виновато потирая шишку, и его взгляд упал на вошедшего. — Ло? Ой, прости, пожалуйста. Ты хотел поговорить? — Да — ответил Лололошка. Его голос был ровным, но в нём слышалась странная, неестественная напряжённость. — Хорошо, тогда не мог бы ты закрыть лавку? До открытия ещё есть времечко. Ло развернулся и щёлкнул замком. Звонок над дверью умолк. Теперь они были одни. Фран снова поднял взгляд на Ло. Добрый, доверчивый, ещё сонный. Его улыбка была мягкой и непринуждённой. Но затем его взгляд, привыкший оценивать клиентов, скользнул по другу. Он увидел засохшую бурую кровь на худи, тёмные пятна на руках. Его эльфийские уши дёрнулись, словно уловив запах гари и смерти. — Тварь? Убили? — спросил он, нахмурившись. — Какой кошмар, кто же там был? Ты весь в кровище, Ло. А где Ашра? — Вместе с Седриком, — монотонно ответил Ло. — Отдыхает. Фран на мгновение застыл. Эта фраза прозвучала слишком уж странно. Но прежде чем он успел что-то спросить, Ло продолжил: — Хорошо, так о чём ты хотел поговорить? — Не торопи события, Франческо. Имя заставило эльфа нахмуриться ещё сильнее. Что-то было не так. Очень не так. — Разговор будет недолгий, — закончил Ло. И в следующее мгновение он, с неестественной лёгкостью, перепрыгнул через стойку. Сан-Фран ахнул от неожиданности и оказался прижатым к стене полок с зельями. Его волшебная палочка лежала далеко, на другом конце стойки, куда он её отложил, расставляя товар. И тут началось нечто, что Фран не мог объяснить. Чужие руки поднялись и… коснулись его. Не с силой. Не с агрессией. Бережно, почти бархатно. Они легли на его талию, скользнули к плечам, к ключицам. Фран замер в полнейшем недоумении, смешанном с нарастающей настороженностью. — Ло… что ты… — он попытался отодвинуться, но спина упиралась в полки. Пальцы Лололошки перешли на его шею. Они мягко, почти ласково, надавили на напряжённые мышцы. Фран невольно вздрогнул. Это было… приятно. Слишком приятно. И слишком странно. Он чувствовал, как его бдительность, подогретая странным поведением друга и видом крови, начала потихоньку ослабевать. Может, он просто в шоке? Пальцы скользнули выше. Прошли по его губам, заставив их дрогнуть. Потом добрались до ушей. И всё. Разум Франа затмила волна ощущений, против которых он был беззащитен. Для эльфов уши — не просто орган слуха. Это мощнейшая эрогенная зона, невероятно чувствительная и хрупкая. Ощущения от прикосновения к ним можно сравнить с воздействием на самый чувствительный нерв, умноженным в десятки раз. Это была их ахиллесова пята и источник величайшего наслаждения. Ло поглаживал их, нежно сжимал мочки, проводил подушечками пальцев по извилистым краям. Фран издал сдавленный стон. Его глаза закатились. Он пытался сопротивляться, говорить, что это неправильно, что сейчас не время… но его тело предало его. Напряжение ушло, колени подкосились, и он почти обвис в руках «друга», позволив тому поддерживать себя. В его голове плавала лишь одна смутная мысль: «Это неправильно… но боги, как же это…» — Какая милая картина, ты посмотри, — ядовитый, мрачный голос прозвучал так близко, что, казалось, возник прямо в его воспалённом сознании. — Друзья там мучаются в агонии, а они тут лабызаются. — Что? — успел прошептать Фран, его мозг пытался перезагрузиться, вырваться из объятий наркотического удовольствия. И в этот миг невыносимая, разрывающая боль пронзила его левое ухо. Он даже не понял сначала, что произошло. Просто оглушительный хруст хряща, и адское пламя, спалившее все нервы. Он не увидел, как его собственное ухо, оторванное грубым движением, упало на пол и покатилось по деревянным доскам. Он только почувствовал, как по его шее хлещет тёплая струя крови. Прежде чем он смог вскрикнуть, та же участь постигла правое ухо. Хрясь. Теперь он был практически оглохшим. Агония была абсолютной. Он согнулся пополам, уперевшись лбом в грудь своего… друга? Нет. Друзья не отрывают уши, а потом не бьют коленом в живот. Именно такие мысли, ясные и чёткие, пронеслись в его голове, когда два резких удара коленом обрушились на его пресс, вышибая остатки воздуха. Он попытался закричать, но его схватили за волосы и, чуть ли не вырывая их с корнем, потащили по всей лавке. Фран заорал. Пронзительно, отчаянно, голосом, полным такого ужаса и боли, что, казалось, он может разбить стёкла на полках. Он был практически оглушён собственной агонией и физической травмой. Ло, не отпуская его, своей окровавленной рукой схватил со дна прилавка увесистый, мерцающий скинт. И с такой силой, что выбил Франу несколько зубов, впихнул этот кусок концентрированной искры ему в глотку. Фран почувствовал, как что-то рвётся и ломается глубоко внутри. — Знаешь, как говорят, — раздался спокойный голос Эбардо, наблюдающего за этим из теней. — Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. И Ло, и Фран поняли этот намёк кристально ясно. Фран попытался отбиться в последнем, отчаянном порыве. Он забился, замахал руками, но его "друг" был сильнее. Нечеловеческой, пустотной силой. Ло развернул его. Одной рукой он держал его в почтительном объятии, а другую, сжатую в кулак, с яростью и чрезмерной силой вогнал ему под рёбра, прямо в желудок. Хлюпающий, отвратительный звук наполнил лавку. Мускулы и плоть поддались. Рука Лололошки исчезла внутри тела эльфа по локоть. Фран замер, его глаза расширились от невыразимого ужаса и непонимания. Он почувствовал, как чужие пальцы сжимаются вокруг чего-то тёплого, пульсирующего… Ло дёрнул руку назад. В его сжатом кулаке, облитая кровью и слизью, билось в предсмертной агонии сердце Сан-Франа. Эбардо ленивым жестом открыл портал в Эрессию, прямо в центр пылающей площади перед замком. Ло отшвырнул бездыханное тело эльфа в этот огненный ад, а следом бросил его собственное, размозжённое сердце. --- Замок горел, освещая утреннее небо похоронным костром. В десятке метров от него стояли и смотрели на это два мироходца. Один — с высоко поднятой головой и язвительной, торжествующей улыбкой. Второй… Некогда прямой, как столб, робот, сейчас медленно, как подкошенный, опустился на колени. Медленно, с невыразимой мукой, в его глазах разжигалась жизнь. Не свет надежды, а адское пламя осознания. Вся его сущность, все его действия — громом и молнией обрушились на его сознание. Он помнил. ВСЁ. Каждое прикосновение. Каждый хруст кости. Каждый стон. Каждый взгляд — Седрика, Ашры, Сан-Франа. Он видел их боль, их ужас, их предательство. Он чувствовал под своими пальцами их плоть, их кровь, их последние удары сердца. И теперь, когда к нему вернулся контроль, он вынужден был прожить это. Прожить всё, что он сотворил, с хладнокровием палача. И вина за это вонзилась в него острее любого клинка. По его лицу, искажённому гримасой невыразимых страданий, текли обжигающие, горькие слёзы. Они текли из глаз, которые несколько часов назад были пусты и безжизненны, а теперь в них бушевал настоящий ад. Они смешивались с соплями, слюной и кровью — его собственной и его друзей. Всё это сплелось в один комок невыразимой тоски, стыда и боли. Он закричал. — ТЫ ГРЕБАННЫЙ КУСОК ДЕРЬМА! — он рванулся с колен, его кулаки полетели в сторону Эбардо, в эту оскаленную маску садистского наслаждения. Удар ноги пришёлся ему в лицо. Опять. Красивый, с вертухи. Хруст. Боль. И он снова был на коленях, лицом в пыльную, пропитанную пеплом землю. Он больше не мог сражаться. Не мог бороться. Его друзья мертвы. Его воля сломлена. Его душа растоптана. Цель, ради которой он всё это терпел, больше не имела смысла. Он был убит. Окончательно и бесповоротно. Не физически. Морально. Духовно. Теперь Эбардо мог вдоволь повеселиться над своей окончательно сломленной игрушкой. Эбардо опустился перед ним на корточки, его движение было неестественно плавным, как у хищника, подбирающегося к раненой добыче, которая уже не может убежать. Он не ударил его. Не схватил. Он просто положил ладонь на его голову, всклокоченные, испачканные пеплом и кровью волосы. Жест был нежным, почти отеческим — будто он жалел брошенного котёнка. — Надежда... хехе. Надежда... — прошептал Эбардо, и в его голосе звучала ледяная насмешка над самой концепцией. — Вот и все. Какой жестокий мир. Он подвинулся ближе, его колени коснулись колен Лололошки. Пальцы под подбородком — твёрдые, но не грубые, — заставили Ло поднять голову. Тот не сопротивлялся. Его тело было тряпкой, воля — пеплом. Эбардо уложил его голову себе на грудь, в сидячей позе, где Ло, всё ещё на коленях, оперся подбородком о его грудную клетку. Глаза Ло, полные бездонного горя, тупо смотрели в пространство перед собой, пока Эбардо смотрел на него с улыбкой. С притворно-нежной, но до жути убедительной улыбкой. Она казалась искренней — самым страшным в этом кошмаре была именно эта пародия на заботу. Левой рукой он бережно, почти любовно, поглаживал волосы Лололошки, правой — скользнул к его рукам, погладил зажатые кулаки, а потом метнулся к шубке. Медленно, не спеша, он стащил её с плеч и отбросил в сторону. Ло наблюдал за его лицом, за тем, как тот сосредоточенно следит за каждым своим движением, как художник за мазками кисти. Правая рука Эбардо заползла под толстовку. Холодные пальцы коснулись кожи, скользнули к ореоле соска, сжали её. Ло вздрогнул, но не оттолкнул. Он лишь испустил тяжелый, обессиленный вздох — печальный, чувственный, полный капитуляции. Ему действительно больше нечему было сопротивляться. «Иногда итог просто такой, иногда мир просто жесток, а ты ничего с этим не можешь сделать ...» — пронеслось в его разуме, чужими словами, но такими точными. Другая рука Эбардо обхватила его за талию и притянула так резко, что Ло взвизгнул от неожиданности. Теперь он сидел верхом на его бёдрах, вынужденный обхватить ногами его торс, чтобы не рухнуть назад. Они соприкоснулись лбами. Потом носами. Дыхание Эбардо было горячим и ровным. Он лизнул его губы. Короткий, влажный чмок, прощупывание почвы. Ло не отвечал, но и не отстранялся. Эбардо стал настойчивее. Его язык грубо проник в чужой рот. Он водил им по нёбу, терся о его собственный язык, стучал по зубам. Руки продолжали блуждать по телу, лаская соски, рёбра, живот. Холодные пальцы на тёплой коже вызывали мурашки, мелкие судорожные подёргивания. Тело Ло предательски реагировало. Его собственные руки сжимались и дрожали на плечах Эбардо. Тот не прекращал поцелуй, давая лишь редкие, короткие секунды на глоток воздуха. Ло не сопротивлялся. Чувство отвращения тонуло в море горя и стыда. Его мысли были у друзей, в огне, в крови. Он закрыл глаза, и из-под сомкнутых век по щекам потекли редкие, горькие слезы. Эбардо не медлил. Его руки стремительно опустились к его ширинке. Щёлкнула застёжка. Грубые пальцы стащили с него штаны вместе с трусами, обнажая кожу прохладному утреннему воздуху. Он оторвался от его рта, посмотрел в залитые слезами глаза, поцеловал веко, влажное от слёз, и снова уставился на него, пока его пальцы ползли ниже, к сжатому, нетронутому месту между ягодиц. Смазки не было. Никакой подготовки. Средний палец с силой, насухую, впихнулся внутрь. — А-АХХ! — Ло вздрогнул всем телом, его глаза дико забегали. Из горла вырвался болезненный, неожиданный полустон-полувизг. Снизу доносились тихие, отвратительные хлюпающие звуки. Второй палец. Боль, острая и жгучая, заставила его выгнуться. — Ммм-м-м-нет... — простонал он, пытаясь отодвинуться, но сильные руки держали его на месте. — Тссс, кролик, — прошептал Эбардо, и его пальцы внутри изменили угол. Они двигались глубже, растягивая, и вдруг... наткнулись. — А-АХ! Чёрт! — Стон вырвался сам собой, громкий, несдержанный, предательский. Сквозь всю боль и горе, тело отозвалось на стимуляцию простаты. Волна жгучего стыда накатила на Ло, едва не сломив его окончательно. Зашибись. Пальцы вышли, оставив внутри ноющую пустоту и боль. Эбардо приспустил свои штаны. Его член, уже стоявший колом, с пружинистой готовностью выпрямился. Глаза Ло, полные ужаса, опустились на него, потом поднялись на лицо Эбардо — встревоженные, умоляющие. Молча. Он не просил ускориться. Он молча молил об одном — оставить его. Но его молчание было проигнорировано. Мы видим мир... лишённый... человечества. Эбардо приставил головку члена к сжавшемуся, почти дёргающемуся от страха отверстию. Оно пыталось сопротивляться, выделяя жалкие капли естественной смазки. Он вошёл медленно. Плоть раздавалась, разрывалась. Ло зашипел, закусил губу до крови. — Мм-м-м-бля... — его тело напряглось в тщетной попытке остановить это. Член проходил глубже, растягивая, заполняя, разрывая. Боль медленно сменялась давящим, неестественным заполнением. — Пха-а-а... Эбардо, блять... — надрывный, сдавленный стон. — Какой же ты уёб... ммм-м-м! Он замолк, когда член вошёл до конца, по самые яйца, уткнувшись во что-то глубоко внутри. Эбардо замер, давая ему привыкнуть. Его руки ласкали бёдра, живот Ло, он целовал его пальцы, впившиеся в его плечи, ловил его взгляд — слезливый, полный боли и унижения. И начались толчки. Медленные сначала, но глубокие, точные. Каждый сопровождался хлюпаньем, шлепком кожи и новым ругательством, всхлипом или стоном. — Ммм-ха... блядский ты идиот... —М-м-сука, уёбище... —А-ах, Эбардо! Эбардо нацелился на тот самый комочек нервов. Стоны Ло изменились. В них стало меньше боли и больше непроизвольного, дикого, предательского удовольствия. — ~Ммм-ха... бля... ~А-ах! Сука, конченная... м-м-м! Толчки ускорились. Звуки стали громче, влажнее. Эбардо ласкал его, кусал шею, оставляя багровые засосы, прикусывал кожу, не прекращая своих движений. Внутри Лололошки было жарко, обжигающе. Он начал тихонько, почти незаметно, двигать бёдрами в такт, мелко дрожа и издавая гортанные, сдавленные стоны. Его глаза закатились, по подбородку текла слюна, смешиваясь со слезами — уже не только горя, но и наркотического, нежеланного удовольствия. Он прижимался к Эбардо, хватался за его плечи, волосы, желая и скорее закончить это, и никогда не прекращать. Этот день украл у него всё, но в этот миг туманил разум, заставляя забыться. «Нас вынуждают выйти из кокона собственного величия и принять новые правила игры... Это мир, где у нас... хоть и не забрали полностью контроль, но сделали его совершенно... непривычным». Он больше не контролировал ничего. Ни своё тело, ни свою реакцию. Толчки стали резче, яростнее. Дрожь усилилась. Эбардо начал постанывать сам, сильнее впиваясь пальцами в его бёдра, прижимая его к себе всё плотнее, всё быстрее. — Я... я... — Ло не смог договорить. Горячая пульсация внутри, и его собственное тело взорвалось волной оргазма, вымученного, стыдного. Вслед за ним, с низким стоном, кончил и Эбардо, заполняя всë его нутро горячей жидкостью. Ло обмяк. Полностью. Голова упала на чужое плечо, руки повисли, ноги потеряли всякий тонус. Слёзы текли на чужую кофту. Эбардо прижал его к себе, поглаживая по спине, по волосам, целуя в висок. Он был доволен. Сломал полностью. «Больше всего страдают именно персонажи. Страдают они именно от наличия... сознания. Я в начале упомянула слово "робот" и... надо же мне было так ошибиться. Потому что реальность оказалась гораздо страшнее. Ведь робот не чувствует страха. Робот не чувствует течения времени. РОБОТ НЕ ЧУВСТВУЕТ угасания сознания. Оно происходит, но он его не боится. А человек, которого искусственно держат в сознании, человек, который вынужден жить в вечных страданиях... Вот это страшно». Лололошка был этим человеком. И его страдания только начались. Так они и сидели, на фоне догорающего замка, полуголые, испачканные, уставшие до полного небытия — палач и его сломленная жертва, навеки связанные актом абсолютной жестокости.