when the seasons start over

— Давай разведёмся. Это обычный вечер вторника: на часах почти полночь, все источники света выключены, дом вот-вот погрузится в сон. Джин лежит под одеялом, лениво листая твиттер. Мейса крутится у зеркала — наносит свой вечерний уход. И тут вдруг это. — Прости? — осторожно переспрашивает Джин. Кажется, ослышался. Мейса поворачивается к нему; шелковистые волосы струятся по груди, кожа сияет в свете луны, как перламутр. Красивая и чужая, как всегда. — Не притворяйся, что не расслышал, — она улыбается, но улыбка холодная, острая. Глаза ониксами мерцают в темноте. — Аканиши Джин, давай подадим на развод. Желательно завтра. Я найду адвоката. Бред. — Бред, — Джин так и говорит. У неё нет ни одной грёбаной причины для развода. В последние четыре года Джин — образец непогрешимости. Он давно завязал с ночными пьянками; больше никаких сомнительных заведений и возвращений под утро. Да он вообще почти не пьёт! Пока его друзья отрываются на вечеринках, он проводит время с семьёй: играет с детьми, проверяет уроки Теи, готовит завтраки, ходит на родительские собрания. Джин старается. И именно сейчас, когда с него можно писать методичку «Как стать идеальным мужем и отцом», она просит развод. В этом просто, блять, нет смысла. — Бред — это наш брак, Джин, — голос у Мейсы уставший до смерти; утомлённые интонации так сильно напоминают тот, другой разговор, что его начинает мутить. — Бред — это когда мама звонит мне, услышав твою новую песню, и спрашивает, по кому мой муж так убивается. А я прекрасно знаю, по кому! Зазноба моего мужа — любимый гость на наших пятничных ужинах! — Я больше не пишу те песни, — цедит Джин; этот разговор они уже проходили. — Ты больше их не выпускаешь, — поправляет Мейса. — Если ты думаешь, что я не слышу твои заунывные завывания со студии, ты чертовски неправ. «Заунывные завывания». В груди закипает гнев, но Джин не поддаётся: медленно дышит сквозь плотно сжатые зубы, успокаивая себя. Он не будет скандалить, о нет. Они просто поговорят — как взрослые люди, без оскорблений и обид. Спокойно обсудят всё и поймут, что никакой развод не нужен. — У нас дети. Джин заходит с козырей, но Мейса лишь смеётся в ответ, нисколько не впечатлённая. В чёрных глазах горит недоброе пламя. — Да, у нас дети, Джин, — говорит она с нажимом. — Очень мило, что ты об этом помнишь. Так вот, наши дети не должны расти, наблюдая за всем этим цирком. Я не хочу, чтобы они взрослели с мыслью, что нормальная семья — это когда папа любит дядю Каменаши, а маме постоянно больно. — Я… Джин не знает, как закончить. Слов просто нет. — Со мной сегодня говорила Тея, — Мейса смотрит в окно, но взгляд у неё пустой, невидящий. — Вызвала на «серьёзный разговор» перед сном. Знаешь, какой вопрос она задала? Её очень волнует, «почему папа живёт с нами, если любит Каме-чана». Это словно удар наотмашь — как самая сильная в жизни пощёчина, только не по лицу, а прямо в сердце. Всё внутри Джина болит. — Что ты ей сказала? — он и сам не знает, зачем спрашивает. Не то чтобы ему действительно хочется знать ответ. — Я ответила, что не знаю. Потому что я правда не знаю, Джин. Мейса смотрит на него, и Джин видит, как по её лицу — по этому красивому, чужому лицу — текут слёзы. Хочется спрятаться и не смотреть. Хочется обнять её и утешить. Джин не делает ничего; просто смотрит и впитывает всё — её горе, свою вину. — Мне вас чертовски жалко, честно, — говорит Мейса, делая шаг навстречу. — То, что с вами двоими сделали, несправедливо и страшно. Но себя мне тоже жаль. Отпусти меня, пожалуйста, — её шёпот жалобный, умоляющий. — Освободи нас обоих. Мейса мягко сжимает его ладонь, и Джин разглядывает её руки: изящные узкие ладони, тонкие пальцы, аккуратный маникюр. И ничего не может поделать с чувством, что эти руки — не те; что в ней всё не то и не так, какая бы чудесная она ни была. «Неужели ты не хочешь, чтобы мы наконец освободились?», — спрашивал сам Джин когда-то, с отчаянием и надеждой. Во что он превратился? Как он стал таким? — Мне… — Надо выпить, — заканчивает Мейса, разжимая пальцы; улыбка у неё измученная, ломкая. — Не садись пьяным за руль. И передавай привет Каменаши.

***

Рё, к счастью, в Токио — так что в бар он приезжает сразу же. Пи присоединяется к ним часа через полтора. — Развод, значит, — спокойно говорит он, падая на диванчик напротив. Да, именно так приветствуют лучших друзей, с которыми сто тысяч лет не общались. — Ага, — ровно отвечает Джин. Он опрокидывает в себя новый шот и морщится: гадость приторная, сиропа явно не пожалели. Казу бы, наверное, понравилось. Или он больше такое не любит? Интересно, что он вообще пьёт теперь? Джин хмыкает собственным мыслям. Это какой-то ёбаный театр абсурда: от него уходит жена, а всё, о чём Джин может думать — это «какой у Каменаши Казуи образца 2023 года любимый алкогольный напиток». Просто, блять, смешно. Так смешно, что аж плакать хочется. — Что вам принести? — официант подлетает к Пи почти мгновенно, и Джин недовольно цокает: до них с Рё снизошли только через полчаса. Что это, магия красивого лица? Да уж, его жизнь явно меньше потрепала. Пи вопросительно смотрит на Рё; тот закатывает глаза, Пи отвечает ему гримасой, и между ними завязывается увлекательный бессловесный диалог. Джин смотрит на это всё, и в груди колет тоской. Когда-то и у него были люди, с которыми можно было общаться вот так, одними только взглядами. Целых пятеро. Один из них, конечно, в особенности: самый особенный, самый близкий и родной человек. — Тащи всё, что есть, — говорит он официанту, пока эти двое играют в гляделки. Сегодня Джин нажрётся.

***

Когда они допивают третий набор шотов и переходят на чистый виски, Пи наконец начинает свой Серьёзный Разговор. — И что ты будешь делать? Джин хмыкает себе под нос, неожиданно обрадованный этим вопросом. Не то чтобы он жаждет выслушать очередную душеспасительную лекцию от Пи, — наслушался в своё время, спасибо, — но всё же приятно, что некоторые вещи не меняются. Джин скучал по всему этому занудному дерьму. — Разводиться, вероятно, — он пожимает плечами, и Рё с Пи фыркают — совершенно синхронно, будто единый организм. Ёбаные «Ньюсы». — Я про Каме, — поясняет Пи, и дыхание чуть сбивается. — А что про Каме? — спрашивает Джин небрежно; пытается казаться невозмутимым, словно сердце не начало стучать быстрее просто от его прозвища. — Мы друзья. — Ага, — Рё паскудно ухмыляется. — И ты не позвал своего друга на пьянку по случаю развода, потому что? Джин стонет: крыть ему нечем. — Всё сложно, — бурчит он, уткнувшись лбом в столешницу. Рё, падла такая, ржёт. — А мы и не догадывались. Пи вздыхает, очень тяжело и устало. Почему все вокруг Джина такие усталые? Со всеми этими измученными голосами вокруг он и сам уже начинает уставать. — Сложности иногда решаются, когда люди друг с другом разговаривают, — говорит он, и Джин фыркает в стакан. Да ладно, вот это открытие. — Мы разговариваем. — И о чём же? — улыбка у Пи язвительная, недобрая совсем. — Болтаете про работу? Обсуждаете погоду? Я имею в виду нормальный разговор, Джин. Когда ты придёшь и честно скажешь, что у тебя на сердце. «Честно», — насмешливо повторяет Джин про себя. Если бы всё было так просто. Они с Казуей уже разговаривали честно — и в итоге попали в точку, где застряли сейчас. «Неловкое подобие дружбы под острым соусом притяжения». Джин серьёзно не понимает, что и как он должен сказать, чтобы дело сдвинулось с мёртвой точки. Да и вообще, есть ли там ещё чему сдвигаться? Или Джин, поставив всё на кон, окончательно его потеряет? Как же страшно узнавать ответ. — Серьёзно, мужик, — стонет Рё, облокотившись на его плечо. — Попробуйте открыть свои рты и поговорить словами. Мы заебались слушать ваш музыкальный флирт. Джин чувствует, как краска приливает к лицу, и смешок из горла вырывается какой-то совсем неловкий. — Да нет никакого флирта. — Конечно, — голос Пи пронизан раздражением и весельем. — Вы совсем не отвечаете друг другу песней на песню. Ни разу такого не было, ага. Джин кидает в него салфетку, но та вероломно падает на середину стола. — Одна только наша синхронность сводит меня с ума, — фальшиво тянет Рё прямо ему в ухо. — Много раз я давал тебе знаки, — подхватывает Пи, старательно не попадая в ноты. — Я знаю, ты только делаешь вид, что не замечаешь их! — Идите нахуй! Джин пытается казаться недовольным, но улыбка так и ползёт на лицо — потому что да, они флиртуют песнями, и это действительно какая-то магия. Откровенный диалог у всего мира на глазах; драгоценные воспоминания, отчаянные мольбы, зашифрованные послания — в каждой строчке и между ними. Боль становится музыкой, музыка становится надеждой — потому что нельзя писать такое, ничего не чувствуя. А значит, Казуя тоже чувствует, до сих пор. — Так и скажите, что завидуете. Пи смотрит на него, как на идиота. — Чему? — спрашивает он с недоверием в голосе. — У вас двоих была лучшая в мире любовь, а потом вы всё просрали. Какая к чертям зависть? Я в бешенстве. Джин ухмыляется и залпом допивает то, что оставалось в его стакане. «Лучшая в мире любовь»? Смешно. У них-то, да — у двух придурков, которые как-то раз разругались из-за ошибки в хореографии и не разговаривали друг с другом несколько дней. У них, однажды на полном серьёзе подравшихся за пульт. У них, Казуи и Джина, которые спорили друг с другом без конца — насчёт работы, бытовухи, поведения на людях, планов на будущее, насчёт всего на свете. — Мы же вечно ссорились из-за всякой фигни. — Так в этом и смысл? — Пи вдруг улыбается ему, и выражение лица у него неожиданно нежное. — Легко быть с тем, кто всегда с тобой согласен. Но вам никогда не было легко. Встретить противоположность, не сходиться ни в чём, но снова и снова выбирать этого человека — настоящий труд, разве нет? И вы трудились. Часто ссорились, но так же часто мирились. Часто не понимали друг друга, а ещё чаще шли друг другу навстречу. Всегда были на одной волне и понимали друг друга с полуслова, даже когда было тяжело. «И правда», — думает Джин, крутя в ладонях пустой стакан. Всегда была другая сторона. Были тёплые пальцы, сжимающие ладонь в знак утешения, было надёжное плечо, на которое можно было опереться, были уступки и компромиссы. Они старались. Они действительно старались все те годы. — Это настоящая любовь, вот что я думаю. Когда вы вместе не потому, что вам так комфортно, а потому, что просто не можете иначе. Перед глазами у Джина немного плывёт — то ли от алкоголя, то ли просто пореветь захотелось. «Просто не можете иначе»? Да, кажется, это про них. — Поговори с ним, Джин, — голос у Пи почти умоляющий. — Хотя бы объясни, почему вы тогда расстались. Идея заманчивая, на самом деле. Прийти к нему прямо сейчас, пока ещё теплятся остатки смелости, вывалить всё, как на духу, расставить все точки и превратить их в запятые. Было бы круто, но вспоминается другой разговор — тот, в ночном парке. «Я Каменаши Казуя, позаботься обо мне». Вспоминается хрупкая дружба, которую они пытаются выстроить. Вспоминается, что «музыкального флирта» уже четыре года не было — потому что теперь, когда они начали заново, у Джина нет права выпускать те песни. Вспоминается, как они оба делают вид, что всё устаканилось и затихло. А может, у Казу и правда затихло уже? Никакая любовь не длится вечно. Кроме той, возможно, которую чувствует сам Джин. «Поговори с ним»? Отличная мысль, только провернуть это надо было много лет назад. Ещё в тот самый день, вместо проклятого расставания. Пи наблюдает за ним, и Джин силится улыбнуться, сдерживая подступающие слёзы. — Уже слишком поздно.

***

Казуя пьёт свой утренний кофе, попутно проверяя сообщения в Line. Ничего интересного: предложение о сотрудничестве от незнакомого бьюти-бренда, куча спам-рассылки, приглашение на тусовку в бар — кажется, ещё не все его знакомые выучили, что Каменаши Казуя завязал с алкоголем. Сообщение от Мейсы. Стоп, что? Казуя моргает и смотрит на экран ещё раз: да, действительно сообщение от Мейсы. Желудок сводит от волнения. Это первый раз, когда она ему пишет. Да, они обменялись номерами годы назад — но так ни разу и не списывались, потому что не было причин. Что за причина сейчас? Что-то с Джином? Что-то с детьми? Казуя тапает по сообщению; рука чуть трясётся, но он успокаивает себя. Спокойно. Катастрофа ещё не случилась. Привет. Надеюсь, что Джин уже поговорил с тобой — но, зная его, он до последнего будет отмалчиваться. Так что, наверное, ты узнаешь новости от меня. В общем, мы разводимся. Раз…Что? Казуя давится кофе, и тот льётся прямо на его любимую футболку — но как же пофиг. Не волнуйся, это не твоя вина. Это, в общем-то, ничья вина — просто так вышло. Ты всё ещё можешь приходить в гости к детям, когда захочешь. Ты знаешь, они тебя любят. И позаботься о Джине, ладно? Он никогда не попросит, но ему нужна поддержка. Особенно от тебя. Казуя ещё несколько минут тупо пялится на экран смартфона, пытаясь осмыслить прочитанное. Получается так себе. «Развод», — только и пульсирует в его голове. Развод, развод, развод. Он не должен радоваться: дети остаются без отца, Мейса остаётся без мужа, ситуация ужасная по всем фронтам — но губы сами растягиваются в улыбке.

***

— Ты сегодня подозрительно счастливый, — говорит Уэда. У них только что закончилась съёмка для фотобука. Мероприятие то ещё: за день сменили тысячу локаций и образов, и сейчас, когда всё наконец подошло к концу, они втроём бессильно валяются в креслах, пытаясь собрать себя в кучу перед возвращением домой. — Погода хорошая, — откликается Казуя, глядя в окно. И правда хорошая: закатное солнце сияет алым, безоблачное небо раскрашено в багряные тона. Заглядение. — Там тридцать пять градусов, Каменаши, — взгляд у Уэды тяжёлый и подозрительный. — Я весь облился потом, пока к зданию шёл. Казуя пытается пожать плечами, но выходит только слабый ленивый дёрг. — Жара полезна для организма, — парирует он. — Выводит шлаки и что-то там ещё. — Шлаки — миф, — подаёт голос Накамару. Казуя чертыхается. Хочется запустить в них обоих чем-нибудь, но под рукой ничего подходящего, а двигаться слишком лень. — Что, мне порадоваться уже нельзя? — ворчит он, и парни синхронно смеются. — Вот теперь похоже на нашего Каме. Он хочет надуться хотя бы для вида, но тупая улыбка никак не сходит с лица. В голове сплошное «разводразводразвод» — и он ничего не может поделать с тем, что внутри от этого слова вспыхивает счастье. Это глупо. Развод ничего не меняет: они с Джином расстались ещё до свадьбы, сейчас они просто друзья — и вообще, если бы Джин был заинтересован в нём, он наверняка бы уже дал знать. Это же Джин. Если он хочет чего-то, он берёт и делает. Ничего не изменится. Да Казуе даже не надо, чтобы что-то менялось, но… Но. Боже. Какой же он безнадёжный идиот.

***

Казуя едва успевает переступить порог квартиры, когда в Line высвечивается сообщение от Пи. Ого себе, какие люди. Спустя столько времени всё же соизволил написать? Джин разводится… Казуя хмыкает. Вот это да, а он и не в курсе.

В курсе

Хочешь выпить? Он раздражённо вздыхает, глядя на сообщение. Вот уж кто-то, а Пи этот вопрос точно не должен задавать. В последний раз, когда они вместе выпивали, это кончилось огромным скандалом — потому что они нарушили ковидные ограничения, а девчонки, подсевшие к ним в баре, оказались несовершеннолетними. «Девчонки», — хмыкает он сам себе. Будто до них кому-то было дело. Это был двадцатый год; Казуя тогда думал только о том, как стать Джину просто другом и перестать фантазировать о его губах. Так, кстати, и не нашёл ответ. Я не пью, ты-то уж должен знать Пи ещё что-то печатает, но Казуя откладывает телефон, ограждая себя от соблазна. Нет, никаких пьянок. Он лучше займётся чем-нибудь полезным.

***

Казуя честно пытается себя отвлечь: выгребает пыль из углов, включает дораму на кабельном, читает новый сценарий, переданный менеджером — хотя назвать «чтением» то, как он тупо пялится на иероглифы, несколько затруднительно. Ничего не работает. Что бы Казуя ни делал, в голове только одно слово: «развод». Джин разводится. Разводится! «Какое тебе дело?», — одёргивает он себя, но ему есть дело. В этом-то и проблема. Всё это — сплошной идиотизм. Казуя давно сдался насчёт Джина: опустил руки, разжал пальцы, поставил точку и всё в таком ключе. Ему больше не интересно. Когда-то Джин был центром его вселенной, и Казуя вращался по орбите вокруг него, пойманный в ловушку очаровательной улыбки и нежного голоса. Когда-то Джин был его лучшим другом, самым важным человеком в мире, его спасением, его домом. Когда-то Джин был для него всем — но эти времена прошли. Казуя так сильно за него цеплялся, так долго не мог его отпустить. Он варился в этом отчаянии годами, но сколько можно? Нельзя бесконечно заламывать руки и упиваться ностальгией по первой любви. Это совсем не весело. Казуя слишком умён, практичен и собран, чтобы тратить свою жизнь на подобную чушь. В этом году он выпустил две песни на прощание: их привычный музыкальный диалог, в котором Джин давно не участвует. В первой песне Казуя рассказал, что их отношения никогда не работали — и признал, что частично тоже был в этом виноват. Во второй песне он предложил со всем покончить. «Я не могу вернуться», потому что возвращаться больше некуда. «Я не жалею», потому что все сожаления давно рассыпались в пыль. «Я не сомневаюсь, что пора двигаться дальше» — и это именно то, что он чувствует. Никаких сомнений. Но… «Развод». Всего одно слово, и вся его решимость рухнула, словно замок из песка. Всего одно слово, и он хочет удалить свой новый сингл со всех площадок, отменить каждую строчку и броситься Джину в объятия, хотя тот даже не приглашал. Всего одно слово, и твёрдая точка снова стала безвольной запятой. Эти изматывающие двадцать пять лет. Друзья, возлюбленные, чужаки и снова друзья; бесконечное движение друг другу навстречу, словно они разнополюсные магниты, которые не могут перестать притягиваться. Казуя так устал. Телефон так и плывёт к нему в руки. Он пролистывает Line, но от Джина до сих пор ни слова — и разочарование, оседающее в груди, слишком горчит. Не то чтобы у Казуи есть право обижаться: даже если они друзья, Джин не обязан перед ним отчитываться о подробностях своей личной жизни, просто… Просто. Он открывает последнее сообщение от Пи — и то действительно чертовски соблазнительное. Пиши, если передумаешь Казуя вздыхает, наполненный ненавистью к себе. Тряпка. Идиот.

Если ещё в силе, приезжай ко мне

***

Пи притаскивается через час — и не один, а в компании огромного шоппера, который очень весело бренчит. — Ты весь алкомаркет скупил? — спрашивает Казуя, опираясь о косяк. Пи улыбается. — Не весь. Половинку. Объятия получаются неловкими и скованными: такое бывает, когда вы не видитесь месяцами, а у одного участника обнимашек в руке шоппер с кучей бухла. — Я скучал по тебе, — бубнит Пи. Хочется сказать ему что-то язвительное, в духе «мог бы не так сильно скучать, если бы написал раньше» — но настроение слишком хорошее, чтобы начинать вести себя, как говнюк. — Я тоже, — откликается он, похлопывая Пи по спине. — Придурок.

***

Пи не изменяет своей любимой тактике: сначала методично накачивает Казую алкоголем, а потом лезет с неудобными вопросами. Годы идут, а он всё тот же. — Ты с ним поговорил? — спрашивает он, откупоривая третью бутылку вина. Казуя мотает головой. Он не слишком представляет, на что должен походить разговор. Что нужно сказать? Посочувствовать? Извиниться? Написать: «Поздравляю с разводом, я не должен радоваться, но рад до трясучки»? Один вариант тупее другого. И вообще, почему это Казуя должен с ним говорить? Джин ведь так и не соизволил сообщить о своём разводе. «Друг», называется. Пи протягивает ему полный бокал, и Казуя припадает к нему тут же. Вино хорошее: терпкое, но сладковатое, с тонкой смородиновой ноткой. А ещё оно хотя бы слегка заглушает рой голосов в голове. — Что будешь делать? — этот голос, к сожалению, заглушить не получится. Казуя пожимает плечами. — Всё то же самое, что делал раньше, — отвечает он спокойно. — Его развод ничего не меняет. Ты знаешь, что мы расстались ещё до свадьбы, и на то были причины. Целый миллион причин: разные ожидания и планы, полностью противоположное видение будущего, мучительное расстояние, грандиозные амбиции у каждого из них. «Так будет лучше, Казу», — сказал Джин в тот день. Ну, разве он был не прав? — Упрямые идиоты, — вздыхает Пи. — Очевидно, что это меняет всё. «Идиоты», — подмечает Казуя. Во множественном числе. Джин тоже? Пи с ним говорил? С каких пор они снова общаются? Что тот сказал? Как он там вообще? Мысли в его голове скачут, цепляясь одна за другую, и Казуя очень хочет заехать себе по лицу. Ну что за придурок, самому от себя тошно. Очевидно, развод всё же кое-что меняет. Глупо делать вид, что это не так. Внутри бьются чувства, которые он давно похоронил, роятся сомнения, теплятся надежды — но всё это не имеет значения. Места, куда он хочет вернуться, по-прежнему нет. — Он любит тебя, ты же знаешь это? Не можешь не знать. Казуя хмыкает. Хотел бы он ответить, что «знает». Долгие взгляды исподтишка, когда он якобы не видит; нежные улыбки только для него одного; тёплые пальцы, раз за разом хватающие ладонь. Его песни — умоляющие, жаждущие, полные чувства. Но действительно ли Джин любит? Или Казуя просто видит то, что хочет видеть? — Я ничего не знаю, — говорит он, осушая бокал залпом. Когда-то Казуя был уверен, что читает Джина, как открытую книгу. Тот ведь всегда был как на ладони: такой прямолинейный, такой искренний, каждая эмоция торчит наружу, словно оголённый провод. Казуя думал, что знает Джина лучше всех на свете. Думал, что понимает про него всё. А потом они расстались. Джин, которого знал Казуя, никогда бы его не бросил. Что бы ни случилось, как бы тяжело им ни было, Джин всегда оставался бы на его стороне, потому что их любовь сильнее всего на свете. Но Джина, которого знал Казуя, никогда не существовало. Так что нет — Казуя ничего не «знает». Да и не хочет, в сущности, знать. — Я знаю, — с нажимом говорит Пи, подливая ему ещё. — Он жить без тебя не может, Каме. Как и ты без него. Казуя фыркает прямо в бокал. Звук получается слишком громким и несдержанным; вино брызгает ему в лицо, и это несколько неряшливо, но всё же больше смешно. — Но я живу без него, — он улыбается, откидываясь на спинку дивана. — И замечательно живу. У меня есть всё, чего я когда-либо хотел. Надёжные друзья, прелестные племянники, тысяча разных хобби и карьера, которая с каждым годом становится всё интереснее. У меня отличная жизнь, Пи. Я всем доволен. — И именно потому, что ты всем доволен, — скептически замечает Пи, — ты до сих пор не начал ни с кем встречаться. Казуя с трудом сдерживает раздражённый рык. Опять эта чушь. Каждый, кто хоть мало-мальски с ним знаком, обязательно проходится по этой теме. «Каменаши-кун, тебе не одиноко?». «Каме, может, познакомить тебя с кем-нибудь?». «Сыночек, на примете есть одна девушка»… Нет. Нет. И снова нет. — Я ни с кем не встречаюсь, — говорит он медленно, практически по слогам, стараясь не звучать слишком уж взбешённым, — потому что меня полностью устраивает моё общество. Мне не нужны отношения, и всё. — Если это не Джин, — вворачивает Пи, и Казуя громко стонет. Да чтоб тебя. — К чертям Джина, — откликается он несколько громче, чем следовало. Или, возможно, сильно громче. — Он мне тоже нахер не сдался. Всё внутри сопротивляется этим словам, но Казуя знает, что это правда. Ему кажется, что он нуждается в Джине, но это блажь. Это просто остаточный эффект, ностальгия по утекающей молодости, только и всего. Ему правда хорошо одному. — Столько лет прошло, Пи, — он пытается улыбнуться, но губы не слушаются. — Не уверен, что знаю человека, которым он стал сейчас. Не уверен, что помню человека, которым он был тогда. Что я люблю тогда? Джина? Или свою идею о нём? Вино снова закончилось; он озирается по сторонам, но бутылки нигде не видно. Приходится вытащить бокал из пальцев Пи. Тот, к счастью, не сопротивляется. — Ты не узнаешь ответ, если не попробуешь, — Пи смотрит на него, и взгляд у него мягкий, наполненный сожалением. «Попробовать», — повторяет Казуя про себя, и у этого слова такой приятный вкус. — Эй, ты на чьей стороне вообще? — он ещё пытается изображать возмущение, но уже понимает, что провалился безнадёжно. Гневная маска не натягивается на лицо — вместо неё только калейдоскоп из надежды, жажды и страха. — Да нет никаких сторон, Каме, — вздох у Пи получается какой-то особенно тяжёлый. — Только два придурка, которые с прошлого века выедают мне мозг. — С прошлого века, — фыркает Казуя. Да уж, это и впрямь старая история. В голове невольно всплывают те далёкие времена, когда они с Джином только-только пришли в агентство — и всё, что случилось потом. Их странное необъяснимое трио: Ямашита и Аканиши, лучше друзья навсегда, и Казуя вместе с ними. Малявка, о котором Джин почему-то решил позаботиться. Малявка, который почему-то решил позаботиться о Джине в ответ. Все эти дурацкие «первые разы»: то, как они прокалывали друг другу уши по очереди; то, как попробовали сигареты, а потом раз десять чистили зубы, пытаясь избавиться от вони; то, как они напились втроём, и Джин, конечно же, начал петь во весь голос посреди пляжа — так громко, что люди поблизости всполошились и им пришлось убегать на нетвёрдых ногах, заливаясь хохотом. То, как Казуя влюбился в Джина. То, как Джин почему-то влюбился в Казую тоже. Его первая и единственная любовь. Самый драгоценный в мире человек — с прошлого века и до сих пор. Казуя и сам не замечает, как начинает плакать. Вот он улыбается, думая про мелкого Джина с обесцвеченными волосами, — смешного, нелепого, совсем не похожего на взрослого себя, — а вот по лицу уже катятся слёзы. — Я так хочу к нему, — из горла вырывается то ли вой, то ли шёпот, и Казуя даже представить не мог, что его голос всё ещё может звучать так отчаянно. — Я так сильно хочу к нему, Пи. Что я должен сделать, чтобы перестать его любить? Это слово — короткое, глупое слово — звучит как приговор. Любит. Сколько бы ни врал себе, сколько бы ни говорил, что Джин ему больше не нужен, Казуя всё ещё любит его. Так невыносимо, так горько. Какой же он придурок. — Я знаю, где он остановился, — отвечает Пи, пока его ладонь, мягкая и успокаивающая, гладит Казую по спине. — Вызовем машину? Звучит чудесно. Было бы здорово сейчас броситься Джину на шею, прорыдаться в тёплых объятиях, и чтобы родные руки утёрли каждую его слезинку, как прежде. Было бы здорово взглянуть в его глаза и наконец произнести все те «люблю», что копились в сердце долгие двенадцать лет, вслух. Было бы здорово, и всё внутри Казуи кричит «да!» — но он лишь качает головой. — В этом нет смысла, — он умудряется звучать твёрдо, даже давясь всхлипами. Потому что да, Казуя любит Джина. Нет смысла это отрицать. Но иногда любви недостаточно.

***

Джину снится их первый раз. Казу весь высвечен лунным светом; острые плечи, тонкая талия, длинная шея — всё сияет в полумраке. Джин смотрит на его силуэт, — полупрозрачный, словно готовый вот-вот раствориться, как утренний туман, — и к горлу подкатывает паника. Он хватается за ладонь Казу: сжимает покрепче, чтобы ощутить тепло, чтобы почувствовать, что тот здесь, с ним. Пальцы Казу цепляются за него в ответ. Желание пульсирует в нём, как открытая рана. Джин переполнен до краёв — жаждой, тягой, привязанностью; он чувствует столько всего разом, что от этого тяжело дышать. Лето подходит к концу. Ночной ветер с моря прохладный, но ему горячо — он сгорает изнутри от любви, его разрывает нежностью на тысячу крошечных кусочков. Они движутся друг другу навстречу — неспешно, в мучительно медленном темпе. Джину так хорошо, что это причиняет боль. Хочется больше, больше, ещё больше, пока «Казу» и «Джин» не перестанут существовать. Хочется вплавиться друг в друга и остаться одним целым навечно. Всё на свете сходится в одной точке — больше нет ничего, кроме Казу над ним, кроме тепла его тела, кроме его тихих стонов, и… Казуя превращается в Мейсу; её бёдра ритмично движутся вверх и вниз, и он кончает, захлёбываясь рыданиями — потому что это неправильно, потому что он не спит с теми, кого не любит, а он не любит никого, кроме Казу, и никогда не будет любить. Взгляд у неё взволнованный — ну ещё бы. Вряд ли часто встретишь мужика, который ревёт после секса, как школьница. Наверное, Джину должно быть стыдно — но ему так больно, так невыносимо больно, что сил на стыд нет. Это ошибка. Всё, что он делает, ошибка: этот случайный перепих, то чудовищное расставание. Он не мог иначе, нельзя было поступить иначе, но как же тяжело. — Я так скучаю по нему, — он всё плачет и плачет, пока девчонка, которую он и не знает толком, гладит его по волосам. — Я сам всё решил, но как же я по нему скучаю. Как мне жить без него? Зачем вообще без него жить? Мейса смахивает слёзы с его лица, лелеет его и баюкает, как дитя. — Я помогу. Но она не помогла.

***

Джин затягивается электронкой прямо в постели — и он в грёбаном отеле, так что за такие выкрутасы наверняка штрафанут, но как же похер. Ему это нужно. В голове всё ещё крутятся картинки из сна: торчащие рёбра, кадык, ходящий ходуном, хриплый голос — умоляющий, разбитый, наполненный удовольствием и любовью. Казу. Его Казу. Это приятно — думать о нём вот так, без разъедающего чувства вины. Кажется, дышится чуть легче. Он пролистывает в Line сообщения, накопившиеся за ночь. От Мейсы — со временем и адресом, куда нужно подъехать для подачи заявления. От Пи — с вопросом, как он там вообще. От Рё — с «поговори с Каменаши, заебаааааал». От Казуи. Надеюсь, ты будешь счастлив Никаких дежурных фраз, вежливого сочувствия, просьб держаться — кратко и искренне. Сердце Джина стучит чуть чаще, пока он читает эти слова. «Счастлив», да? Сложная концепция. Джин был однажды счастлив — и не уверен, сможет ли снова. Но…

Я тоже надеюсь.

***

— Ну, как ощущения? — Волшебно, — откликается Мейса. Она за рулём; Джин смотрит на водительское сидение, и в голове вдруг вспыхивает образ Казу — то, как тот забирал его из баров и вёз к себе посреди ночи. Даже забавно, как много он думает про Казую в эти дни. Не то чтобы раньше думал мало — просто теперь, кажется, совсем отключились тормоза. — Я словно перестала бежать марафон, в котором всё равно проиграла бы, — продолжает Мейса, и это… Нетипичное сравнение. — Остановилась посреди трассы, а вокруг столько всего красивого! Река, вековые деревья, поле, полное цветов. Целый мир за пределами этой бесконечной дороги. Джин переводит взгляд на окно — и прямо перед ним тоже открывается целый мир, который он, кажется, все эти годы и не замечал толком. Как так получилось? Почему они не видели ничего вокруг, запертые в этих мучительных отношениях? — Я счастлива, что отпустила тебя, — Мейса улыбается ему, и Джин улыбается тоже. — Я счастлив, что ты счастлива. Он надеется, что Мейса верит. Это искренние слова. Их отношения, очевидно, провалились, но будет здорово, если хотя бы у неё теперь всё наладится. — Я думаю провести пресс-конференцию. Джин произносит эту фразу и сам себе удивляется. Мысль не до конца успела созреть в голове — обрела форму только после того, как он озвучил её вслух. — Рассказать, что это был брак по залёту? — смеётся Мейса. — Все, кто умеет считать, давно поняли. Джин хмурится: ему совсем не нравится эта формулировка. «Брак по залёту» звучит так, словно они совершили ошибку — но их дети не были ошибкой и никогда не будут. Впрочем, не то чтобы у него есть право спорить с Мейсой по поводу выбора терминологии для описания их семейной жизни. С кем угодно, но не с ней. — Рассказать, что было до брака, — поясняет он. «Хотя бы объясни, почему вы тогда расстались», — сказал Пи, когда они пили, и это была мудрая мысль. Возможно, Джин наконец готов объяснить. — Ты же ненавидишь журналистов, — теперь голос Мейсы кажется по-настоящему удивлённым. Кажется, поняла наконец, что он не шутит. Джин мычит в ответ. Ненавидит, ага — проклятые падальщики попортили ему немало крови. Щелчки камер на каждом шагу, куда бы ты ни пошёл; бестактные вопросы; диктофон, которым внаглую тычут в лицо. И вечно эти дутые «сенсации» — враньё, помноженное на домыслы и щедро приправленное выдёргиванием из контекста. Было время, когда прекрасное издание FRIDAY посвящало ему колонку каждую неделю. Даже то, что с ними случилось в итоге — за это тоже спасибо проклятым папарацци. Так что да, Джин ненавидит ёбаных журналистов, и у него есть все причины. Но так продолжаться больше не может. Он устал молчать. — Надоело, — говорит Джин, и это правда. Достало, блять, до смерти. Сначала он должен был защищать Казу — страшные времена, когда даже нельзя было никому пожаловаться. Потом он должен был защищать Мейсу и детей, чтобы никто не писал всякую дрянь про их семью. Защищать то, защищать сё… Джин заебался быть защитником. Почему его никто не мог защитить? — Могу лишь пожелать удачи, — говорит Мейса, и Джин хмыкает. Да, удача не помешает — скорее всего, после своего сенсационного выступления он сможет помахать ручкой шоу-бизнесу. Ну и чёрт бы с ним. Всё вообще к чёрту. В нагрудном кармане лежит свидетельство о расторжении брака, и Джин впервые в жизни чувствует, что может действовать самостоятельно, ни на кого не оглядываясь. Может сделать что-то только для себя самого. Интересно, как Казуя отреагирует на такой фокус? Поначалу выйдет из себя, понятное дело — а потом, когда злость поуляжет? Сможет ли простить? Боже, Джин так хотел бы, чтобы Казу его простил. — Ты поговорил с Каменаши? Вопрос звучит слишком резко, и он неопределённо мычит в ответ: ни да, ни нет. Технически «поговорил» — обменялся парой сообщений в Line. По факту… Никакой это, конечно, не разговор. Как там Пи говорил? Прийти и честно сказать, что на сердце? Может, и пора. — Я всегда знала, что ты мне не принадлежишь, — говорит вдруг Мейса, постукивая пальцем по рулю. — С той первой ночи, когда ты, вусмерть пьяный, рыдал у меня на плече о том, как всё неправильно. Прекрасно всё знала — но поняла, только когда увидела Каменаши. В тот день, когда он тебя привёз. Джин отлично помнит то утро: профиль Казуи в рассветных лучах, его ломкий голос. «Я везу тебя домой». То, что должно было стать точкой. Неудивительно, что Мейса всё поняла — он тогда вылез из машины весь зарёванный. — А когда он уехал, ты предложила мне поговорить с ним. Помириться. Джин всё ещё не понимает, почему. Он всегда был убеждён — если Мейса хоть раз увидит его рядом с Казу, сразу всё поймёт и скажет никогда больше к нему не приближаться. Это было бы понятно и закономерно, но она сделала совершенно противоположное. Если бы не Мейса, Джин так и не решился бы поговорить с Казу. Он считал, что у него нет права налаживать отношения, раз он женат. — Тебе было это нужно, — её улыбка нежная, но печальная. — Я думала, ты так страдаешь, потому что не смог поставить точку. Думала, если помочь перевернуть страницу, станет лучше. Ну, все мы иногда ошибаемся, — Мейса невесело хмыкает. — Моя ошибка была в том, что я вздумала тебя спасать. — Прости, — Джин говорит только это, потому что не знает, что ещё можно сказать. Мейса тянет к нему ладонь — и он уже внутренне сжимается, готовый к подзатыльнику, но её пальцы лишь нежно взъерошивают волосы. — Дурак, — редкий случай, когда оскорбление из её уст звучит так ласково. — Это был мой выбор, так зачем ты извиняешься? Мне не нужно твоё «прости». Просто постарайся стать счастливым с человеком, которого любишь. Джин хмыкает. И снова пожелание счастья. Хочется ответить, что это вряд ли: прошло слишком много времени, они слишком изменились, и Казу вряд ли согласится «становиться счастливым» с ним, но… Да пошло бы всё к чёрту. Даже если это ошибка, даже если ничего не выгорит — Джин хочет этого. Действительно хочет, так сильно хочет, что это сводит с ума. — Я попробую.

***

— Значит, ты переезжаешь. Тея даже не поднимает на него взгляд — рисует дальше что-то в своём альбоме, словно не замечая, как отец в дверях неловко переминается с ноги на ногу. Джин мычит в ответ. Переезжает, ага — решил не оттягивать неизбежное. У порога уже ждёт чемодан с пожитками на первое время. Остальное он заберёт позднее, когда найдёт жильё. Что тут ещё можно сказать, кроме «мм»? Что вообще говорят в таких ситуациях? «Я не хотел»? Ну, так это полный пиздёж. «Я мудак»? Скорее всего, она догадывается. — Это не значит, что я вас не люблю, — находится Джин. Тея всё же поднимает на него взгляд: очень тяжёлый, придавливающий к земле похлеще бетонной плиты. — Я знаю, — фыркает она едва ли не презрительно. — Это значит, что ты не любишь маму. Мне одиннадцать, не говори со мной, как с ребёнком. «Но ты и есть ребёнок», — хочет сказать Джин, но он ещё помнит, как в детстве бесили подобные заявления. Только отсосные взрослые такое говорят. А Джин, конечно, мудак и паршивый отец, но никак не отсосный взрослый. — Прости, — он виновато улыбается. — Ты знаешь, я не очень-то хорош в словах. Её взгляд чуть оттаивает. Как всегда: стратегия «будь жалким» ещё никогда не подводила. Хотя какая к чертям стратегия? Быть жалким — это его стиль жизни. Джин на пробу делает пару шагов вглубь комнаты. Тея наблюдает за ним, сосредоточенно и хмуро, но вроде пока не гонит прочь. Сын отреагировал хуже: швырнул в него подушкой и сказал больше никогда не возвращаться. — Как часто ты будешь приходить? — деловито спрашивает она, пока Джин устраивается на её кровати. В этот раз даже не с ногами: нет, он чинно присел на самый краешек и сложил руки на коленях, как примерный ученик. Запредельный уровень вежливости. Даже с Джонни Китагавой настолько культурно себя не вёл. Вопрос хороший, кстати. Злободневный. Ответа у Джина нет. — Три раза в неделю? — предлагает он навскидку, но лицо Теи остаётся каменным. Ясно, не вариант. — Пять раз? — пробует Джин снова. — На пару часов или типа того. И, конечно, когда я не на гастролях. — Можешь не так часто, — она чуть задирает вверх нос, пытаясь выглядеть важно и безразлично. — А Каме-чан будет приходить? Ох. Умеет же она сбить с толку. Будет ли он теперь приходить… Наверное, да? Казуя любит его детей, его дети любят Казую — вряд ли тут что-то изменится просто из-за того, что они с Мейсой разводятся. Или изменится? Чёрт. Как же сложно всё стало. — Думаю, об этом тебе лучше поговорить с Каме-чаном, — предлагает Джин, стараясь не звучать слишком уж растерянно. — Нет, это тебе нужно с ним поговорить, — с нажимом отвечает Тея. Да ладно. Рё, Пи, Мейса, а теперь ещё и его собственная дочь! Почему все вокруг решили его поучать, будто у Джина своей головы на плечах нет? — Я сам разберусь, стоит ли мне с ним говорить, спасибо большое, — цедит он, но быстро спохватывается. Это ведь Тея. Вспышка гнева гаснет так же быстро, как и зажглась. — Прости. Я немного на нервах, — Тея смотрит на него снисходительно: в глазах явно читается «а то я не заметила». И в какой момент она выросла такой язвой? — Всё не так просто, как тебе кажется. — Всё довольно просто, — она пожимает плечами. — Ты его любишь. Джин хмыкает. «Любишь». И откуда у неё в голове вся эта романтическая чушь? Джин в её возрасте даже не думал про такие штуки. Всё, что его интересовало в одиннадцать — ловить цикад, коллекционировать карточки с покемонами и бить траву палкой. Девчонки и правда раньше созревают, да? — Почему вы расстались? — голос у Теи ужасно грустный; звучит так, словно это расстраивает её сильнее, чем отец, уходящий из дома. — Раз уж ты его любишь. Джин невесело смеётся. И что ей ответить? Рассказать всё, как есть, в самых грязных подробностях закулисья шоу-бизнеса? Промолчать? Промычать что-то уклончивое? Ситуация, конечно, идиотская по всем фронтам: говорить со своей дочерью про неудавшиеся отношения с первой любовью, который, к тому же, друг семьи и любимый гость на пятничных ужинах. И когда только они успели всё так сильно запутать? — Потому что мир — то ещё дерьмо, — вряд ли это можно счесть за подробное и убедительное объяснение, но Джин хотя бы честен. — А в те времена он был ещё дерьмовее, чем сейчас. И иногда единственное, что ты можешь сделать для любимого человека — отпустить его. Тея смотрит на него очень внимательно, словно пытается и в самом деле понять, о чём он говорит. — Не понимаю, — признаётся она через пару минут гляделок. «Поймёшь, когда вырастешь», — мог бы ответить Джин. Когда он был ребёнком, все вокруг так и говорили. Дебильные были слова, бесили всегда до дрожи. — Надеюсь, что и не поймёшь, — говорит он, нервно взъерошивая свои волосы. Дурацкая привычка, Казуя всегда над ней смеялся. — Надеюсь, тебя ждёт счастливая свободная жизнь, где не придётся ни к чему себя принуждать и ни о чём сожалеть. Голос слегка ломается, но Джин всё равно растягивает губы в улыбке. — Хотя я не жалею ни о чём. Потому что у меня есть вы. Тея смотрит на него ещё пару мгновений, а потом вдруг срывается с места — отбрасывает в сторону злополучный карандаш, вихрем проносится через всю комнату и торпедой врезается прямо в грудь. Дерьмо, как же больно. Надо бы сказать ей, наверное, что она уже слишком большая для подобных выкрутасов — но Джин лишь прижимает её к себе покрепче. — Я буду скучать, — сквозь слёзы выдавливает Тея, уткнувшись носом в его плечо. Джин осторожно поглаживает её по спине, мягко укачивает в объятиях — влево-вправо, влево-вправо. Баюкает, совсем как во младенчестве. — Я всегда буду на твоей стороне, — говорит он, оставляя короткий поцелуй на её макушке. — И буду часто-часто приходить, так часто, что надоем тебе, ладно? — Ладно, — шмыгает Тея, а потом начинает рыдать ещё сильнее. …Минут через двадцать, наплакавшись вдоволь, Тея всё же отстраняется от его груди. Вся распухшая, красная, мокрая — выглядит совершенно ужасно. Страшно представить, на что тогда походит сам Джин. — Каме-чан тебя тоже любит, — говорит вдруг она, заглядывая в глаза. Джин улыбается в ответ — мягко, ласково, стараясь не показывать, как ему больно от этих слов. Похоже, кое у кого в детстве было слишком много сказок про принцев, принцесс и «долго и счастливо». Это неплохо, конечно — сказки прекрасны! Только вот реальный мир после них будет очень разочаровывающим. — Он любил меня. Но… Перед глазами Казуя на съёмочной площадке, с закрытыми глазами повторяющий свои строки; Казуя на студии, перезаписывающий свои партии снова и снова, пока не будет звучать идеально; Казуя в хореографическом зале — потный, тяжело дышащий, орущий на них пятерых и чуть ли не огнём плюющийся, словно демон из преисподней. Казуя, ослепительно сияющий в свете софитов — полностью в своей стихии. Прекрасная, блистательная звезда. — Сцену он всегда любил сильнее.

***

— Каменаши, соберись. Казуя вздрагивает, возвращаясь в реальность. Музыка играет, но никто не поёт: потому что это его партия, доходит до него запоздало. Проклятье. — Да, простите. Давайте ещё раз. Они репетируют концертную программу, и Казуя сегодня только и делает, что лажает. Сбивается с ритма, путает слова, пропускает партии. Ну что за позор. Мысли весь крутятся вокруг Джина, развода и пресс-конференции, о которой тот объявил с утра. Что это вообще? Зачем? Джин ведь ненавидит журналистов. Его же не заставляют против воли? Может, написать и спросить? В голове ничего, кроме Джина — и песни, выбранные для концерта, совсем не помогают. Как так получается, что Казуя находит его отблеск в каждой строке? Даже в тех, которые написал кто-то другой. Мелодия запускается сначала. Накамару вступает на партии Тагучи: очередное напоминание о потерях, которые преследуют их. Очередное напоминание, что те, кто начинал вшестером, давно превратились в троих — и ничего уже не будет по-прежнему, как бы сильно ему ни хотелось вернуться назад. Казуя выдыхает, покачивая в руке микрофон. Он профессионал. Нельзя расклеиваться вот так. Уэда заканчивает свои строки, и Казуя подхватывает следующие: идеально попадает в каждую ноту, не сбивается ни на одном слоге. Он поёт, и всё звучит как положено — только внутри бушует буря, и у этой бури есть имя и лицо. «Джин», — думает он на строке про ослепительные воспоминания. «Джин», — думает он, произнося слово «узы». «Джин», — думает он, когда поёт, как хочет послать вечную доброту тому, кто дал ему надежду. Джин, Джин, Джин. Красивый мальчишка, который подошёл к нему на проклятом прослушивании — к нему, нелепому, неуместному, в тех дурацких спортивках — и протянул свою руку. Тот, кто первым встал на его сторону. Тот, кто всегда переживал за него, заботился о нём, верил в него — в любых обстоятельствах, безусловно, даже когда сам Казуя не мог. — Это чувство, которое не исчезнет, — Казуя чувствует, как по лицу катятся слёзы. Что? Слёзы? Он замирает. Почему он плачет? Это ведь даже не грустно. — Стоп. Уэда прерывается на середине строки. Его взгляд впивается в лицо Казуи, острый, как бритва — и он чувствует, как от стыда загораются щёки. Боже, ну и позорище. Разревелся посреди репетиции, как последняя сопля. «Профессионал», ха. Просто смешно. — Прости, я… — Хватит, — обрывает Уэда. — Давай на сегодня закончим. Нет. Нет, нет, нет, они не могут прерваться просто потому, что он распустил нюни. — Всё в порядке, — говорит он, быстро утирая лицо рукавом. — Я могу продолжать. Давайте продолжим. — Нет, не в порядке. Это произносит уже Накамару — и Казуя удивлённо оборачивается к нему, совсем не готовый к двойной атаке. Спорить с Уэдой — дело привычное, но Мару всегда спокоен, тих и обычно сидит в углу, пока они препираются. Если даже он решил подать голос, значит, Казуя реально облажался. Вот дерьмо. Когда он стал таким ненадёжным? — Может, попробуешь не сбегать для разнообразия? — фыркает Уэда, и его голос звучит одновременно и раздражённо, и насмешливо. — Каждый раз одно и то же. Постоянно зарываешься по уши в работу, когда на взводе. Но может, хватит? — Дай себе всё это прожить, — мягко подхватывает Мару. — Прислушайся к своим мыслям, прочувствуй всё. Порепетировать мы успеем. Казуя криво улыбается, глядя на свои дрожащие пальцы. А эти двое и правда хорошо его выучили. Смешно. Столько лет держал себя в руках, всегда собранный, всегда профессиональный — и всё это, чтобы выяснить, что его давным-давно раскусили. — Простите, — хрипло говорит он, возвращая микрофон на стойку. «Прочувствуй», да? Звучит страшно. Казуя никогда не пробовал — потому что боялся, что, если остановится хоть на секунду, его просто разорвёт на куски. Но, может быть, пора встретиться с самим собой лицом к лицу.

***

Вечером Казуя звонит матери. Ничего особенного — просто еженедельный созвон для обмена новостями. Мама, как всегда, многословная до ужаса: рассказывает ему, как дела у братьев, что новенького у соседей, как их пёс в очередной раз устроил забастовку сухому корму и жалобно скулит всякий раз, когда она открывает холодильник. Ему только и остаётся, что вставлять «угу» и «ооо» в правильных местах. Пресс-конференция меньше, чем через сутки — и Казуя от волнения готов на стены лезть, но рассказ про кошку госпожи Ямагучи немного успокаивает. Не то чтобы ему и впрямь интересно, что там с кошкой, конечно. Он даже не помнит, как та выглядит. — Ты знаешь про Джина? — спрашивает вдруг мама. Казуя ударяет ножом по доске чуть громче, чем следовало бы. Чёрт. Он-то ждал, что та притворится, будто ничего не происходит — было бы вполне в её стиле. — Мм, — тянет он, продолжая методично шинковать морковку. Знает ли он про Джина? Вся страна знает про Джина. Он действительно постарался привлечь внимание на этот раз. — Вы же с ним?.. Голос у матери неуверенный, наполненный страхом. Казуя знает, что она не закончит предложение — никогда не заставит себя сказать это вслух. Но разве ей нужно говорить? Они оба прекрасно знают, о чём речь. — Нет, мам, — цедит он, переворачивая курицу. В трубке раздаётся громкий выдох. — Хорошо, — говорит она с явным облегчением. — Хорошо. Было бы ужасно, если бы кто-то увёл отца из семьи. Казуя хмыкает про себя. «Увёл», словно речь про бычка на привязи, а не про живого взрослого человека, который способен сам принимать решения. Что за нелепость. — Я, конечно, совсем не удивлена, — интонации у неё неодобрительные; даже не видя её лицо, Казуя знает, как именно она сейчас поджала губы. — Всегда говорила, что он безответственный. Он молча засыпает овощи в сковороду, не зная, как это вообще комментировать. Говорила, ага. Казуя знает это лучше всех. С самого начала, ещё с того дня, когда Джин пришёл «знакомиться» с его семьёй… — Ты их три года знаешь, какое к чертям знакомство? — Теперь всё иначе! Дурак! …его матери всё это не нравилось. «Вы ведь оба мальчики». «Вы ещё так юны и наивны». «Это глупости, Казуя». Он до сих пор помнит, как обидно и горько было всё это выслушивать. И какой болезненный это был контраст — потому что родители Джина в ответ на новости лишь улыбнулись им и сказали: «Молодцы, мы рады за вас». Казуе было стыдно, невыносимо стыдно в те времена. И за мать, и перед матерью — потому что он очень старался быть хорошим сыном, но снова её подвёл. Джин её, кстати, изо всех сил тогда оправдывал: говорил, что ей просто нужно время, чтобы привыкнуть, что она обязательно их примет — надо только подождать, и всё. Но годы шли, а она не менялась. И так и не изменилась, даже сейчас. — Хорошо, что вы… — она даже не произносит слово «расстались», словно то осквернит её рот. Словно проклятая кошка госпожи Ямагучи может услышать его, разнести новость по всем соседям и опозорить их семью на десять поколений вперёд. «Хорошо»? Просто блеск. Будто и не было этих двенадцати лет. Будто Казуя только что потерял человека, которого любил больше всего на свете, и он разбит на куски, умирает от боли, а мать говорит ему, что это хорошо, потому что Джин ветреный, безответственный и тянул его на дно. Джин. Тот самый надёжный Джин, который был его островком спокойствия, когда вокруг бушевал шторм. Тот самый ответственный Джин, который закрывал его собой, защищая от целого мира. Тот самый Джин, что собирал его по кусочкам, держал его за руку, помогал ему подняться снова и снова и тянул за собой, когда у Казуи больше не было сил идти. Тот самый Джин, рядом с которым он мог дышать полной грудью, даже когда глотку сдавливало до посинения. Тот самый Джин, благодаря которому он вообще зашёл так далеко. Единственное правильное и хорошее, что у Казуи было в этом сияющем мире лжи. Единственное, что у него вообще было. «Хорошо, что вы расстались»? Да что тут вообще хорошего?! — Я любил его, мам. Казуя и сам не знает, зачем это говорит. Будто она не знает. Будто ей не плевать. — Я знаю, — рассеянно откликается мама. — Но ты ведь понимаешь, что… — Я люблю его. Всё ещё люблю. Удивительно, как легко произносить это вслух. Казуя и не думал, что ещё умеет говорить вот так — искренне, без масок и притворства. Он годами всем вокруг врал: интервьюерам, друзьям, семье, собственному отражению. Столько врал, что решил для себя давно, что давно разучился быть честным. Пауза затягивается. Мать молчит; на заднем фоне у неё лает пёс — наверное, опять требует консервы. И у Казуи, наверное, сгорит весь его ужин, но он так устал. Ему надоело быть сдержанным, собранным и сильным. Надоело до смерти. Он любит Джина и не собирается затыкать себе рот. Мама расстроится? И пусть. Руководство будет недовольно? И пусть. Журналисты раздуют скандал? И пусть! С него хватит. — Ты был счастлив? С ним, — наконец подаёт голос мама, и это первый раз, когда она спрашивает о чём-то подобном. Возможно, первый раз, когда она по-настоящему спрашивает его о чём-то. Был ли он счастлив с Джином… Сложный вопрос. Это никогда не было счастьем, о котором пишут в книгах. Не было никакой лёгкости, беззаботности, не было чувства, что вот-вот воспаришь к небесам. Их счастье было неуклюжим и неуместным, тяжёлым до невозможности — таким тяжёлым, что иногда было невыносимо идти вперёд, неся его на своих плечах. Их счастье было борьбой: с самими собой, друг с другом, с проклятым миром, который ежесекундно был готов разорвать их обоих на куски. Их счастье причиняло боль даже в самые светлые моменты, потому что его всегда нужно было укрывать в тенях. Но… Казуя был счастлив. Он был счастлив так сильно, что осколки этого огромного счастья, которое разлетелось вдребезги, терзают и ранят его сердце до сих пор. — Да, — говорит он тихо, не уверенный, слушает ли она ещё. — Очень, мам.

***

Ближе к ночи ему приходит сообщение от Джина. Завтра пресс-конференция. — Будто я не в курсе, — хмыкает Казуя, но продолжает читать. Я кое о чём не рассказывал тебе. И это не лучший способ рассказать, но я не придумал ничего другого. Прости. Скорее всего, тебе не понравится то, что ты завтра услышишь. Но если ещё захочешь со мной говорить, набери меня, пожалуйста. После того, как всё это закончится. Казуя медленно выдыхает. «Если ещё захочешь со мной говорить»? Какая чушь. Он хочет говорить с Джином даже после того, как тот его бросил. У него ноль идей, что и как Джин должен сказать, чтобы Казуя изменил своё мнение.

Удачи. Я позвоню, что бы завтра ни услышал

***

— Как я выгляжу? — нервно спрашивает Джин. Очень хочется запустить в волосы пятерню, но он стоически борется с искушением. Нельзя. Над его головой колдовали часа полтора — пытались превратить кошмар, который он называет причёской, во что-то приличное. Смотрится вроде неплохо, хотя чёлка, падающая на левый глаз, очень некомфортно закрывает обзор. Гримёры клянутся, что он неописуемо хорош — но эти люди предвзяты, и Джин не может им доверять. — Ты спрашиваешь в третий раз, и я в третий раз отвечаю, что ты неотразим, чувак, — говорит Рё, и по его скучающему тону совсем не похоже, что он впечатлён неземной красотой Джина. — А теперь попробуй сделать чуть менее кислую физиономию, чтобы журналисты не разбежались. — Даже с этой кислой физиономией я всё ещё лучше тебя, — парирует Джин, и Рё показывает ему язык, как детсадовец. Пи, наблюдающий за ними с порога, закатывает глаза. — Я вспомнил, почему не общался с вами столько лет, — говорит он после своего фирменного тяжёлого вздоха. — Потому что вы невыносимые. Оба. — А ты-то у нас самый нормальный, ага, — сварливо откликается Рё. Между ними завязывается очередная перепалка — и, наблюдая за тем, как эти двое привычно собачатся, Джин чувствует, что его слегка отпускает. Чувствует, что ему легче дышать, даже если он затянут в неудобный костюм и на шею давит чёртова бабочка. Чувствует себя свободным и, возможно, даже счастливым — впервые за все эти годы. И, возможно, впервые с момента дебюта вообще. Джин собирается наломать дров, но Рё и Пи всё ещё на его стороне. Даже если он облажается, даже если журналисты сожрут его с потрохами, даже если его карьера вот-вот рухнет, потому что он в кои-то веки решил быть искренен, он не останется в одиночестве. Удивительно, насколько сильное облегчение дарит эта мысль. — Люблю вас, мужики, — говорит он, и Рё с Пи оборачиваются к нему в тот же момент, совершенно синхронно, как единый организм. Ёбаные «Ньюсы», да. Рё корчит гримасу, которая должна означать «фу, что за сопли», но Джин видит его взгляд — смущённый и определённо счастливый. Пи опускает ладонь на его плечо. — Ты как вообще? — спрашивает он, и в голосе легко считывается волнение. Как он? Паршиво, конечно. Его ждёт толпа, готовая растерзать его на части и проглотить каждый кусочек, а Джин никогда не был достаточно сильным, терпеливым и изворотливым, чтобы со всем этим справиться. И он отсидел себе всю задницу, пока ему делали самый охуенный макияж за всю его жизнь — потому что он решил, что хоронить карьеру нужно хотя бы с красивой физиономией. Джин в ужасе. И, возможно, ему нужно проблеваться. Но… — Я справлюсь.

***

Зал небольшой, но забит под завязку — внутри человек сорок, не меньше. Кажется, к просьбе «собрать побольше народу» подошли со всей ответственностью. Вряд ли это было легко. Жадные глаза следят за каждым его движением, хищные объективы готовы заснять каждый его провал. Джин идёт от двери к трибуне на негнущихся ногах, и его сердце колотится где-то в горле. Столько лет избегал журналистов, чтобы самому собрать такую толпу — ну не смешно ли? Не смешно, нет. Ни капельки. — Здравствуйте, — он вежливо кланяется всем присутствующим, прежде чем опуститься на своё место. — Спасибо, что пришли. Меня зовут Аканиши Джин, и я… Джин поднимает взгляд на камеры, надеясь, что не выглядит слишком уж нервно. Интересно, какая из них ведёт прямую трансляцию? Наверное, вон та, в левом углу? — …собрал эту пресс-конференцию, чтобы рассказать историю своих первых отношений, — говорит он, чувствуя, как желудок сжимается от ужаса. Он действительно сделает это сейчас? О боже. — Это началось, когда мне было семнадцать, и закончилось в двадцать семь. На протяжении десяти лет, — Джин выдыхает, — я встречался с парнем. Конференц-зал взрывается мгновенно. Щелчки камер, гомон, восклицания, поднятые вверх руки — «пожалуйста, разрешите задать вам вопрос» — окружают его со всех сторон. Ёбаные стервятники почуяли аромат сенсации. Губы Джина растягиваются в улыбке, и он надеется, что та не выглядит, как оскал. — Вы сможете задать свои вопросы, когда я закончу, — обманчиво мягким тоном обещает он, и море рук тут же опадает вниз. Как предсказуемо. — Мы любили друг друга, но агентство было против этих отношений, — продолжает Джин и сам удивляется, как спокойно и уверенно звучит его голос. — Нам делали предупреждения, запугивали неустойками, а в какой-то момент и вовсе начали угрожать, что вышвырнут из индустрии, если мы не прекратим. Бросать шоу-бизнес не хотелось, так что мы решили притвориться, что расстались. Правду знали только наши семьи и некоторые друзья. Какое-то время всё шло замечательно, но так, конечно же, не могло продолжаться вечно. Джин смотрит в зал, внимательно вглядывается в каждое равнодушное лицо перед собой. Возможно, где-то среди этих сорока бумагомарателей сидит ублюдок, который всё начал. Хотел бы Джин, чтобы он был тут. — Кое-кто из ваших коллег поработал на славу. Этот… человек, — произносит он, чудом не выругавшись, — провёл своё расследование и кое-что разнюхал. Конечно, он тут же пошёл в агентство: хотел получить денег за то, что не опубликует материал, — Джин горько усмехается. — Ему заплатили. А потом связались со мной. Прошло столько лет, но он до сих пор помнит тяжёлый голос старика Джонни в ту ночь. «Я разочарован, Джин. Ты клялся, что вы покончили с этими глупостями». Помнит, как он был напуган и зол — и на проклятого деда, который решил, что может распоряжаться его жизнью и сердцем, и на себя, потому что в него вложили столько сил и денег, а он только и делает, что доставляет проблемы. Помнит, как он сам себе был противен, потому что переживал, что там Джонни про него думает, даже после того, как Джонни решил отнять у него самое дорогое. — Выбор был простой: либо мы расстаёмся по-настоящему, либо наши контракты будут разорваны в одностороннем порядке. И я был готов уйти. Мне было плевать — пусть пришлось бы выплачивать огромную неустойку, пусть не было бы таких больших концертных площадок и такого промоушена, но мы были бы вместе. Но я знал… «Чем я стану тогда? Бесплатным приложением к Аканиши Джину? Этого ты хочешь для меня?». — Я знал, что моему парню это не подходит. Поэтому той ночью мои первые отношения подошли к концу. Джин делает паузу, чтобы прочистить горло. Журналисты молча разглядывают его — и он чувствует, как задыхается в этой шёлковой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, под этими взглядами, что раскладывают его на молекулы, в этой нестерпимой тишине. Он никогда не привыкнет к этому, нет. — Знаю, вы пришли сюда за другой историей, — Джин криво ухмыляется, отгоняя панику на задворки сознания. — Вы хотели узнать, почему мы с Мейсой разводимся. Тут всё просто: мы разводимся, потому что я паршивый муж и так себе отец. Никаких сенсаций, это предсказывали ещё со дня свадьбы. В голове невольно всплывает вереница чудесных статей из FRIDAY, снова и снова обсасывающих его «ненадёжность» и «разгульный образ жизни». — Лучше напишите, что прячется за красивым фасадом индустрии развлечений, — примирительным тоном предлагает он. — Разве не отличный материал на первую полосу? Я давно сам по себе, но знаю, что к артистам в агентствах всё ещё относятся, как к безвольным инструментам. Как к куклам, которые должны быть красивыми, делать, что им говорят, и приносить как можно больше денег. Джин смотрит влево — прямо в ту камеру, которая, как он полагает, ведёт прямую трансляцию. Ведёт ли ещё? Или её вовремя выключили, чтобы замять скандал? — Но мы не куклы, — говорит Джин, как он надеется, всему миру за объективом. — Артисты — живые люди, и наши сердца могут быть разбиты. Спасибо за внимание. Как только его голос затихает, зал снова наполняется шумом. Журналисты задают вопросы наперебой, фотографируют его снова и снова, тянут руки вверх так высоко, словно соревнуются, кто первым коснётся потолка. «Замечательно», — думает Джин с мрачным удовлетворением. Даже если трансляцию действительно оборвали, заткнуть такое количество народа будет затруднительно. Больше никто и никогда не заставит его молчать. Один мальчишка, прямо перед ним, даже на цыпочки встаёт — и это выглядит так смешно, что Джин указывает на него рукой, приглашая к диалогу. — Какой у вас вопрос? — спрашивает он, стараясь звучать мягко. — Как звали вашего партнёра? В голосе и взгляде мальчишки столько надежды, что Джин хохочет в голос. — Совсем за идиота меня держите?

***

— Идиот, — неверяще говорит Казуя. Трансляция давно закончилась, но он так и сидит, вперившись пустым взглядом в экран и пытаясь осмыслить услышанное. Получается не слишком хорошо. Джин серьёзно это сделал. Серьёзно вышел и на всю страну рассказал, что они на протяжении десяти лет состояли в отношениях. Да, без имени Казуи — но только умственно отсталый не догадается, что речь о нём! Он до сих пор помнит проклятые таблоиды из нулевых: «Аканиши Джин (22) покидает страну, чтобы скрыть любовный скандал с коллегой по группе, Каменаши Казуей (20)». «А. и К., юниоры Johnny's, пойманы во время свидания!». «АкаКаме: фансервис или реальные отношения?». И сегодня Джин рассказал всему миру, что нет, это был не фансервис. Безумие. Годы лжи, притворства и маскировки, чтобы за полчаса всё было разрушено. Теперь-то, чёрт побери, понятно, почему вчерашнее сообщение Джина было таким обречённым. Он просто знал, что Казуя выйдет из себя, — знал, не мог же не знать, он не настолько безмозглый! — но всё равно поступил по-своему. Упёртый тупой осёл. — Дерьмо, — выдыхает Казуя, закрывая лицо руками. Больше и добавить-то нечего. Дерьмо как оно есть. Вот зачем он так? Неужели нельзя было просто поговорить с Казуей, как нормальный человек? Мог бы хоть для приличия посоветоваться, прежде чем вытаскивать его личную жизнь на всеобщее обозрение. Или перед тем, как бросать его, потому что «так будет лучше, Казу» и «я знал, что моему парню это не подходит». Знал? Откуда он, чёрт побери, мог знать? Он же даже не спросил! Джин серьёзно вот так про него думал? Считал, что Казуя не стал бы бороться? Верил, что тот отказался бы от них, если бы ему как следует пригрозили? Он что, вообще ничего про Казую не знал? Хотя Казуя и сам не лучше. Ему давно не двенадцать, и он много лет назад перестал заглядывать Джину в рот, надеясь, что у того есть ответы на все вопросы вселенной. Он выучил, что Джин не всесильный, не слишком-то стойкий, и что знает о мире он немногим больше Казуи — а где-то и откровенно меньше, если начистоту. И всё равно, как оказалось, Казуя его совершенно не понимал. Всю жизнь он верил, что Джин смелый, дерзкий и уверенный в себе. Он думал, что Джин всегда знает, чего хочет — а если хочет, то идёт и берёт, не спрашивая ничьего мнения. Он считал, что Джин не бросил бы его, если бы только не захотел. Идиот. Просто конченый идиот — только не Джин, а сам Казуя. Его пальцы смыкаются на смартфоне. Джин просил написать, если Казуя ещё захочет с ним говорить — и Казуя, конечно, взбешён, обижен, разочарован и почти готов заплакать, но он хочет. Всё ещё хочет, несмотря ни на что. Наверное, сильнее, чем когда бы то ни было с момента их расставания.

В парке, где мы играли в бейсбол

Через час

Нормально?

Он отправляет сообщения, и Джин отвечает мгновенно: Казуя даже не успевает сосчитать до десяти. Я выхожу.

***

Казуя опаздывает, как всегда. Джина всегда это забавляло: несмотря на репутацию разгильдяя, не знакомого с пунктуальностью, на встречи с Казуей он постоянно приходит первым. Не то чтобы специально — как-то само получается. Просто не выходит усидеть на месте, и всё. Раньше это казалось смешным, но сейчас вообще не весело — потому что, чем дольше Казуи нет, тем больше времени у Джина на то, чтобы себя накрутить. И справляется он просто потрясающе. Если бы сегодня проводился конкурс по самонакручиванию, он бы точно взял призовое место. Зачем Казуя вообще его позвал: просто чтобы двинуть в морду или для разговора? А если для разговора, то что он планирует сказать? Он сильно зол? О чём он думает? Сможет ли он простить за тогда и сейчас, или всё закончено навсегда? — Успокойся, — цедит себе Джин, но это не помогает ни капли. Какое нахрен спокойствие? Он готов откинуться от страха. Джин никогда не был трусом — но, чем старше он становится, тем меньше в нём смелости. В четырнадцать, когда он только попал в агентство, он не боялся вообще ничего: тогда казалось, что ему принадлежит весь мир. В семнадцать стало понятно, что мир сожрёт его и не подавится — но у Джина был Казуя, и им двоим всё было по плечу. В тридцать девять… В тридцать девять нет ни Казуи, ни веры в себя. Один лишь бесконечный ужас, сковывающий внутренности. Что он должен делать? Можно ли всё исправить? И почему он всю свою ёбаную жизнь лажает и лажает без конца? Как же Джин себя ненавидит.

***

Силуэт Казуи он замечает издалека. Напряжённые плечи, упругий быстрый шаг, руки сжаты в кулаки — от него так и веет угрозой. Что ж, значит, всё же «двинуть в морду», а не «поговорить». Внутри оседает разочарование, но не то чтобы Джин не был к этому готов. Он поднимается на ноги и отряхивает джинсы от несуществующих травинок, пока Казу подходит ближе. На какой-то безумный миг хочется просто бросить всё и убежать прямо сейчас, — потому что это не может кончиться хорошо, зачем он вообще остаётся? — но он не даёт себе сдвинуться с места. Нет. Казуя может делать всё, что захочет, и Джин всё вытерпит, потому что он заслужил. За пресс-конференцию, которую провёл без согласия, за расставание, которое не обсудил — за всё. Оказавшись напротив, Казуя замахивается, явно целясь в лицо — и Джин впервые в жизни остаётся на месте, не пытаясь увернуться от его удара. Только вот удара так и не следует. Кулак проносится мимо лица, и уже через мгновение тёплые пальцы обхватывают шею, а вторая рука с силой опускается между лопаток. — Идиот, — выдыхает Казуя ему в челюсть. Джин чувствует сотрясающую его дрожь — и, когда он поднимает руки, чтобы ответить на объятие, он понимает, что сам трясётся тоже. — Прости, — только и говорит Джин, потому что не знает, что ещё сказать. — Прости меня, прости, прости, пожалуйста. Я так облажался. Клянусь, мне очень жаль. Хватка Казуи становится чуть крепче. Он прижимается ещё ближе — так близко, что между ними не остаётся ни миллиметра свободного пространства, так близко, что стирается грань, где кончается «Джин» и начинается «Казуя». Было бы прекрасно так и остаться: просто закрыть глаза, отдаться этому моменту и раствориться в нём. Но Пи был прав. Им нужен честный разговор от всего сердца. И Джин постарается, даже если он безнадёжно плох в словах. — Я знаю, что поступил отвратительно, — осторожно начинает он, и Казуя издаёт тихий ворчливый звук, мол, «ещё бы ты не знал, придурок». — Но я просто больше не мог молчать. Представил, как они начнут допрашивать меня после развода, и мне придётся изворачиваться и врать. Снова. И я не смог. Просто не смог, и всё. Правда в том, что Джин никогда не был в этом хорош. Он не умел улыбаться, когда грустно, не умел изображать равнодушие, когда не всё равно, не умел притворяться и врать — и не хотел учиться, потому что ему всегда казалось это отвратительным. И всё же, почти вся его жизнь прошла во лжи. И от этого его выворачивало наизнанку. В тот момент казалось, что, если изо рта Джина вырвется ещё хоть одно фальшивое слово, его просто разорвёт на куски. Он не мог больше. Он должен был хотя бы раз сказать, что думает и чувствует на самом деле, хотя бы один грёбаный разочек. — Ты мог поговорить со мной. До того, как поговорил со всей чёртовой страной. Голос у Казуи тихий и совершенно невыразительный, но щека ещё прижата к плечу Джина. Наверное, это добрый знак. Возможно. Джин не уверен. Конечно, он мог бы поговорить с Казуей. Он знает, что мог бы, просто… — Я набирал твой номер, — признаётся он. Его рука поднимается чуть выше, и пальцы начинают выводить аккуратные круги на лопатках Казуи. Мышцы под прикосновениями слегка напрягаются, но Казуя не пытается от них увернуться. Это определённо успех. — Несколько раз. Думал, что нужно посоветоваться или хотя бы предупредить. Но я струсил. Дыхание Казуи чуть сбивается — вероятно, от удивления. Джин и сам слегка поражён, насколько легко ему даются эти слова. Раньше, когда он был моложе, он сдох бы на месте, но ни за что не сказал бы что-то подобное вслух. «Настоящие мужики не боятся» и прочая чушь, которая когда-то обитала в его тупой малолетней голове. — Если бы ты запретил мне это делать, — поясняет он вполголоса, — я не смог бы ослушаться. Потому что это были наши отношения, и твоё мнение было так же важно, как и моё. Но я серьёзно не мог это больше терпеть. Я должен был рассказать обо всём, даже если потом ты бы меня возненавидел. Вот и всё. Теперь действительно больше нечего сказать. Руки Казуи медленно опускаются — и в те убийственные мгновения, когда тот шаг за шагом отступает назад, Джину кажется, что все его внутренности затягивает в вакуум. Ему так пусто, так невыносимо пусто и холодно в этот миг, словно лето в Токио подошло к концу, и вместе с ним смысл жизни закончился тоже. Хочется сделать шаг вперёд и обнять Казую снова — но разве у него есть право? Точно не после всех этих слов. Казуя садится на траву, и Джин опускается рядом: не слишком близко, чтобы не навязываться и не лезть под руку, но всё-таки не слишком далеко. Через несколько секунд Казуя лезет в карман и достаёт из пачки сигарету. Джин тянется поджечь её ещё до того, как Казу подносит её ко рту, и только потом закуривает сам. Смешно. Кое-что и впрямь не меняется: мучительные отголоски прошлого вспыхивают в мучительном настоящем. Джин не уверен, что из этого ранит его сильнее. Казуя продолжает молчать. Он не говорит ни слова ни после первой затяжки, ни после пятой, ни в момент, когда сигарета подходит к концу — просто тушит бычок и тут же тянется к пачке заново. Джин снова подносит зажигалку, и Казуя сдержанно кивает в знак благодарности, но тишина никуда не пропадает. Если ему есть, что сказать, почему он молчит? А если нечего, почему не уходит? Джин окончательно перестал хоть что-нибудь понимать. Лучше бы Казуя всё же двинул ему в рожу: было бы и логичнее, и не так страшно. — Я бы не запретил. Голос Казуи такой тихий, что в первую секунду Джину кажется, что ему послышалось. Но нет — он поднимает взгляд и видит, что губы Казуи действительно шевелятся. — Я думал об этом вчера, — Казуя крутит в пальцах второй окурок и смотрит прямо на Джина: открыто и уязвимо, впервые за много-много лет. — Хотел предложить тебе попробовать ещё раз. После пресс-конференции. Всё внутри Джина, кажется, падает вниз. — И если бы ты согласился, — добавляет Казуя, — я хотел бы, чтобы мы не прятались. Хотел, чтобы мы вышли и рассказали о нас, как нормальные люди. Джину кажется, словно он на американских горках, и он летит с высоты — летит, летит бесконечно, зная, что подъёма уже не будет, потому что аттракцион сломан, и его ждёт только столкновение с землёй. Вот же дерьмо. Казуя хотел попробовать ещё раз. Казуя хотел быть с ним и не прятаться. Джин мог получить всё, о чём мечтал с семнадцати — и он угробил это собственными руками, потому что не смог вовремя заткнуться. Похоже, он действительно идиот. И к тому же полный неудачник. — Ты поступил, как обычно, — всё так же бесцветно продолжает Казуя. — Вместо того, чтобы открыть свой чёртов рот и поговорить со мной, как взрослый человек, ты принял решение за моей спиной, а теперь изображаешь невинность. «Ах, я не мог больше терпеть». «Ах, меня заставили». Все вокруг ужасные, а ты, бедняжка, один страдаешь. Давайте мы все дружно пожалеем Аканиши Джина, ему так тяжело. Джин уже открывает рот, чтобы возразить, потому что какого чёрта, он не просит никого его жалеть, но Казуя предостерегающе поднимает ладонь. — Заткнись, — жёстко говорит он, глядя на Джина холодными злыми глазами. — Ты отказывался выслушать меня годами. Ты сделаешь это сейчас, или я ухожу. Джин сглатывает, но всё же кивает в знак согласия. Ладно. Не то чтобы он не может заткнуться и молча послушать. Хотя лучше бы Казуя всё же ему двинул: действиями они всегда объяснялись лучше, чем словами. — Ты, — говорит Казуя, и это короткое местоимение вмещает в себя просто колоссальное количество гнева, — какой-то патологический случай отсутствия доверия, Джин. И неспособности к общению. Помнишь, как ты ушёл из KAT-TUN? Джин хмурится. Такое не забудешь. — Да, ты не хотел нас оставлять. Я в курсе, можешь не распинаться. И всё же, когда Джонни поставил тебя перед выбором — соло или группа, ты выбрал. Сам. Ни на кого не оглядываясь, не спрашивая ничьего мнения. Как будто мы не имели значения. Джину есть что ответить на этот выпад — но он лишь крепче сжимает зубы, потому что обещал молчать и слушать. Чёрт, кто бы мог подумать, что это будет так тяжело. Казуя сильно всё упрощает. Не то чтобы Джин тогда «выбирал». Во-первых, перед ним вообще никогда не должен был вставать выбор: ему обещали и то, и другое. Многие ребята из агентства занимались сольными проектами параллельно с работой в группе, и он не должен был стать грёбаным исключением из правил. Во-вторых, на Джина действительно надавили и не дали ему времени для размышлений. Он должен был спросить мнение остальных? Как, блять? Джонни хотел ответ немедленно, здесь и сейчас. И да, он его получил. Что ещё Джину оставалось делать? — Я простил тебя тогда. Мы все простили — потому что это был выбор без выбора, ты оказался в сложной ситуации, и мы знали, как много для тебя значит твоё соло. Никто тебя за это не винил. Но ты, как оказалось, повторил всё то же самое снова. Голос Казуи звенит, весь переполненный болью, и сердце Джина сжимается с такой силой, что, кажется, сейчас просто разорвётся на куски. — Джонни поставил тебя перед выбором — я или карьера. И ты снова выбрал, Джин. Сам. И даже не спросил, чего хочу я. — Я… — начинает Джин, но Казуя злобно сверкает глазами, и он тут же затыкает рот. — Я знаю, — отвечает он, хотя Джин даже не успел ничего сказать. — Я смотрел эту чёртову пресс-конференцию. «Я знал, что моему парню это не подходит». Ты жертва, я злодей, мы все всё поняли. Но знаешь, что? Пальцы Казуи, крохотные, но сильные, хватают Джина за подбородок — и на одну безумную секунду ему кажется, что Казуя его сейчас поцелует. Казуя не целует, конечно же. Просто смотрит на него в упор: тяжело, яростно, и глаза у него блестят. Вот же чёрт. Только не слёзы, нет, пожалуйста. Джин согласен на всё, кроме плачущего Казуи. Страшнее этого в мире нет ничего. — Я любил тебя. Казуя произносит эти слова медленно, практически по слогам — и это просто удивительно, как что-то настолько хорошее может звучать настолько зло. — Я любил тебя больше всего на свете, Джин. Ты действительно это не знал? Ты правда думал, что я не стал бы бороться за нас? Джин только беззвучно хмыкает. А что ещё он мог думать? Он предлагал им вырваться из всего этого миллиард раз, но постоянно сталкивался с непониманием. «Нам не обязательно целоваться на улице, Джин». «Контракт нам совсем не мешает, Джин». Они могли сбежать, могли пойти к руководству и поставить им свой собственный ультиматум, могли переехать в Америку и начать всё заново. Они могли всё на свете, если бы только Казуя согласился, но Казуя раз за разом говорил ему своё «нет». Казуя смотрит на него выжидающе и ничего больше не говорит; кажется, последний вопрос был не риторическим. Что ж, если ему нужен ответ, Джину есть, что сказать. — Ты отказался переезжать в Калифорнию. Он говорит первое, что приходит в голову, и Казуя фыркает. Звук какой-то смешанный: неясно до конца, то ли ему весело, то ли он раздражён. Вероятно, всё и сразу. — Конечно, я отказался, — снисходительно откликается он, таким тоном, словно ведёт беседу с умственно отсталым. — Я не знаю английский, что бы я делал в твоём чёртовом Лос-Анджелесе? Но это не значило, что я хотел расстаться с тобой. Если бы меня поставили перед выбором, ты или карьера, я бы выбрал тебя. В любой ситуации, несмотря ни на что, я выбирал бы тебя. Хватка на подбородке Джина становится чуть мягче. Не настолько, чтобы свободно из неё выскользнуть, но настолько, чтобы перестать причинять боль. — Почему ты решил всё в одиночку, Джин? Голос у Казуи тихий, вкрадчивый, и Джин поддаётся ему, как всегда. — Мне было страшно, — признаётся он вполголоса. — Боялся, что ты выберешь не меня. А ещё сильнее боялся, что ты выберешь меня и пожалеешь. Ты отдал шоу-бизнесу всё, и я не хотел стать тем, кто разрушит твою жизнь. — Смешно, — улыбка у Казуи мягкая, но очень уж печальная. — Потому что ты разрушил её, когда ушёл. Пальцы Казуи перемещаются с подбородка на челюсть, поглаживая её нежными, аккуратными движениями. Джину очень хочется потереться о его ладонь в ответ, но он не шевелится и даже дышать старается потише, чтобы не разрушить момент. — А знаешь, что хуже всего? — тихо спрашивает Казуя, прикасаясь к родинке в уголке его глаза. — Что я всё ещё люблю тебя. Я в бешенстве, но люблю тебя, — ладонь скользит по щеке Джина. — Чувствую себя преданным, но всё равно люблю тебя, — подушечки пальцев мягко прижимаются к его губам. — Не знаю, смогу ли тебе снова доверять, не уверен, прощу ли когда-нибудь, и мне больно, но я люблю тебя. По-прежнему люблю, несмотря ни на что. Сердце Джина бьётся где-то в глотке со скоростью триста ударов в секунду. Его горло пересохло от волнения, и прикосновения Казуи такие нежные, и… Эти слова. Казуя любит его. Казуе больно от этого, и Джину больно тоже — но ещё он счастлив, и он ничего не может поделать с этим чувством. — Я люблю тебя, — повторяет Казуя, и его решительный тон до боли напоминает то, самое первое признание. — Тогда и сейчас, всегда. Джин тянется к нему, и Казуя подаётся навстречу тоже, так, что они встречаются на полпути. Тёплое тело прижимается к нему, сильные руки обхватывают его спину, острый подбородок касается плеча, и Джину так хорошо. Так невыносимо хорошо, что, кажется, он готов от счастья умереть на месте. — И я тебя, — привычно откликается он, словно с последнего раза, когда он говорил эти слова, не прошло двенадцать невыносимых лет. — Очень сильно люблю.

***

В объятиях Джина тепло, уютно и настолько правильно, что Казуя приходит в ужас. Страшно до чёртиков, как быстро он вливается во всё это снова: будто и не было никакого расставания, будто всё по-прежнему, всё как надо. И Казуе это всё, если честно, совершенно не по душе. Однажды он потерял Джина, и это почти убило его. Что, если сейчас всё снова рухнет? Выдержит ли он это ещё раз? Будет ли он в порядке? По-хорошему, ему нужно было сопротивляться этим нелепым чувствам. Нужно было бежать от них, как от лесного пожара, уничтожающего всё на своём пути. Нужно было держать себя в руках — но Казуя устал от этого всего. Он был сдержанным и разумным всю свою чёртову жизнь, и с него хватит. Казуя зол, да, и не знает, как теперь доверять Джину — но ещё не знает, как его не прощать. Не знает, как отпустить его, и даже не хочет узнавать, если начистоту. Он хочет остаться рядом с Джином, и всё. Даже если это ошибка, даже если потом будет больно — плевать. Можно ведь хотя бы раз в жизни сделать что-то глупое просто по велению сердца? Руки Джина аккуратно разжимаются — и, чувствуя, как он медленно отпускает Казую и отстраняется назад, он ощущает лёгкий приступ паники. Что-то не так? Тёплые пальцы сжимают его ладонь, и тревога чуть притупляется. — Руки затекли, — поясняет Джин с очаровательной смущённой улыбкой. Казуя улыбается в ответ и совершенно не планирует переставать. Джин смотрит ему в лицо, и Казуя тоже никак не может перестать на него пялиться. Красивая укладка взъерошена, — кое-кто явно снова игрался с волосами, — подводка слегка отпечаталась на нижнем веке, и одет он сильно проще, чем на трансляции. И всё равно Казуя любуется им, будто это самое красивое, что он когда-либо видел. Потому что это Джин. Не тот «я твой друг»-Джин, с которым он ужинал пару недель назад — с тоскливой улыбкой и тихим сожалением в глазах. Не тот «я тебе никто»-Джин, который звал его по фамилии и приветствовал сдержанным кивком головы. Нет, этот Джин больше походит на себя семнадцатилетнего: напуганного после их первого поцелуя, не понимающего, что им теперь со всем этим делать, но полного любви и надежды. Сияющего, как самая яркая в мире звезда. Это парень, в которого Казуя когда-то влюбился. Его Джин — счастливый и открытый, впервые за все эти годы. — И что мы будем делать? — тихо спрашивает Казуя, словно ему двенадцать, а у Джина есть ответы на все вопросы вселенной. — Места, куда мы могли бы вернуться, больше нет. Он ждёт, что Джин помрачнеет после этих слов, но тот вдруг улыбается — и улыбка у него широкая, обнажающая зубы, совершенно мальчишеская. От одного взгляда на неё по всему телу Казуи бегут мурашки. Внутри пузырится восторг, и ему так хорошо, что хочется обнять весь чёртов мир. — Это же хорошо? — спрашивает Джин, словно сам до конца не уверен. — Наши отношения не работали. Ты писал про это, я писал про это, все друзья говорили нам про это. Мы постоянно лажали! Вечно ругались из-за всякой ерунды, не слушали друг друга, не говорили начистоту и всякое такое. Но мы повзрослели, разве нет? И, может быть, теперь мы справимся лучше. Улыбка Джина становится нервной, и Казуя чуть крепче сжимает его пальцы, чтобы успокоить. Джин кидает на него благодарный взгляд. — Это хорошо, что возвращаться некуда, — продолжает он мягко. — Я не хотел бы возвращаться, мы бы тогда снова всё испортили. Давай лучше начнём строить всё заново? Ты и я. Кирпичик за кирпичиком, вместе. Джин смотрит на Казую, и всё внутри него переворачивается и тянется навстречу. Предложение, конечно, так себе. Это не сработало однажды, почему оно должно сработать сейчас? Особенно после того, как Джин провернул этот номер с пресс-конференцией? Они повзрослели, да — но всё ещё не слушают друг друга, не говорят друг с другом начистоту и бесконечно лажают. Это вряд ли закончится хорошо. И он, если честно, совсем не про надежду и веру в чудеса. Казуя собранный, практичный, и он всю жизнь старается принимать взвешенные решения — но так хочется хотя бы раз в жизни сделать что-то для себя. Не потому, что это мудро и правильно, а потому, что просто так захотелось. Потому, что он не может иначе. — Да, — говорит Казуя и даже не стыдится, когда его голос срывается. — Да. Джин тянется к нему, Казуя подаётся навстречу — и, когда на полпути их губы сталкиваются в долгожданном поцелуе, это чувствуется, будто Казуя наконец-то, спустя долгие годы скитаний, вернулся домой.

***

Они катаются по траве, как подростки, и беспорядочно целуются, и завтра бедная поясница Джина точно не скажет за это спасибо. — Мы слишком стары для всего этого дерьма, — ворчит он, прижавшись носом к шее Казуи, и тот хихикает: как грёбаная старшеклассница, этим высоким звонким звуком, который Джин уже лет сто не слышал. И внезапно ему кажется, что он может вообще всё на этом проклятом свете. Джин смеётся тоже, и он кажется себе таким болезненно молодым в этот миг. Словно ему четырнадцать, и ему принадлежит весь мир. Словно ему шестнадцать, и он впервые узнал, что такое любовь. Словно ему семнадцать, двадцать семь, тридцать девять — и Казуя рядом, а значит, им всё по плечу и ничего плохого уже не случится. Когда поцелуи всё же подходят к концу, голова Казуи опускается на бёдра Джина. Привычное, уютное тепло. Джин чуть поворачивает ноги, чтобы Казуе было удобнее, и автоматически зарывается пальцами в его волосы, массируя кожу головы. Казуя подаётся навстречу его осторожным мягким движениям, явно довольный. — Завтра будет сложный день, — тяжело выдыхает Казуя. — И очень много прессы. Мне нужен контакт твоего визажиста. Джин улыбается, легонько щёлкая его по носу. — Не парься. Тебя не за что прижать, — говорит он, и Казуя смотрит на него долгим тяжёлым взглядом, выражающим явное сомнение в его вменяемости. — Серьёзно, Казу. Это слухи столетней давности, кому на них не плевать? Казуя скептически хмыкает. — Такие «слухи», — упрямо подмечает он, — что существует расследование с доказательствами, из-за которого ты меня бросил. Ты либо что-то не договариваешь, либо я связался с конченым идиотом. Снова. Джин поджимает губы. Звучит оскорбительно, но не то чтобы он не заслужил. И… Ну, не то чтобы Казуя неправ. — Я заключил договор с Джонни, — признаётся он. — Я расстаюсь с тобой, а он уничтожает всю информацию. Я выполнил свою часть, он выполнил свою, так что твоё имя чисто. Никто никогда ни о чём не узнает. Джин ждёт благодарности или возмущения, потому что «что за фигня, Джин, я тебя не просил» — но Казуя, к его огромному удивлению, разражается смехом. — И ты поверил? — с иронией интересуется он, когда слегка успокаивается. — Тебе обещали, что ты сможешь создавать свою музыку, а потом не включали твои треки в альбомы. Тебе обещали, что ты сможешь заниматься сольным проектом и группой одновременно, а потом вышвырнули из KAT-TUN к чертям. Ты поразительно наивен для человека, которого агентство раз за разом разводило. — Сказал тот, кто всё ещё там работает, — обиженно откликается Джин. Нет, конечно, он не самый умный человек на планете, но он хотя бы вырвался из этих тисков, и слушать насмешки от действующего айдола Johnny's — это уже перебор. Казу пожимает плечами, по-видимому, нисколько не обидевшись. — Я работаю на своих условиях, — ровно поясняет он. — Я знаю, к кому подмазаться, на кого надавить, и компромата на них у меня не меньше, чем у них — на меня. Если мне вдруг захотят навредить, им придётся очень, очень быстро передумать. Джин восторженно присвистывает. Его Казуя — серый кардинал Johnny's Entertainment! Надо бы удивиться, пожалуй, но удивительного тут мало, если начистоту. Примерно чего-то такого он и ожидал ещё с тех времён, когда они только познакомились. — То есть тебе всё же ничего не грозит, — аккуратно уточняет он, и Казуя улыбается. — Не грозит. Но пресса всё равно будет, потому что… твоему парню это подходит.

***

Казуя просыпается первым, как всегда. У них обоих сегодня выходной — можно было бы поваляться в постели подольше, но его организм давно приучен подниматься в какую-то неприличную рань. Старые привычки меняются с трудом, даже когда в них уже нет необходимости. Джин спит рядом — ну, или, зная Джина, делает вид, что спит. Рот чуть приоткрыт, каштановые кудри разметались по подушке. Казуя улыбается, глядя на это зрелище. Что за милота. Он собирается начать выпутываться из тёплых объятий — потому что он в любом случае не спит, и просто валяться, когда можно заняться чем-нибудь полезным, адски непродуктивно… Но как же лень. Противный внутренний голос подбивает прижаться к уютному плечу и проваляться так до полудня. Казуя не помнит, чтобы тот хоть раз звучал настолько соблазнительно. Казуя мог бы принять душ. Протереть пыль в гостиной. Приготовить завтрак, несмотря на то, что сегодня очередь Джина. Что угодно, кроме бессмысленного лежания. Но… К чертям это всё. Ему просто хочется лежать, и всё тут. Он может себе это позволить. Он лениво оглядывает комнату, в который раз удивляясь, насколько привычным и непривычным кажется всё вокруг. Спросонья он особенно сильно теряется: спальня вроде бы знакомая, а вроде бы в ней не осталось ни одной прежней детали. Совсем недавно они с Джином закончили свой грандиозный ремонт. Казуя захотел выбросить и сжечь всё, что имело отношение к прошлому, Джин его поддержал — и внутри их старой квартиры не осталось ничего знакомого, кроме планировки и томиков Ван Писа. Они раздали всю мебель и технику, очистили стены вплоть до штукатурки, составили свои мудборды и наняли дизайнера, чтобы тот помог придумать что-то, что понравится им обоим. Вышло потрясающе: всё в чёрно-белых тонах, очень стильно и лаконично, с акцентными красными деталями. Джин в восторге. Казуя тоже в восторге — даже не столько от дизайна, сколько от того, что они договариваются и общаются, как взрослые люди. Немного жаль, что они не могли так с самого начала. Жалеть о прошлом глупо, да — всё равно ничего уже не поделаешь, но Казуя не может перестать сокрушаться о потерянном времени. Человеческая жизнь конечна, а они потеряли целых двенадцать лет, потому что не умели говорить словами через рот. Разве не глупость? Конечно, не то чтобы сейчас они сильно поумнели. Это всё ещё Джин — упрямый, как осёл, не способный прямо говорить о чувствах, идиот, который всегда делает всё, что ему вздумается. И это всё ещё Казуя — несдержанный, занудный, с острым языком и скверным характером. Он знает, что легко не будет: они будут спорить, будут держать всё в себе, будут ругаться по нелепым поводам и дуться друг на друга, как дети. Будут дни, когда Казуя будет ненавидеть Джина. Будут дни, когда он пожалеет, что ввязался в это снова. Но, кажется, оно того стоит. Несмотря ни на что. Казуя разглядывает профиль Джина: убийственную линию челюсти, удивительно красивый нос, спутанные пряди, обрамляющие лицо. И он ничего не может поделать с тем, что его сердце, огромное и тяжёлое, распирает грудную клетку изнутри. Казуя просто переполнен любовью: кажется, каждая клеточка в его теле состоит из чистой, безусловной любви, и вся она обращена только к одному человеку. С тех пор, как Казуя понял, что значит «любовь», и до сих пор. Казуя помнит того Джина, которого знал раньше, и любит его. Казуя знает того Джина, которым тот стал сейчас, и любит его. Не имеет значения, в четырнадцать или в тридцать девять — это всё ещё Джин, и Казуя всё ещё любит его. И не то чтобы он не может жить без Джина, как распинался Пи. Нет, у Казуи прекрасная жизнь: он любит свою карьеру, семью, друзей, собак, и он счастлив большую часть времени, даже будучи в одиночестве. Джин давно не чувствуется как необходимость. Времена, когда без него было тяжело дышать, уже в прошлом. Казуя почти всегда счастлив, да — но теперь, когда Джин рядом, он в разы счастливее. Когда Джин рядом, мир магическим образом становится ярче: будто свет вокруг был приглушён, а сейчас его включили на полную мощность. Будто сейчас январь, и он стоит посреди заснеженного парка, а вокруг цветут цветы. Джин — не смысл жизни, нет. И не необходимость. Просто, когда Казуя рядом с ним, всё становится лучше, и он сам становится лучше. Так что… Да. Оно того стоит. Даже если они пожалеют, даже если это не может закончиться хорошо, даже если будет тяжело, неважно. Потому что «тяжело» не всегда означает «плохо». Иногда «тяжело» означает «лучше всего на свете». — Доброе утро, — бормочет Казуя Джину в плечо, и тот мягко улыбается. Значит, всё же притворялся, что спит. — Доброе.