batsu game

9.

Они сталкиваются в лифте. Рё уже тянется к кнопке закрытия дверей, когда внутрь влетает Тацуя: вспотевший, тяжело дышащий, с влажными волосами, небрежно зачёсанными назад. Похоже, у KAT-TUN была репетиция. Не то чтобы Рё есть дело. На долю секунды их взгляды пересекаются, и сердце в груди Рё слегка подпрыгивает. «Тахикардия», — думает он. Всё-таки ему уже за тридцать. Да, слегка рановато для подобных проблем, но жизнь стареющего айдола сложна и полна опасностей. — Нишикидо, — вежливо кивает Тацуя, отводя взгляд. — Уэда, — так же ровно откликается Рё. И всё. Больше ни слова: никаких вопросов о работе, неловких комплиментов, сплетен, жалоб на омерзительную погоду. Мёртвая тишина. Тацуя разглядывает свои ботинки — на огромной грубой подошве, явно тяжеленные, удивительно, что в них вообще можно оторвать ноги от земли; Рё смотрит на свои. Идеальная гармония. Лифт спускается вниз, и поездка кажется вечностью. Секунды растягиваются на часы. Рё хочет выпрыгнуть в шахту, чтобы это издевательство закончилось. Рё хочет открыть свой рот и сказать хоть что-нибудь: похвалить новую причёску Тацуи, спросить, когда у них новый альбом, да пусть даже обозвать принцессой — не со зла, просто чтобы посмотреть, пойдёт ли трещинами эта ледяная маска. Принцесса стала снежной королевой, как так вышло? Слова крутятся на языке — язвительные, ласковые, полные интереса, и все совершенно бессмысленные. Рё не произносит ни одно из них. Всё, что они с Тацуей могли друг другу сказать, было сказано годы назад. Больше говорить не о чём. Рё крепче сжимает челюсти и считает про себя: медленно, основательно, вдыхая и выдыхая на каждое число. Раз, два, три, пять. Чёрт, скорее бы парковка.

7.

— Я скучаю по Казу, — бубнит Джин, прижавшись лбом к столу. Рё обменивается с Пи тяжёлыми взглядами. Что ж, они облажались — придурка нужно было тормознуть пару стаканов назад. Теперь остаток ночи пройдёт под нытьё о том, какой Каме замечательный и как Джин хочет снова залезть к нему в штаны. Идиотизм. Столько времени уже прошло, он успокоится когда-нибудь? — Я скучаю по Каааазуууууу, — тянет Джин чуть громче, совершенно не впечатлённый тем, что его игнорируют. Пи тут же затыкает его болтливый рот ладонью, а Рё тревожно озирается по сторонам. К счастью, зал полупустой, и их разговор не вызывает у посетителей нежелательного интереса. Пронесло. Только очередной статьи им и не хватало. — Будь потише, идиот несчастный, — шипит Пи сквозь зубы, оставляя пасть Джина в покое, и звук его голоса больше напоминает не японский, а парселтанг. Возможно, ему стоило бы сыграть в каком-нибудь ремейке Гарри Поттера. Рё уже даже открывает рот, чтобы озвучить эту гениальную идею и заодно предложить парочку особенно мерзких сценариев с участием змей, когда Джин сбрасывает бомбу: — Я ему напишу. Лицо Пи стремительно меняет цвет — сначала на белый, потом на зелёный. Почти светофор, только оттенки неправильные. — Напишешь, — недоверчиво говорит Рё, и его брови слегка приподнимаются. — Своему бывшему парню? Тому самому, которого ты бросил, потому что зассал поговорить по-человечески, я правильно понял? Это, конечно, очень грубая и даже слегка неточная формулировка. Рё использует её нарочно — рассчитывает, что Джин начнёт возмущаться и бить себя в грудь, доказывая, что не ссыкло. Топорный способ переключения внимания, но он не знает других. Джин, к сожалению, на наживку не клюёт. — Я уже писал ему, — он произносит это совершенно спокойно, буднично, будто рассказывает, что вчера ел на завтрак, а не признаётся, что взаимодействовал с ёбаным Каменаши Казуей. — В прошлом месяце, — добавляет Джин, всё ещё не меняясь в лице. — Из бара. Он забрал меня к себе. Вот пиздец. Рё даже не знает, как это прокомментировать — острый язык, которым он всю жизнь гордится, попросту онемел. — Ты совсем свихнулся? — тихо спрашивает Пи, и, в общем-то, Рё больше нечего добавить. Исчерпывающий вопрос. Браво. — Ты женат, ты в курсе? Джин поднимает на него взгляд и морщится. — Мы не спали, — говорит он, и Рё фыркает. Естественно, не спали, разве кто-то сомневался вообще? Можно подумать, Каме опустился бы до того, чтобы трахнуть женатика. — Он меня забрал, и всё. Ничего серьёзного. — Ничего серьёзного, — звенящим голосом повторяет Пи. Теперь шипит уже Рё, и тот мигом понижает громкость. — «Ничего серьёзного»? Ты издеваешься надо мной? Сначала вы расстаётесь, и я утираю вам обоим сопли, потом ты женишься и притворяешься, что так и было задумано, а потом он забирает тебя, идиота пьяного, из бара — и это ты называешь «ничего серьёзного»? Джин пожимает плечами. Наверное, это задумывалось как небрежный жест, но выглядит просто дёргано. — Я просто скучаю по нему, — Джин смотрит в пустоту блестящими глазами, чуть поджимая губы. Если бы Рё был Каме, он бы растаял от этой жалобной гримасы, схватил бы придурка за руку и вприпрыжку побежал бы с ним в закат. К счастью, Рё — это Рё, так что он просто осуждающе цокает. — Почему я не могу написать ему, если скучаю? Ублюдок всхлипывает, прежде чем снова опустить голову на стол, и каждый нейрон Рё мгновенно пропитывается сочувствием. Джина жалко, Джин бесит, и Рё не уверен, что должен сделать — похлопать его по спине или всё же дать подзатыльник? Наверное, всё и сразу. — Потому что вы расстались, — поясняет он, словно Джин не в курсе. Хотя иногда действительно складывается такое впечатление, да. — Потому что ты его бросил, ничего толком не объяснив, а теперь снова врываешься в его жизнь и ебёшь ему мозг. Это поступок хуесоса, Джин. Сообщаю на правах лучшего друга. Пи смотрит на него тяжёлым взглядом, в котором явно читается «это-я-его-лучший-друг», и Рё корчит в ответ гримасу. Помериться, кто кому лучше лучший друг, они успеют позднее. Например, когда Джин успокоится и выкинет дебильные идеи из головы. Вообще смешно, конечно, как повернулась жизнь. В какой момент они попали в реальность, где Рё рассказывает Джину, как не быть дерьмом по отношению к Каменаши? Раньше всё было наоборот. Когда-то давно, ещё в джуниорские годы, Рё назвал Каме уродливым — и тогда подобную лекцию выслушивал он сам. Ну, сразу после того, как Джин двинул ему в рожу. — Пошёл ты, — запоздало фыркает Джин куда-то в столешницу. — Сам ты хуесос. Я не сосал годами. Рё не уверен, кто стонет после этой реплики — Пи или он сам. Скорее всего, они оба. Фу нахер, он не хочет думать про сосущего Джина. Он прекрасно справлялся без этой информации, спасибо, блять, большое. — И не будешь уже никогда, — информирует он несколько мгновений спустя, слегка успокоившись, пока Пи поблизости всё ещё имитирует звуки рвоты. — Если у Мейсы, конечно, вдруг не отрастёт член. Вообще это задумывалось как шутка, — да, немножко злая, слегка с перегибом, но что поделать, если у Рё такое чувство юмора, — только Джину, похоже, совсем не весело. И то, как его пальцы сомкнулись на смартфоне, совершенно не внушает доверия. Рё уже тянется к нему, чтобы отобрать возможное орудие преступления, но Пи успевает первым. Как всегда. — Приятель, — мягко говорит он, вытягивая смартфон из руки Джина. — Я согласен, тебе нужно с ним поговорить. Честно. Но давай отложим это на завтра? Ты проспишься, придёшь в себя и напишешь ему трезвым, как адекватный человек. Ну? — Не, — хмыкает Джин, и смешок у него получается очень горький. — Завтра я пойму, что идея говно. Пи кидает на Рё взгляд, полный тихого отчаяния, но тот лишь пожимает плечами. А что он может сделать? Это Джин. Податливый, как кирпичная стена, и примерно с таким же уровнем интеллекта. — Идея не говно, — возражает Пи, начиная свою любимую проповедь. — Идея прекрасная, я серьёзно. Вам действительно… Рё обречённо вздыхает, присасываясь к своему коктейлю. Он слышал этот разговор раз сто, и его это всё достало уже до дрожи. Одни и те же аргументы, одни и те же ответы. Бесконечные вариации «вам нужно поговорить» и «я не могу». Сам Рё давно уже сдался. Поначалу он тоже пытался корчить из себя святошу и наставлять Джина на путь истинный, не без этого, но задачка оказалась скучной и неблагодарной, и он забил. Джин большой мальчик, в конце-то концов. Он сам может решать, что ему делать или не делать. Не хочет разговаривать с Каме? Да и хер бы с ним. Пусть не говорит. Тем более, как сегодня выяснилось, этим двум идиотам совсем не обязательно разговаривать друг с другом. Джин может нажраться в сопли и отправить сообщение, и Каме — мистер «я весь такой занятой, даже отлить хожу по расписанию» — тут же помчится посреди ночи в бар, чтобы увезти оттуда его пьяную задницу. АкаКаме, блять, навсегда. Самые поехавшие отношения, которые Рё имел счастье — или несчастье? — наблюдать. Если честно, он даже не уверен, что чувствует по поводу всех этих новостей. Бесконечное цирковое выступление порядком утомило, не без этого — и всё же Рё не может не признать, что слегка завидует. Чуть-чуть. Самую капельку. Это круто — что Джин может просто написать, и Каме тут же приедет. Ебануто, дико, совершенно нездорово, но всё-таки круто. И совсем немного, всего на долю процента, Рё хотелось бы так же. Хотелось бы, чтобы он мог отправить Тацуе дурацкое сообщение, и тот мигом сорвался бы к нему — к пьяному, тупому, разбитому, какому угодно. Даже после расставания. Даже годы спустя. Но Тацуя, к счастью, не Каме — так что он не приедет. А Рё, к счастью, не Джин — поэтому он даже не станет писать. Это чудесно, конечно, что они не АкаКаме: вторых таких долбоёбов мир бы не вынес. Да и вообще, Рё не хотел бы жить их жизнь, бесконечно наматывая сопли на кулак и строча песни о потерянной любви, которую сам же и просрал. Рё сделал правильный выбор и его всё устраивает. Просто иногда от того, что они Тацуя и Рё, становится чуточку грустно.

2.

Вообще-то Рё не поклонник вечеринок. По нему так сразу и не скажешь, но он не самый общительный парень на планете. В окружении большого количества людей Рё неуютно — а с учётом того, что у него язык без костей и примерно половина присутствующих не прочь научить его хорошим манерам, градус дискомфорта неуклонно растёт. Поначалу было весело: они с друзьями пили, играли в какую-то дурацкую игру, пили снова, но потом его окружение начало таинственным образом исчезать. Учи вышел покурить, а через полчаса выяснилось, что он свалил домой. Пи присел на уши какой-то девчонке. Джин и Каме… Ну, это Джин и Каме, которые крепко прибухнули, и Рё предпочитает не знать, чем эти двое сейчас заняты, спасибо большое. Так или иначе, он остался один. Слишком много алкоголя, слишком сомнительное окружение. Рё хочется заползти в тихий уголок со своей бутылкой рома, обнять колени и сидеть так до утра, жалея себя. В общем-то, именно этим он сейчас и занят. — О, Нишикидо, — пьяно хихикает знакомый голос. — Вот ты где. Рё поднимает взгляд и в упор смотрит на Уэду: очень красивого, очень нетрезвого и очень, блять, рядом. Между их лицами сантиметров тридцать свободного пространства, не больше. И в какой момент он успел подкрасться так близко? Сердце гремит в груди, как сломанный мотор, и Рё чувствует так много всего: опьянение, желание, тупой подростковый восторг при виде этого невыносимо привлекательного лица напротив своего собственного. Они с Уэдой, наверное, впервые находятся настолько впритык друг к другу. Рё не отпускает мысль, что сейчас было бы очень просто придвинуться ещё чуть ближе, чтобы лизнуть эти потрясающие губы. Нет, конечно, секунду спустя Рё заслуженно отхватил бы в морду, но разве оно того не стоит? — У тебя красивый дом, — говорит он вместо этого, снова присасываясь к бутылке. Врёт, само собой. Особняк роскошный, не без этого, но у Рё от позолоченных люстр и лепнины на потолке мороз по коже. Он не назвал бы эту европейскую безвкусицу красивой даже под страхом смерти, но так уж получилось, что тут живёт Уэда. И Рё пытается вести себя с ним по-человечески, а не как всегда. — Ты говорил, когда только пришёл, — откликается Уэда, чуть скривившись. На таком расстоянии видна каждая крошечная морщинка, пробежавшая по его лицу, и по идее подобные гримасы должны быть отталкивающими, но Рё практически задыхается от восторга. Какой же он, блять, безнадёжный. Красивое лицо слегка отодвигается назад. Рё уже почти успевает расстроиться, что снова останется в одиночестве, но тут происходит невероятное: вместо того, чтобы свалить и найти себе компанию поприятнее, Уэда почему-то опускается на пол рядом. Он чувствует, как острое плечо прижимается к его руке. «Ого», — думает Рё. Кажется, он ошибся: Уэда не «очень нетрезвый», он явно уже в говно. Иначе этот аттракцион невиданной щедрости вряд ли можно объяснить. Впрочем, не то чтобы он собирается жаловаться. Рё всем доволен, спасибо большое. — И это не мой дом, — поправляет Уэда, внаглую вытягивая бутылку из его пальцев. Рё слегка хочет возмутиться, потому что это его ром, добытый потом и кровью, но хрен бы с ним, в самом деле. Для Уэды типа не жалко. — Это загородная резиденция моих родителей, и я убеждён, что её можно спасти только ритуальным сожжением. Поэтому я вас всех и позвал. Рё осторожно хихикает, не вполне уверенный, действительно ли это шутка: с этим парнем никогда не знаешь наверняка. К счастью, через мгновение Уэда смеётся тоже. Напряжение, о котором Рё даже не подозревал, мигом покидает его тело. А потом… Всё. Смех медленно растворяется, и на смену ему приходит тишина: неуютная, тяжёлая. Её явно нужно чем-нибудь разбавить, только в голове у Рё пусто, словно в холодильнике после набега Джина и Пи. Ни одной связной мысли. Ни единого, блять, словечка. Да что ты будешь делать! Это уже просто смешно. Раньше, пока Рё вёл себя с Уэдой как полный уёбок, он не лез за словом в карман. Не то чтобы Рё не умеет вести себя не как полный уёбок. У него язык без костей, да, и характер херовее некуда, но он способен быть очаровательным. Со своими друзьями и коллегами он вполне мил. Подружки всегда считали, что он прелесть. Семья его любит. Наверное. Хотя не то чтобы у семьи есть выбор. Просто… Это Уэда. С ним всегда было тяжело. Он сложный, странный, весь из себя такой загадочный, словно герой какого-нибудь поганого викторианского романа, и точек соприкосновения у них никаких. А ещё ситуацию сильно усложняет то, что раньше Рё маскировал «я хочу тебя» за оскорблениями — словно безмозглый детсадовец, дёргающий за косички понравившуюся девчонку. Сейчас бросаться оскорблениями не хочется, да и точки соприкосновения Рё не прочь поискать — только неясно, а что ему сказать-то? В третий раз похвалить этот жуткий пафосный дом? Будет уже не смешно. — Я собираюсь тебя поцеловать. Голос у Уэды тихий и вкрадчивый, а его глаза — раскосые, хитрые, потрясающего тёплого оттенка, словно топлёный шоколад — внимательно наблюдают за Рё. Он внезапно думает, что Уэда походит на кицуне. Только хвостов не хватает. Поцеловать? Это прикол такой? Чёт как-то не смешно. — Если не хочешь, — тянет Уэда, придвигаясь чуть ближе, — лучше начинай бежать. Рё, конечно же, не двигается с места. Если это и впрямь прикол, он точно не собирается выставлять себя трусом, испугавшимся поцелуйчика. Если же Уэда серьёзен… Что ж, Рё не идиот, чтобы лишать себя такого удовольствия. Ладно, Рё идиот. Но он не настолько идиот. Расстояние между их лицами сокращается — медленно, невыносимо медленно, и Рё начинает казаться, что шутка зашла как-то слишком далеко. Настолько, что совсем уже не кажется шуткой. От одной мысли, что всё это может быть всерьёз, у Рё все внутренности переворачиваются и меняются местами. Горячее дыхание Уэды опаляет его лицо. До трясучки хочется податься навстречу, но Рё держит себя в руках, пытаясь не натворить глупостей, о которых потом пожалеет. Если это всё же развод, а он даст слабину, над ним потом будет потешаться всё агентство. Рё не даст им повода, нет — он не сбежит, не зажмурится в предвкушении и уж точно не полезет к Уэде первым. Уэда, к его чести, не жмурится тоже. Он продолжает смотреть Рё прямо в глаза, приближаясь ещё, ещё и ещё… И наконец-то его губы накрывают рот Рё. Это не походит на какое-то божественное откровение; это даже на поцелуй мало походит — просто целомудренное касание, будто его чмокнула двоюродная тётушка на семейном торжестве. Только вот это не тётушка. Это Уэда: его восхитительные пухлые губы прижимаются к губам Рё, и на вкус они как кофейный ликёр и BlackStone Cherry, и это всё происходит на самом деле, а не в больной фантазии Рё. Охуеть. Просто охуеть. Рё чуть приоткрывает губы, и Уэда удивлённо выдыхает ему в рот, словно совсем не рассчитывал на проявление инициативы. К счастью, заминка длится недолго. Его губы на пробу двигаются, Рё отвечает тем же; они повторяют это ещё раз, и ещё, и ещё, и с каждой новой попыткой Рё всё сильнее сносит крышу. Он зажимает пухлую нижнюю губу Уэды между своими зубами, наслаждаясь тихим ответным стоном, вылизывает его рот, — и, конечно, Уэда не был бы Уэдой, если бы не держался с ним наравне, не желая уступать даже в таком вопросе. Поцелуй набирает обороты, и звуки, которые они издают, точно не стоит издавать на кухне в загородной резиденции, где собралось побухать примерно всё их хреново агентство — но Рё, если честно, насрать. Будь что будет. Уэда отстраняется первым: тяжело дышащий, с быстро вздымающейся грудью, весь такой красивый, горячий и сияющий, словно грёбаная рождественская ёлка. Рё срочно хочет поцеловать его ещё раз. Или пару тысяч раз. — Я проиграл Аканиши, — говорит Уэда вдруг, и Рё не совсем понимает, зачем ему эта информация. Все время от времени проигрывают Джину, что тут такого? — Он сказал поцеловать тебя. Это бацу гейм. Разочарование бьёт под дых с такой силой, что Рё перестаёт дышать. «Вот оно что», — думает он, стоически удерживая на лице расслабленную улыбку. Конечно, это бацу гейм. С чего бы Уэде целовать его по собственной воле? Да, Рё перестал вести себя как уебан, но разве это отменяет все предыдущие годы? Он действительно наказание, как ни посмотри. Да даже если забыть про его прежнее дерьмовое поведение — с чего Рё взял, что Уэда захотел бы с ним целоваться? Он даже не знает, нравятся ли Уэде парни. Да даже если и нравятся, это ведь совсем не значит, что Рё в его вкусе. — Я передам, что ты справился, — отвечает Рё с усмешкой, которая, как он надеется, выглядит достаточно небрежно. Он передаст, о да. Вместе с пинком под жопу и парочкой ласковых предложений исключительно цензурным языком. Вот нахрена Джин это загадал? Чтобы что? Рё не уверен, что должен сделать: то ли поблагодарить за возможность, потому что он хотя бы таким образом смог получить желаемое, то ли всё-таки отмудохать. Возможно, всё и сразу. Пальцы Уэды касаются его щеки — мягко, почти невесомо, и Рё смотрит на него с недоумением. Он совершенно перестаёт хоть что-то понимать. Это тоже спор? — Мне понравилось, — доверительно шепчет Уэда, наклоняясь немного ближе, и Рё ничего не может поделать с тем, что в его тупой груди снова разгорается слабый огонёк надежды. — Я хочу ещё. Можно? — на красивом лице расцветает лукавая улыбка. — Пожалуйста? В животе Рё, кажется, взрывается фейерверк. Или сразу целый залп фейерверков. — Чёрт, да.

***

Они вламываются в спальню Уэды, каким-то невероятным образом даже ни с кем не столкнувшись. Чудеса, да и только. Кажется, боги удачи сегодня на его стороне. — Если тут кто-то есть, — громко говорит Уэда, обводя комнату взглядом, — лучше выметайся сейчас же. Иначе пеняй на себя. Комната не откликается, и он закрывает за ними дверь. Замок щёлкает в тишине неожиданно громко — так, что Рё вздрагивает. Впрочем, уже через мгновение Уэда возвращается к нему, и дрожать хочется по другим причинам. Уэда целует его снова: глубоко, горячо, так, что мозг и тело Рё практически плавятся. Он мечтал об этом поцелуе годами, но реальность оказалась в тысячу раз лучше всех фантазий. Настоящий Уэда более инициативный и требовательный, и темп, который он задаёт, чуть быстрее и резче, чем Рё привык, но его заводит до трясучки. — Сюда, — Уэда опрокидывает его на постель, и то, как матрас пружинит под спиной, кажется Рё немножко смешным. А потом Уэда забирается сверху, и смех тает в горле. С ума сойти. Он куда тяжелее, чем выглядит. Ни разу не принцесса, нет: сплошные мышцы. Рё боится, что кончит просто от этого чувства — от того, как восхитительно тяжесть тела Уэды ощущается на его бёдрах. Это был бы позор. Пальцы Уэды дёргают его футболку; Рё понимает намёк и приподнимается над матрасом, позволяя себя раздеть. Футболка скользит по телу вверх, и взгляд Уэды скользит следом — оценивающий, жадный. Рё чувствует, как заливается краской, словно малолетняя девственница. Не то чтобы ему было чего смущаться: Рё знает, что прекрасно выглядит, просто… Это первый раз, когда парень смотрит на него так. И это стыдно и страшно — то, насколько Рё это нравится. Уэда раздевается тоже, но в его исполнении даже избавление от рубашки превращается в шоу. Пальцы расстёгивают пуговицы — медленно, дразняще, одну за другой, а карие глаза не отрываются от Рё, и в них горит пламя. Когда последняя преграда наконец побеждена, он плавно ведёт плечами, и рубашка соскальзывает вниз. Рё тут же тянется навстречу; его руки прикасаются к напряжённым бицепсам, крепким грудным мышцам, прессу, подрагивающему под его ладонью. Это просто безумие. Рё столько лет обзывал Уэду принцессой, но в нём нет ничего женственного. Милая причёска, пухлые губы, длинные серьги, нежная кожа — но под всем этим крепкое тело боксёра. Это мужчина: гибкий и стройный, но сильный, определённо хорошо тренированный. Он в постели с мужчиной. Рё в ужасе. И Рё ещё ни разу в жизни никого так сильно не хотел. — Если не хочешь, давай остановимся. Уэда, кажется, трактует его заминку по-своему. Взгляд у него взволнованный, и Рё эта неуверенность окрыляет — словно из-за того, что они оба нервничают, они становятся слегка ближе. Словно из-за того, что им обоим не всё равно, это превращается во что-то более значимое, чем пьяный перепих на дурацкой вечеринке. Рё накрывает его ладонь своей и тянет ниже — с груди на живот, а оттуда ещё вниз. — Я пиздец как хочу, — отвечает он, и это первый раз, когда Рё признаётся в своих наклонностях вслух. Член дёргается, подтверждая его слова, и Уэда звонко хихикает. «Красивый звук», — думает Рё. В голове вспыхивает мелодия, — просто набросок, быстрая последовательность аккордов, — которая хорошо бы с ним сочеталась. Пальцы Уэды поглаживают его член, а после слегка сжимаются, и в этот момент Рё становится совсем не до музыки. Даже через штаны это ощущается потрясающе. — Пожалуйста, — он почти скулит, как собака, изнемогая от желания. Уэда сжимает его ещё раз, и изо рта Рё вырывается череда жалких нуждающихся звуков, которые он не издавал ещё ни разу в жизни. Пожалуй, ему было бы стыдно за такое аудиальное сопровождение, если бы только не было настолько хорошо. Горячее дыхание Уэды обжигает кожу Рё, но губы не прикасаются к его телу, а ему нужно, чтобы они прикоснулись. Ему нужен Уэда, весь, целиком, прямо сейчас. — Поцелуй меня, — он просит, умоляет, разбитый и жалкий, и тот идёт на уступки: прижимается к его рту, продолжая касаться ниже, ещё и ещё, сильнее, жёстче. Рё ёрзает, и он не хочет кончать вот так, даже не сняв штаны — это какой-то позор подростковый, у него даже первый раз не настолько смешно проходил, но он уже близко, реально близко, и как же это охуенно, чёрт… Уэда вдруг останавливается, и стоны Рё тут же превращаются в поток ругательств. — Не спеши, — хихикает Уэда и мягко целует его в висок. Неожиданно нежный жест, от которого градус желания чуть сбивается, зато внутри начинает шевелиться что-то ещё: что-то новое, неясное, у чего пока ещё нет имени. — У нас есть время. Время, да. Время — это хорошо. Они целуются снова, — долго, сладко, чуть спокойнее, чем до этого, — пока пальцы Уэды избавляют их обоих от остатков одежды. Рё пытается помочь, но руки слишком дрожат, так что его хватает только на то, чтобы гладить Уэду. Всего пара минут возни, и вот они уже полностью обнажены, кожа к коже. Рё видит член Уэды, прижатый к животу. Наверное, он должен испугаться, — в конце концов, это первый раз, когда он видит член другого парня в таких обстоятельствах, — но Рё задыхается от восторга. У Уэды красивый член, и Рё хочет его. Хочет погладить его, хочет почувствовать, как он будет пульсировать под его пальцами. Хочет взять его в рот. Хочет его в себе. Рё противен себе, Рё себя ненавидит за это всё — но ему так сильно это нравится, что просто голова идёт кругом, и это не имеет никакого отношения к алкоголю. — О чём думаешь? — тихо спрашивает Уэда, чуть покачиваясь на его бёдрах. И у Рё, наверное, от похоти мозг совсем отказал, потому что он искренне отвечает: — Трахни меня. Уэда смеётся — неожиданно громко, в голос, и Рё чувствует, как на месте желания в его груди разгорается ужас. Блять, вот дерьмо. Не стоило это говорить. Он же знал, прекрасно, блять, знал, что никому нельзя такое говорить! Он выставил себя посмешищем, жалким, нуждающимся посмешищем, и теперь все узнают, что Нишикидо Рё умолял, чтобы его выебали… Это просто пиздец… — Эй, тише, — губы Уэды ласково прижимаются к его плечу, и Рё чувствует, как паника слегка затихает. — Я не смеюсь над тобой. Просто удивился. Прости, пожалуйста. — Отвали, — недовольно бурчит Рё, но очень сложно оставаться обиженным, когда шею и грудь покрывают короткими, лёгкими поцелуями. Он сдаётся почти мгновенно: притягивает Уэду выше, целует его снова, ещё раз, ещё… Это опьяняет намного сильнее, чем ром. Кажется, ему никогда не надоест. Уэда вновь отстраняется первым. Его нос касается носа Рё, и в этом есть что-то удивительно трогательное, несмотря на то, что они лежат друг на друге голышом. — С ума сойти, — шепчет он, и в голосе угадывается что-то, напоминающее восхищение. — Если бы знал, какой ты покладистый, затащил бы тебя в постель годы назад. Рё фыркает. «Годы назад», ага. Годы назад он скорее спрыгнул бы с крыши их агентства, чем признался бы, что действительно этого хочет. Сладкие губы снова накрывают его рот — а уже через секунду Рё чувствует, как член Уэды прижимается к его собственному, и тонкие пальцы обхватывают их обоих сразу, неспешно двигаясь вверх и вниз. О, блять. Пиздец. Охренеть. Рё и не думал, что обычная дрочка может ощущаться настолько хорошо. — Я не буду тебя трахать, — мягко говорит Уэда, и Рё, к своему глубочайшему стыду, разочарованно стонет прямо ему в лицо. — Не сейчас, когда кто угодно из наших коллег может тебя услышать, нет. Я приберегу это только для себя. Как следует растяну тебя… — шепчет он прямо на ухо Рё, а после прикусывает мочку, несильно, но ощутимо, — Разложу на спине, прямо как сейчас… — он проворачивает руку в запястье, и Рё почти кричит, потому что это посылает по члену какие-то невероятные ощущения. — А потом трахну. Медленно, с чувством, глядя в твоё лицо, когда ты будешь кончать. Рё выдаёт что-то среднее между «да» и «блять», а потом слово превращается в стон: высокий, громкий, и он понятия не имел, что вообще умеет так стонать. Он всегда был тихим в постели. Ему вообще казалось, что стоны — это удел порнухи. — Кончи для меня, — Уэда впивается зубами в его шею, ускоряя темп, и Рё окончательно превращается в героя фильма для взрослых, издавая отчаянные звуки один за другим. — Ну же, малыш. Сладкий, — и снова поворот запястья, — хороший, — зубы смыкаются на ключице, — послушный мальчик. Оргазм обрушивается на него, как цунами, и Рё тонет в нём, не понимая, как всплыть на поверхность и нужно ли вообще всплывать. Он выгибается навстречу Уэде и кончает, кончает, кончает бесконечно, будто из него изливается вся сперма мира. Мир белеет, и больше нет ничего: звуки стираются, краски гаснут, и есть только Рё и пальцы Уэды, всё ещё сжимающие его член. — Вау, — раздаётся голос Уэды где-то над ним. — Вау, — соглашается Рё через пару минут, когда слегка приходит в чувство. Он не знает, что тут ещё можно добавить. Хвалёный острый язык, которым он всю жизнь гордится, кажется, отключили за неуплату. Он лениво смотрит вниз, на ладонь Уэды, которая всё ещё накрывает их члены. Сперма смешалась так, что не разберёшь, где вообще чья. И они уделали простыни. И Рё это всё по-прежнему кажется до безумия горячим. Это действительно случилось. Он впервые переспал с мужчиной, и это был лучший грёбаный секс в его жизни. Хотя технически это даже не совсем секс. Просто охренеть. — Нужно как-нибудь это повторить. Голос у Уэды чертовски неуверенный, и это слегка забавный контраст в сравнении с той дерзостью, которую он демонстрировал совсем недавно. Наверное, сомневается, что Рё действительно захочет повторять. Рё и сам сомневался. Казалось, что нужно просто сделать это разочек, просто трахнуться с Уэдой, и всё, его наконец-то отпустит. И вот он трахнулся, но не отпустило вообще: хочется ещё и ещё, намного сильнее, чем хотелось до этого. Алкоголь давно выветрился, оргазм отпустил, но он не ощущает ни сожалений, ни неловкости: одно сплошное удовольствие. Рё чувствует себя счастливым. Цельным. Возможно, впервые в жизни чувствует себя настолько собой. «Повторить»? Звучит как обещание, и Рё это нравится. — Да, — шепчет он, уткнувшись носом в жёсткие волосы, обильно залитые лаком. — Я бы очень этого хотел.

10.

Этой ночью Рё снова просыпается от музыки в голове. «Просыпается», впрочем, не совсем корректное определение — он и не спит вовсе, просто валяется в постели, запертый в этом странном состоянии между сном и явью, когда в голове вспыхивает мелодия. Один аккорд. Второй. Третий. Спустя мгновение Рё сдаётся, поднимает свою жопу и ползёт к гитаре. Потому что это музыка, а музыка не может ждать. Включать свет лень, и он наигрывает на ощупь — благо, пальцы давно выучили, куда им приземляться. Звучание выходит интересное. Мелодия яркая и сильная, но не лишённая мягкости, с приятной олдскульной ноткой. Рё нравится. Если это как следует отшлифовать, должно получиться очень хорошо. — Есть кое-что, что я хочу тебе сказать, — на пробу напевает Рё, и слова удивительно хорошо ложатся на гитарную партию. Редкий случай, на самом деле. Обычно он сочиняет лирику либо сильно позднее, когда с мелодией закончено, либо намного раньше, пока звука нет даже в зачатке. Писать и музыку, и текст сразу — нетипичная для Рё история. Но текст в этот раз словно пишется сам. Фразы цепляются одна за другую, слова заполоняют его черепную коробку: про голос, зовущий его по имени, про пальцы, гладящие его волосы, про то, как хочется, чтобы этот звук и это чувство наконец исчезли. Про бацу гейм. Про слова прощания. Про невозможность вернуться назад. Рё не может притвориться, что не знает, о чём эти строки. О ком эти строки. Он слишком хорошо себя выучил, чтобы и в самом деле не догадаться, и слишком себя уважает, чтобы опускаться до самообмана. Когда-то давно Рё врал себе, да — когда был моложе, трусливее, слабее, но те времена прошли. Нынешний Рё всегда с собой честен. Даже в те моменты, когда это ему вредит. Это лирика про Тацую. Снова. Не в первый и, вероятно, не в последний раз. Рё так и не понял до конца, почему так получается. Это не его первая любовь, не самые долгие его отношения, и всё же есть что-то такое в Тацуе, что неизбежно возвращает его назад. «Узы», — хором сказали бы АкаКаме. К счастью, Рё не такой романтичный идиот. Всё проще и прозаичнее: наверное, это просто первый однополый опыт вкупе с влечением, которое он подавлял годами. Химическая реакция, помноженная на выверты его больной психики. Никакой космической связи, красной нити судьбы, непреодолимого притяжения и прочей возвышенной чуши. Это всё несерьёзно, и Рё отдаёт себе отчёт, что рано или поздно оно пройдёт. Он не планирует на этом зацикливаться. И всё же иногда бывают моменты — глупые, недостойные моменты, когда он вдруг ловит себя на мысли, что вернуться назад и попробовать ещё раз было бы здорово. Бывают ночи вроде сегодняшней, когда он скучает по Тацуе так сильно, что хочется кататься по полу и выть от боли; так сильно, что хочется нажраться в говно и написать ему, как тупой Джин пишет тупому Каме. К счастью, Рё не Джин — так что он не пишет. К счастью, Тацуя не Каме — так что он всё равно не стал бы отвечать. Иногда Рё задаёт себе вопрос: что он должен сделать, чтобы его наконец отпустило? Может, это всё потому, что они не довели историю до конца? Может, нужно было дойти до крайней точки, выжечь друг в друге всё человеческое, и тогда бесконечное «а что, если» перестало бы грызть мозг изнутри? Это тупизм, конечно. Рё прекрасно знает, «а что, если»: у него перед глазами наглядное пособие. Джин и Каме угробили на свои больные отношения десять лет, это кончилось трагедией, но они всё равно не могут перестать цепляться друг за друга, как одержимые, словно просто не способны оставить наконец друг друга в покое. Рё и Тацуя были умнее. Как только они поняли, что ничего не получается, сразу же разошлись, чтобы не мотать нервы себе и окружающим. Это было правильно. Рё знает, что они не ошиблись — но, несмотря на всю железобетонную уверенность, сомнение иногда всё же вспыхивает в его груди. Бывают дни, когда он смотрит на подушку рядом с собой и очень хочет увидеть на ней рыжие пряди — только Тацуя давно уже перекрасился, и подушка теперь другая, и квартира другая, и жизнь. Это всё лишено смысла. То, что он хочет, осталось в далёком прошлом — Рё прекрасно это знает. И всё же не может перестать хотеть. Хотя бы на пять секунд, пять мучительно долгих секунд перед тем, как он выдохнет и вышвырнет эти мысли на периферию сознания. — Я скучаю по тебе, — поёт Рё, перебирая струны, и сам над собой смеётся. Как прямолинейно. Эта часть в лирику точно не войдёт.

3.

1. Когда у тебя будет свободное время? 2. Какую кухню ты предпочитаешь? Рё отправляет e-mail и откидывает телефон на противоположный конец дивана, словно тот может его укусить. Что, в принципе, не слишком далеко от правды. Укус ответного письма, конечно, будет исключительно метафорическим, но это не значит, что он не принесёт боли. Он понятия не имеет, что творит. Это всё какой-то бесконечный тупизм: просить у Джина почту Уэды, писать ему, предлагать встретиться. Это просто не может закончиться хорошо. Они совершенно друг другу не подходят, любая попытка сблизиться заранее обречена на провал — и всё же Рё хочет попробовать. Хотя бы для того, чтобы потом ни о чём не жалеть. Телефон словно сам плывёт обратно в руки, и он с опаской открывает свой текст. Вот дерьмо, это полный провал, а не письмо. Не понятно же ни черта! Надо было потренироваться сначала, а не отправлять первое, что пришло в голову. Рё нервно почёсывает затылок и поясняет ключевое: Это Нишикидо Ещё через минуту он осознаёт, что этой ремарки может быть недостаточно, и добавляет ещё деталей: Нишикидо Рё, на случай, если ты знаешь каких-то других Нишикидо И чуть позже, чтобы исключить любые недопонимания, забивает последний гвоздь: Я зову тебя на свидание Отослав последний e-mail, он стонет и закрывает лицо ладонями. Щёки под пальцами кажутся обжигающе горячими. Дерьмо, как же это неловко… Если Уэда пошлёт его, — а так, скорее всего, оно и будет, — он сгорит на месте со стыда. …Ответ приходит ближе к ночи. Рё, психовавший весь день напролёт, к тому моменту уже слегка успокаивается. На часах почти одиннадцать, и он больше ни на что не надеется, — в конце концов, молчаливый отказ ничуть не менее отказ, чем прямое и понятное «нет», — когда экран его телефона загорается, сообщая о новом письме. 1. Свободен в четверг после восьми. 2. Я всеядный, но французская или итальянская была бы оптимальна. Привет, Нишикидо Рё. Ты забыл поздороваться, кстати. У тебя или у меня? Рё тяжело сглатывает, набирая текст в ответ. Всего парочка иероглифов, но руки так трясутся, что это занимает целую вечность. Когда он нажимает на кнопку «Отправить», ему кажется, что сердце от переизбытка эмоций просто взорвётся. Давай у меня

***

Всё проходит… Неплохо. Точно лучше, чем Рё ожидал. Он начинает готовиться ещё со вторника: вылизывает каждый угол, чтобы дом сверкал, закупает ингредиенты и вино, советуется с Пи и Джином насчёт одежды, мгновенно становясь объектом подъёбов. Нет, эти двое не знают, с кем он планирует встретиться, — Рё не настолько идиот, чтобы вываливать подобную информацию, когда ещё не понятно, что из этого выйдет, — но сам факт его усилий кажется этим дебилам невероятно смешным. Уэда, кажется, остаётся под впечатлением. Он несколько раз хвалит квартиру Рё, явно делая отсылку к той дурацкой вечеринке, положительно отзывается о пасте, — правда, отпуская шуточку о том, что рассчитывал на яд вместо соуса, — мимоходом комментирует тот факт, что Рё встречает гостей в рубашке. Будто он действительно стал бы так выряжаться просто для гостей. Тот факт, что Уэда тоже принёс с собой вино, оказывается очень кстати. Поначалу атмосфера кажется странной, но к концу второй бутылки неловкость окончательно сглаживается. Вежливая беседа о работе перетекает в шутки и подколы, на смену им приходят поцелуи — и вот они уже на кровати Рё, обнажённые, жаждущие, и Уэда наконец делает с ним именно то, что обещал в прошлый раз. Это… невероятно. Рё кричит, стонет, задыхается от удовольствия, и ему не было настолько хорошо во время секса ни разу во всей его жизни. Рё требуется всего несколько минут, чтобы кончить — но Уэда продолжает двигаться в нём, и спустя какое-то время он понимает, что снова начинает твердеть. Чёрт, он даже не подозревал, что его тело так может. — Тебе не обязательно было так стараться, — значительно позже, когда всё подходит к концу, говорит Уэда. «Тацуя, — мысленно поправляет себя Рё. — Его зовут Тацуя». Огни ночного города высвечивают его лицо красивыми острыми углами, краски неона разливаются по обнажённой коже, и это всё выглядит так потрясающе, что кажется самую малость ненастоящим. Рё хочет себя ущипнуть, но не хочет выглядеть странно. — Но я хочу стараться, — уверенно откликается он. Тацуя переводит взгляд на его лицо, и в тёплых карих глазах загорается что-то: не страсть, нет, не веселье, что-то глубокое и тёплое, оглушающее, и Рё чувствует себя так, словно вот-вот взлетит. Тацуя не говорит ничего, но его пальцы сжимают ладонь Рё, и это кажется ответом.

1.

— Тебе не мерзко быть геем? Джин смотрит на него с недоумением. Ну, Рё предполагает, что это недоумение: взгляд у Джина уже стеклянный, а у самого Рё перед глазами слегка плывёт, так что за правильную трактовку окружения он не слишком-то ручается. Сейчас он вполне может спутать пакет с собакой. Они приползли в квартиру Рё после бара — втроём, как всегда. Пи решил поиграть в разумного взрослого и сразу завалился спать, а Джин и Рё очень удачно обнаружили на кухне бутылку рома. Завтрашний Рё, вероятно, будет не слишком-то им за это благодарен, но это уже его проблемы. У сегодняшнего Рё есть более насущные заботы. Например, тот факт, что у них закончился лимон. Или вопрос, который он решился задать спустя столько лет — потому что он достаточно пьян, чтобы спросить, а Джин достаточно пьян, чтобы искренне ответить и завтра не вспоминать об этом. — Я вообще-то не гей, — сообщает Джин, и Рё громко давится. Охуеть, вот это новости. Парень, который с семнадцати встречается с другим парнем и чуть ли не свадьбу планирует, оказывается, на самом деле не гей. Что дальше? Окажется, что никакого Санты не существует? — Я, — продолжает Джин, и дебильная улыбка на его физиономии не сулит ничего хорошего, — казусексуал. Мне не нравятся мужчины и не нравятся женщины. Вообще никто не нравится, кроме Казуи. Блять. Вот Рё так и знал: Джин просто не мог ответить по-человечески, не вылив на него ведро розовых соплей. «Казусексуал» он, долбануться можно. Воистину, фантазия идиота не имеет границ. — И с чего мне должно быть мерзко? — интонация Джина становится растерянной, и Рё понимает, что тот взгляд в самом начале всё-таки был недоумением. — Вот тебе разве мерзко из-за того, кто я? Рё пожимает плечами. — Мне похер, — искренне отвечает он. Ему действительно глубоко насрать, что Джин и Каме друг друга трахают — от этого они не становятся менее друзьями или менее «нормальными». Не то чтобы Рё вообще хоть когда-то волновало, кто с кем спит. Люди — это люди, и он никогда не относился к другим предвзято просто из-за ориентации, но… — Разве всё не иначе, когда речь о тебе самом? Твоим друзьям может быть насрать, и окружающих ты можешь не осуждать за что-то подобное, но это же не значит, что ты не будешь загоняться. В глазах Джина загорается что-то, отдалённо похожее на понимание. — Ага, — тихо хмыкает он. — Тут ты прав. Продолжения не следует. Джин молча опрокидывает в рот то, что оставалось в его стакане, и наливает им обоим ещё — хотя Рё даже предыдущую порцию прикончить не успел. Физиономия у него задумчивая: в черепушке явно происходит какая-то сложная умственная работа. Рё ждёт. Поторапливать бесполезно, он знает. Джин херово формулирует мысли — если хочешь получить ответ, лучше дать ему время на сбор слов в кучу. К счастью, Рё охуеть какой терпеливый. — Мне было стрёмно. Поначалу, — наконец признаётся Джин, разглядывая стакан в своих ладонях. — Я парень, он парень, это же пиздец какой-то, да? Конечно, я знатно пересрался тогда. Пытался себя уговаривать, что это всё по-дружески, просто я слегка увлёкся и перегибаю палку. Потом начал беситься. Думал, что со мной не так? Все вокруг нормальные, так почему я урод больной? Изводил себя, изводил его, с ума сходил из-за всего этого — а потом стало похер. Между последними этапами явно потерялось какое-то переходное звено. Рё почти открывает рот, чтобы это подметить, но Джин продолжает сам. — Я его люблю, — просто говорит он. — Я парень и он парень, но что тут поделаешь? Да, наши отношения — не прогулка по цветочному полю. Это неловко, страшно, уродливо, и мир нас никогда не примет, но я его люблю, и это не изменить. А главное, что я не хочу это менять. Казу мне дороже всего на свете, я с ним счастлив, я хочу всю жизнь провести, держа его руку. Мне плевать, какого он пола. И что остальные об этом думают, тоже плевать. Это любовь, а разве любовь бывает мерзкой? — Ага, — невпопад откликается Рё, и Джин стукается о его стакан своим. Любовь, ну конечно. Он должен был догадаться. Волшебная сила, которая открывает все двери и стирает все страхи. Всё в этом мире крутится вокруг неё. Книги в его спальне, песни в его плеере, дорамы, в которых его зовут сниматься, и фильмы, крутящиеся по телеку — всё, чёрт побери, про грёбаную любовь. Её воспевают. Ради неё жертвуют собой. Из-за неё люди готовы вытерпеть всё, что угодно, и пойти за ней хоть на край света. — А если бы ты его не любил? Джин приподнимает бровь. — Ты задаёшь странные вопросы, Рё-чан. Голос у Джина игривый и лёгкий, но во взгляде ни капли веселья: он цепкий, оценивающий, словно Джин пытается прикинуть, что за шестерёнки вращаются в голове Рё и зачем ему вся эта информация. Рё ухмыляется, глядя в его лицо. Джин ни за что не догадается. — Ты даёшь бесполезные ответы, Джин-кун, — отвечает он в тон Джину. Тот лишь пожимает плечами. — Если бы я его не любил, то в чём смысл вообще? Рё смеётся в голос. И правда, в чём смысл? На что он вообще рассчитывал, спрашивая обо всей этой херне? Надеялся получить рецепт, как принять себя и зажить счастливо? Что ж, он обратился не к тому человеку. Джин со своей большой и чистой гейской любовью никогда его не поймёт. Джин явно не в курсе, каково это — постоянно проклинать себя за то, кто ты такой и чего ты хочешь. Ему определённо не знакомы отвращение и ненависть к себе, от которых выворачивает наизнанку, не знакомы рыдания после дрочки, не знакомы навязчивые мысли о смерти — не потому, что не хочется жить, а потому, что не хочется больше быть собой. И он, со своим «любовь то, любовь сё», точно понятия не имеет, как можно хотеть кого-то не из-за ебучих высоких чувств, а просто потому, что хочется. Даже если человек тебя бесит. Даже если ты его ненавидишь. А Рё ненавидит, серьёзно — потому что, если бы только не ёбаный Уэда, он бы до сих пор мог быть нормальным. Джин никогда не поймёт кого-то вроде Рё. Да он и сам себя не понимает. Если бы Рё любил Уэду, он бы смирился, правда. Если бы он любил, он бы принял всё это дерьмо внутри, забил бы на рамки и правила, послал бы нахер общественное мнение и боролся бы за своё чувство до последнего вздоха, как ёбаный Ромео. Потому что любовь не бывает мерзкой, Джин совершенно прав. Но Рё не любит. Он просто больной урод.

5.

Силуэт Тацуи, укутанный в полумрак спальни, кажется нечётким и зыбким. Мягкие размытые черты лица, чёрное облако волос, разметавшееся по подушке — всё это выглядит нереально, словно отголосок сна, который помаячит перед взглядом в первые секунды пробуждения, а после растворится без следа. Рё тянет к нему руку — проводит пальцами по лицу, ощущая тепло кожи, прикасается к подрагивающим ресницам, мягко поглаживает приоткрытые губы. Он здесь. Это реальность, Тацуя настоящий, и он здесь. Оставив короткий поцелуй на его щеке, Рё выскальзывает из-под одеяла и на ощупь движется в сторону балкона. Временами это случается: в голове рождается слишком много мыслей, разгорается слишком много чувств, которые нужно как-то утрясти и разложить по полочкам. Заснуть в подобном состоянии нереально. Обычно такими ночами он терроризирует гитару — наигрывает что-нибудь из своего или чужого, бездумно перебирает аккорды, пока всё внутри не встанет на свои места. Сегодня он ночует у Тацуи — и, пусть они уже на той опасной стадии, когда одна из гитар Рё вместе с кучей другого хлама перебралась в его дом, измываться над струнами до рассвета явно не получится. Остаётся другой, значительно менее приятный способ. Сигареты. Рё опирается локтями на перегородку из стекла и металла, чуть свешиваясь вперёд. Тацуя живёт в богатом тихом районе, где по ночам люди действительно предпочитают спать, но с этого балкона прекрасно виден другой Токио: сияющий тысячей огней, яркий и шумный. Когда-то Рё терпеть его не мог. Теперь, кажется, привык окончательно. Он вообще ко всему привык — к жизни на два города, к безумному ритму работы, к тому, что его барахло разбросано по нескольким квартирам, так, что сразу и не вспомнишь, что где находится. К Тацуе. Последнее тревожит особенно сильно. Когда-то давно, ещё до первого дебюта, Рё чертовски переживал насчёт этого парня. Тогда его тошнило от одной мысли про Уэду Тацую — слишком странного, слишком смазливого, раздражающего до одурения и заводящего примерно настолько же. Рё безумно его хотел, и это пугало до дрожи — ведь как можно хотеть другого парня, тем более если ты терпеть его не можешь? Он чувствовал себя таким грязным и омерзительным в те времена. И вот, годы спустя, он в квартире Тацуи — курит уже третью сигарету на его дурацком роскошном балконе, влюблённый с такой силой, что кажется, ничего сильнее в его жизни никогда ещё не случалось. И это тоже страшно. На самом деле, намного страшнее, чем хотеть без любви. Рё счастлив, когда Тацуя рядом — и это чувство такое оглушительное, такое подавляющее, что все его внутренности сводит от ужаса. Сейчас у них всё замечательно, но что, если что-то пойдёт не так? Что они будут делать, если в агентстве узнают про их отношения и выставят ультиматум, как Джину и Каме? Как будут действовать, если перестанут находить общий язык и начнут ссориться? Как поступят, если однажды один из них проснётся и поймёт, что чувства прошли? Рё не уверен, сможет ли это пережить. Тацуя походит на весну. Появившись в жизни Рё, он раскрасил её неизведанными красками — научил видеть цвета, о которых тот не догадывался, раскрыл в нём самом стороны, о которых Рё никогда не подозревал. Он всегда был слегка отстранённым, аккуратным в проявлении эмоций — а сейчас всё внутри него цветёт, и это прекрасно и ужасно примерно в равной степени. Он возвращается в спальню; тело тут же расслабляется, наслаждаясь ощущением тепла после холодного ночного воздуха. Тацуя всё ещё спит. Рё устраивается рядом, и тот поворачивается к нему лицом, тянется навстречу — словно пытается даже во сне быть ближе. Сердце Рё сжимается от этого неосознанного движения, от глубины привязанности, которую он испытывает к этому удивительному человеку. Он потирается носом о нос Тацуи: забавная привычка, появившаяся после того первого раза, их собственный способ выражения чувств. Ему хорошо. Чёрт возьми, как же ему хорошо. — Я так надеюсь, что мы не облажаемся, — шепчет он перед тем, как закрыть глаза.

8.

— Вы меня задолбали, — стонет Пи, закрывая лицо ладонями. — Круто, — невпечатлённо фыркает Рё. — А новости будут? Пожалуй, звучит резковато, но он сейчас действительно не в настроении выслушивать, как бедному Пи с ними тяжело. Джина полоскало, кажется, несколько часов, и всё это время только Рё удерживал его дурную голову от столкновения с унитазом. А потом, когда бедный ублюдок наконец закончил выблёвывать свои внутренности и собрался ехать к Каменаши, именно Рё его отвлекал, уговаривал и убаюкивал, пока тот наконец-то не отрубился к чертям. Пи задолбался? Прекрасно. Пусть валит отсюда нахер и найдёт себе новых, не задалбывающих друзей. От него всё равно никакой пользы. — Новости? — голос Пи так и звенит от возмущения. — Он трусливый идиот, который рушит свою жизнь, а ты поддакивающая тряпка, как тебе такие новости? И вот, опять всё заново. Рё действительно устал. — Он страдает, а я его друг, — напоминает он, словно Пи не в курсе. Хотя порой действительно начинает так казаться. — И если ты вдруг забыл, это то, что должны делать друзья. Быть на его стороне и придерживать его дурацкие волосы, пока он блюёт, а не ебать ему мозг своими представлениями о том, что он должен или не должен делать. Пи смотрит на него, чуть приподняв бровь, с этой своей классической сучьей гримасой, и Рё очень хочется по ней вмазать. «Ты этого на самом деле не хочешь», — с трудом напоминает он себе. Кулаки чешутся, конечно, но это всё-таки один из его ближайших друзей. Пьяные драки с дорогими людьми — так себе способ провести выходной. — Он большой мальчик, — говорит Рё с примирительной улыбкой, пытаясь казаться милым. — Прекращай давить на него, ладно? Просто будь рядом. Он сам разберётся, как лучше поступить. — Так, как ты разобрался? Мир вокруг становится подозрительно тихим, словно кто-то выключил фоновые звуки. — Повтори, — требует Рё в оглушительной тишине, хотя совсем не горит желанием услышать это ещё раз. — Я сказал, — медленно, с чувством произносит Пи, — он разберётся так же успешно, как ты разобрался? Сдастся на полпути, опустит руки и сбежит, а потом будет жалеть об этом целую вечность? Пиздец. Это просто пиздец. Они ни разу за минувшие годы не обсуждали его расставание с Тацуей. Рё решил, что в этом нет необходимости: это странно, неловко, и вообще какой смысл трепать языками про то, что уже случилось? К тому же он даже без занудной беседы по душам прекрасно знает, что эти двое не в восторге. Джин и Пи — главные адепты бессмертной любви, которая способна преодолеть все преграды, так что он всегда подозревал, что его считают слабаком или что-то в таком духе. И всё-таки он всё это время совершенно не понимал масштабов их неодобрения. И масштабов того, насколько они, блять, неправы. Расставание с Тацуей — одно из самых самоотверженных решений в его жизни. Рё даже вообразить не мог, что этот поступок, по-настоящему мужественный и заботливый поступок, когда-то назовут побегом и опусканием рук. — Ты не думал своей маленькой хорошенькой головкой, что изнутри оно виднее? — цедит он, чувствуя, как внутри всё трясётся от переполняющего гнева. — Что у людей, может быть, есть причины, чтобы поступать вот так? — Какие, например? — язвительно интересуется Пи. — Трусость? Нежелание прилагать усилия? Я думал своей хорошенькой головкой, в отличие от вас двоих, — он тычет пальцем сначала в Рё, а потом в безвольное тело, развалившееся на диване за его спиной, — и вы творите сплошной тупизм. Иногда мне хочется достать свой мозг из черепной коробки и вручить вам, нате, мол, пользуйтесь, я не жадный, но потом я понимаю — не приживётся ведь! У вас же одна извилина на двоих, и та идеально ровная! — Заткнись. — Правда не нравится? — спрашивает Пи с особенно гадкой ухмылкой. — Неприятно осознавать, что ты мелочный трус, который сбегает от ответственности и поджимает хвост, как только на горизонте начинают маячить проблемы? — Заткнись, по-хорошему тебя прошу, — повторяет Рё, и его голос тоже уже дрожит. — Ты жалок, — выплёвывает Пи ему в лицо. — Ты ничтожный ушлёпок, который только и может, что лажать, и не способен даже признать собственные ошибки. Совсем как Джин. Неудивительно, что ты… С отвратительным звуком кулак Рё впечатывается Пи в лицо.

11.

— Выбирай, — говорит Рё, протягивая Джину карандаш. У них очередная встреча насчёт альбома, которая в очередной раз началась с пары стаканчиков. Подвыпивший Джин пялится на корявые иероглифы, пытаясь разобрать лирику и пометить куски, которые хочет спеть — и, наблюдая за ним, Рё чувствует лёгкий укол вины. Он должен был перепечатать текст. Почерк у Рё отвратительный, вся страница в помарках и зачёркиваниях, а Джин и так не лучший чтец кандзи в мире. Жестоко было втюхивать ему эти каракули. Впрочем, если Рё правильно распознаёт выражение его лица, лирика Джину нравится. И он всё ещё постукивает пальцем под мелодию, льющуюся из колонок — мелодию, которую недавно написал Рё. Круто. Рё знал, конечно, что песня будет хороша, но всегда приятно получить подтверждение. — Есть проблемка, — говорит вдруг Джин, поднимая взгляд, и Рё слегка напрягается. Не понравилось? Он не так понял? — Я хочу спеть тут всё. Он ухмыляется, и Рё зеркалит его гримасу. Кажется, словно всё его тело наполняется облегчением, хотя он вроде бы не переживал. — Заплати мне за продюсирование, и можешь забрать её в свой альбом, — лениво предлагает он, надеясь, что звучит не слишком-то довольным. Он подозревал, конечно, что Джину зайдёт, но не думал, что настолько. — Я нищий независимый музыкант, — ноет Джин. — Иногда я не понимаю, где раздобыть денег на подгузники. Рё фыркает в ответ. — Ни одному из твоих детей уже не нужны подгузники. И думаю, твоя жена достаточно зарабатывает, чтобы решить как минимум этот вопрос. Джин принимает самый страдальческий вид, и Рё смотрит на него невпечатлённым тяжёлым взглядом. Он на эту херню не поведётся. Он тоже нищий независимый музыкант, и вообще он не планирует отдавать эту песню — получилось слишком хорошо, слишком лично, чтобы таким разбрасываться. — Ладно, — ворчит Джин, возвращаясь к листку. — Сейчас выберу, что хочу сильнее. Рё не может сдержать любопытство: придвигается ближе, наблюдает за карандашом, который скользит по строкам. Рука Джина чуть замирает на «невысказанных чувствах», спотыкается на «глупой драке», делает долгую паузу на «вещах, от которых не можешь отказаться». В конце концов он обводит следующую часть — ту, с вопросом, кто же из них двоих изменился. И ещё одну, ближе к концу — про то, как мечтает дотянуться до любимого человека, не говоря ни слова. Типичный Джин. Рё смотрит на него, — челюсти плотно сжаты, брови нахмурены, взгляд разбитый и полный тоски, — и он знает это лицо. Знает, о ком Джин думает, выбирая эти строки, хотя они с Каме теперь якобы «просто друзья». Рё, может быть, даже осудил бы его, но не то чтобы у него есть право. Какие бы слова Джин сейчас ни отметил, именно Рё их написал. Сочинил целую песню про людей, которые не умеют разговаривать и проходят друг мимо друга, и не то чтобы в его голове в тот момент был абстрактный лирический герой. Рё написал про Тацую, снова. Когда он наконец перестанет? — О ком это? Джин смотрит на него очень внимательно, пристально, словно пытается просверлить взглядом его черепную коробку и извлечь каждую мысль, хранящуюся внутри. Рё лишь ухмыляется, глядя на его потуги. Это никогда не сработает. — О вас с Каме, конечно же, — язвит он. Это недалеко от правды, на самом деле: в конце концов, песни про Тацую и Каме всегда были немного похожи. Забавно, что эта станет дуэтом. Ещё забавнее, что Рё всю свою молодость пытался на Джина не походить. Джин поджимает губы, явно недовольный, но вопросов больше не задаёт.

4.

— Я их прикончу, — рычит Тацуя, и Рё слегка вздрагивает. Они расположились на диване в квартире Рё: с вином, дурацким сопливым фильмом, который никто всё равно не собирался смотреть, тремя видами сыра и другими атрибутами уютного романтического вечера. Но, к сожалению, уют и романтика сегодня пошли нахер. Потому что Тацуя взбешён. Давно Рё не видел его настолько злым. Тацуя буквально кипит изнутри — будь он чайником, крышечка бы уже подпрыгивала. Рё прикусывает внутреннюю часть щеки, чтобы не рассмеяться от этой картинки; если он заржёт, он точно труп. — Тупые уебаны, — гневно добавляет Тацуя, и Рё угукает. Он полностью согласен с этим утверждением, да. Рё понятия не имеет, на кого Тацуя зол и в чём «тупые уебаны» провинились, но эти ушлёпки испортили ему потрясающий выходной, так что он тоже в бешенстве. За компанию. — Эй, — Рё осторожно зовёт Тацую, и тот поворачивается к нему — резко, воинственно, с пылающим взором, которым можно выжигать деревни дотла. Рё выдерживает этот жуткий взгляд, героически не содрогнувшись. — Можно мне?.. Он не заканчивает предложение — просто тянет руку навстречу, и Тацуя не пытается увернуться, когда пальцы накрывают его плечо. Хорошо. Рё проводит по нему ладонью: мягко, осторожно, медленно, словно гладит бродячую кошку, которая в любую секунду может испугаться и заехать ему когтём в глаз. Тацуя не пугается. И когти вроде бы держит при себе. И вроде бы ему даже нравится: по крайней мере, плечо под прикосновениями Рё немного расслабляется. Самую малость, но всё же. Воодушевлённый таким успехом, Рё тянется ближе — всё так же аккуратно, стараясь не делать резких движений, а потом чуть сдвигает их обоих, чтобы прижаться грудью к тёплой спине. Тацуя тихо вздыхает и чуть ёрзает на месте, но не отодвигается. — Спасибо, — он откидывает голову назад, прямо на плечо Рё, а потом обмякает в его объятиях окончательно. Рё трётся виском о висок Тацуи, без слов говоря ему «не за что». И день сегодня, конечно, просто ужасный, и настроение у Тацуи — хуже не придумаешь, но Рё всё равно по-дурацки окрылён прогрессом, которого они добились. Удивительно, что Рё понимает, когда лучше не лезть под руку, а когда можно погладить, и Тацуя будет беситься чуть меньше. Ещё удивительней, что Тацуя вообще может беситься чуть меньше просто от того, что Рё прикасается к нему. Они раскрываются друг другу, учатся понимать друг друга, и у них, чёрт побери, получается. Просто охренеть. Это началось с секса по пьяни, и Рё никогда ни на что не надеялся, потому что они такие непохожие, словно пришельцы с разных планет — но это работает. Они действительно справляются, вдвоём, Рё и Тацуя. Как пара. Рё и подумать не мог, что у них когда-нибудь что-то получится. И даже не представлял, насколько счастливым его это сделает. — Что всё-таки случилось? — уточняет он и тут же чувствует, как Тацуя в его руках снова напрягается. — Можешь не говорить, не давлю, — поспешно добавляет он, пока не грянул взрыв. — Но если хочешь высказаться, я тут. Тацуя вздыхает, очень тяжело и очень устало. — Аканиши и Каменаши случились. А, так вот оно что. В самом деле, Рё должен был догадаться. Ну, тут не поспоришь — «тупые уебаны» как они есть. — Эти сволочи, — возмущённо продолжает Тацуя, — опять угробили нашу репетицию. Каменаши весь день вёл себя как сука и изводил нас нападками, будто вся группа — его придурочный бойфренд, который опять облажался. А Аканиши просто всех игнорировал. Что ему ни скажешь — тишина, как со стеной беседовать. Рё вздыхает. Вот ведь придурки. — Они гондоны, и мне очень жаль, — мягко говорит Рё, и он совершенно искренен. Он, конечно, любит этих двух идиотов, но не в те моменты, когда они превращают жизнь его парня в кошмар. — Они разосрались насчёт свадьбы. Джин снова поднял тему, Каме снова сказал, что это идиотизм, а дальше коса на камень, как обычно. Он почти до утра выслушивал, что Джин думает по этому поводу и как сильно он заебался. Возможно, поэтому тот и молчал весь день — просто исчерпал свой лимит слов на неделю. Ну или дело всё же в похмелье. — Да мне плевать, почему они поссорились на этот раз, — резко откликается Тацуя, дёргая плечами. Мышцы под пальцами Рё напряжены донельзя, и атмосфера в комнате приближается к опасной отметке «лучше не лезть под руку», но он всё равно поглаживает тёплую кожу, надеясь хоть слегка снизить градус злости. — Я просто хочу, чтобы это перестало сказываться на работе. Пусть измываются друг над другом хоть до гробовой доски, если им так это нравится, но мы-то тут при чём? Я не нанимался их домашней боксёрской грушей. — Ты прав, конечно, — соглашается Рё. И это не потому, что он напуган или хочет угодить, а потому, что действительно так думает. Джин — один из самых ближайших его друзей, и с Каме они тоже неплохо ладят, но он не планирует становиться адвокатом дьявола. Эти двое в последнее время отравляют жизнь всем, кто их окружает. Они даже Рё успели задолбать — и он не представляет, насколько тяжело приходится их коллегам. Если честно, Рё вообще не понимает, почему Джин и Каме до сих пор не разошлись. У людей разные планы, разное понимание отношений, и вообще они полярные во всём, кроме феноменального упрямства. Каме никогда не захочет эту проклятую свадьбу, легион усыновлённых детей и двухэтажный дом с белым забором, как в американских фильмах. Джин никогда не захочет встречаться тайком до тех пор, пока из них не начнёт сыпаться песок. Зачем это всё тогда? Он спросил об этом вчера. Ответ Джина был простым и коротким: просто «я люблю его», как обычно, и всё на этом. Любовь, любовь, любовь. Ничего, кроме грёбаной любви. Неужели этого достаточно? Неужели оно действительно того стоит? — Мы такими не будем, — слова раздаются в тишине слишком резко, и Рё чуть вздрагивает от неожиданности. Тацуя в какой-то момент успел развернуться и теперь смотрит прямо на него: тяжело, взволнованно, с каким-то нездоровым блеском в глазах. — Если мы поймём, что у нас не получается, — продолжает Тацуя, и его голос звучит неестественно хрипло, — мы сразу же с этим покончим. Обещай. Он накрывает своей ладонью руку Рё и несильно её сжимает, а уже в следующее мгновение обхватывает его мизинец своим. — Обещай, — с силой повторяет Тацуя, приподнимая их соединённые пальцы. И Рё, если честно, не фанат клятв и сложных договорённостей. Он из тех, кто принимает решения по ходу действия, анализируя ситуацию здесь и сейчас — но это условие кажется разумным. Здравым. Рё убеждён, что отношения — это то, что должно приносить радость. Отношения должны быть лёгкими и комфортными, а если они перестают такими быть, значит, самое время ставить точку. Ему всегда говорили, что это инфантильный и эгоистичный взгляд на мир, что ради настоящей любви можно преодолеть всё на свете — поэтому втройне здорово, что Тацуя с ним согласен. Чудесно, что они действительно движутся в одном направлении, несмотря на то, какими разными кажутся на первый взгляд. Они ни за что не станут цепляться за «любовь», если почувствуют, что это становится нездоровым. Они никогда не превратятся в придурков, которые мотают нервы окружающим и бесконечно причиняют друг другу боль. Потрясающий договор. — Обещаю.

12.

Рё понятия не имеет, на кой хер он вообще сюда припёрся. Он никогда не любил джоннисовские тусовки: слишком шумно, не слишком весело, и вокруг как-то многовато людей, жаждущих повыбивать ему зубы. Рё даже по молодости был слишком стар для всего этого дерьма — а теперь и подавно. Сегодня его впервые за долгое время ждал спокойный вечер перед телеком, но Джин чуть ли не на коленях ползал, умоляя «составить компанию» на идиотской рождественской вечеринке. Рё согласился, как последняя тряпка, и что он получил? Дерьмовые коктейли, ещё более дерьмовую музыку на фоне и максимально дерьмовую атмосферу, потому что он в одном помещении с бывшими одногруппниками сразу из двух проектов (привет, остатки NEWS и Kanjani8), бывшим лучшим другом, который с ним не разговаривает (привет, Пи) и бывшим парнем, который даже не смотрит в его сторону (привет, Тацуя). Ах да, вишенка на торте: Джин, который его зачем-то сюда притащил, в итоге весь вечер воркует с Каме. «Мы просто друзья, ничего такого, честное слово, Рё». Да нахер бы вас всех. И зачем Рё только согласился с ним идти? Чтобы пожрать и прибухнуть за чужой счёт? Что ж, это было не самое взвешенное решение. Никакая халява не стоит таких жертв. — Привет, Нишикидо. О. Вспомнишь солнышко, вот и лучик. Тацуя стоит напротив, облокотившись на барную стойку, — глаза сияют, щёки раскраснелись от алкоголя, длинная серьга блестит в полумраке, — и улыбается такой яркой улыбкой, что ей спокойно можно весь Токио осветить. Красиво. Рё даже подвисает ненадолго: сто лет не видел у него такого выражения лица. Обычно Тацуя усердно делает вид, что Рё — это какой-то особенно засранный мусорный бак, который видеть-то лишний раз не хочется, не то что улыбаться ему. Сердце дёргается в груди — и он, пожалуй, уже достаточно пьян, чтобы хотя бы самому себе признаться, что дело не в тахикардии. Совсем, блять, не в ней. «Нишикидо», — доходит до него секунду спустя, и тихий восторг сменяется разочарованием. Опять грёбаная фамилия. Какого чёрта, ну? Ладно, допустим, они расстались — ну не срослось, не сошлись характерами, всякое случается. Но неужели нельзя хотя бы общаться друг с другом по-человечески? Неужели он был настолько херовым, что не заслужил даже «Рё»? — Привет, Тацуя, — ехидно откликается он, с удовольствием подмечая, как тот вздрагивает от звука собственного имени. Недовольство, недоумение, смущение — столько всего разом отражается на этом красивом лице. К сожалению, длится эта вспышка недолго: всего мгновение, и вместо яркого потока эмоций перед Рё снова непроницаемая стена. — Я послушал твой новый альбом, — голос у Тацуи вежливый, и улыбка до дрожи вежливая тоже, словно они сейчас на какой-нибудь официальной встрече, а не собрались побухать в компании людей, с которыми росли бок о бок. Всё ещё отлично очерчивает границы, уж этого не отнимешь. «Альбом», — недоверчиво повторяет Рё про себя. Ничего себе, это разговор про музыку? Исторический момент! Они не обсуждали творчество друг друга даже в те дни, когда уже практически жили вместе. «Неловко», — как-то раз сказал Тацуя. Зато теперь, видимо, в самый раз. — Мне понравилось, — добавляет он безразличным тоном, который сразу же выражает всю глубину его восхищения. «Понравилось», как же. — Half Down в новой аранжировке здорово звучит. Всё внутри Рё застывает, словно каждая клеточка тела замёрзла к чертям. Half Down, да? Это где «если бы мы могли простить друг другу маленькую ложь, эгоизм и обиды, интересно, ты всё ещё смеялся бы рядом со мной»? В которой ещё была строка: «Как бы я ни сожалел об этом, я не могу вернуться во вчерашний день»? Та самая Half Down, которую Рё писал, изнывая от тоски после их расставания? Жестоко. Не то чтобы они разошлись лучшими друзьями, не имея друг к другу претензий — но даже так, это слишком жестоко. Настолько, что уже чересчур. — Она о тебе. Рё не знает, чего он ждёт, когда произносит эти слова. Извинений? Сожалений? Чего-то в таком ключе? Впрочем, Тацуя никогда не любил играть по его правилам. Вместо «прости, перегнул» он получает ещё одну улыбку: очаровательную, немного детскую, ту самую, от которой годами ревел весь Tokyo Dome. Ту самую, про которую Рё писал снова и снова. — Я знаю, — легко говорит Тацуя, и Рё чувствует себя идиотом. Ну конечно же, блять, он знает. Разве он мог не знать? Разве он идиот? Рё столько всего про него написал за эти годы: кое-что ещё до начала их отношений, что-то — пока они встречались, очень многое — когда разошлись. И Тацуя, Рё знает, писал про него тоже. Он не мог не знать, не мог не слышать нежное «время, которое я провожу с тобой, бежит со скоростью света» и отчаянное «я никогда больше не испытаю такой любви». И всё же, сколько бы песен ни было написано, они так и не поговорили об этом. Ни разу. Не обсуждали музыку, не обсуждали чувства; что они обсуждали тогда? Они разговаривали друг с другом вообще? Рё смотрит на Тацую, и ему отчаянно хочется сказать хоть что-нибудь — что угодно, лишь бы эта равнодушная маска наконец сломалась. Только в голове пусто. Что тут скажешь, в конце-то концов? Помнишь Code? Я придумал текст, пытаясь рассказать тебе обо всём, что чувствую. И той ночью, когда я писал Konosekainisayonara, в голове было только твоё лицо. А Batsu Game — ты слушал её вообще? Понравилось? Ну, думаю, ты понял по лирике, про кого и для кого она. А, так ты знал всё это? Ну конечно, ты знал. Я так и подумал. Смешно. В этот раз даже дом похвалить не получится, потому что это чужой дом. Рё пялится на Тацую, как последний идиот, и всё ещё пытается найти в своей бесполезной черепной коробке хоть одно грёбаное слово, но тот любезно избавляет его от мук коммуникации: склоняет голову в вежливом поклоне, разворачивается на каблуках и молча уходит прочь. Как всегда. Тацуя снова уходит, а Рё снова смотрит ему в спину, как полный придурок, и даже не пытается ничего с этим сделать. Красивая спина, кстати. Рё скучает по ней. Рё по всему Тацуе пиздец как скучает. Музыка всё ещё дерьмовая, атмосфера — просто жесть, и коктейль в его стакане совершенно омерзительный, но Рё всё равно допивает его залпом, каким-то невероятным чудом не облив рубашку. С него хватит. Рё валит домой.

6.

— Это не работает, да? Рё морщится от боли, произнося эти слова: горло ужасно саднит. Неудивительно. Можно считать чудом, что он вообще ещё способен издавать хоть какие-то звуки. — Похоже на то, — бесцветно откликается Тацуя. Краски заката растекаются по его обнажённой спине, как по холсту — плечи купаются в сирени, острые лопатки высвечены розовым, на пояснице разгорается алое пламя. Красиво. Рё так одиноко на это смотреть. Хочется потянуться навстречу и прикоснуться ладонью к тёплой коже. Хочется одеться, выйти за порог и никогда больше не возвращаться. Рё понятия не имеет, чего ему хочется, и его это заебало до смерти. Он даже не может вспомнить, из-за чего всё началось на этот раз. Тацуя сказал что-то не то, Рё огрызнулся в ответ, слово за слово — и вот они уже стоят друг напротив друга с рожами, перекошенными от ярости, и орут до сорванных связок. А ещё чуть позже вытрахивают друг из друга душу, словно безмозглые звери, у которых злость и возбуждение — это примерно одинаковые импульсы. Впрочем, зачем наговаривать на зверей? Ни одно животное не станет себя так вести. Гнев растаял вместе с оргазмом, и теперь Рё понятия не имеет, почему он вообще так сильно взбесился. Причина наверняка ведь была пустячная. Неужели нельзя было заткнуть свой грёбаный рот? Ну хотя бы одному из них! Ну хоть разочек! Ни злости, ни удовольствия — ничего не осталось, кроме отвращения к себе и липкого страха. Потому что это больше не работает. Они больше не работают. — Что мы будем делать? — тихо спрашивает Рё, не особо нуждаясь в ответе. — Ты знаешь, что мы будем делать. Конечно, он знает. Именно на случай такой вот херни они с Тацуей и заключили договор. Как там было? «Если поймём, что не получается, тут же с этим покончим»? Они и так уже затянули, пожалуй. Обещанное «тут же» растянулось на месяцы. — Не хочу. Рё сам удивляется звучанию своего голоса — и не потому, что тот осипший, а потому, что совсем не планировал произносить это вслух. Тацуя разворачивается к нему молниеносно. В ледяном взгляде сверкают злые искры, и выражение лица у него совершенно жуткое, и Рё надо бы пересраться, наверное — но вместо страха он ощущает вспышку удовлетворения, потому что это первый раз за весь вечер, когда Тацуя смотрит ему в глаза. Какого чёрта вообще? В какой момент они превратились вот в это? Всё же было так хорошо. — Ты обещал, — с нажимом произносит Тацуя, и Рё морщится. Он в курсе, спасибо. Не зря ему никогда не нравились все эти дурацкие приколы с договорённостями. Время проходит, обстоятельства и взгляды меняются, а своё «обещаю» назад уже вроде как не заберёшь. Но что, если хочется забрать? Что, если твоё обещание — дерьмо тупое, и исполнять его нет никакого желания? — Знаю, что обещал, — он почти шепчет, и горло болит ужасно, но в груди болит ещё сильнее. — Но я не хочу расставаться с тобой. Серьёзно, не хочу, и всё тут. Тацуя поднимает ладонь, и Рё твёрдо убеждён, что сейчас ему отвесят пощёчину. Спустя мгновение пальцы действительно опускаются на его щёку, но это совсем не походит на удар: прикосновение неожиданно мягкое, почти ласковое. Когда в последний раз Тацуя так нежно трогал его? — А я, можно подумать, от этого в восторге. Голос у Тацуи вроде бы тоже мягкий и ласковый, но печали в нём всё-таки больше. Когда-то Рё мог прижать его к себе, чтобы гнев и грусть стали чуточку меньше. Но что делать теперь, когда главная причина негативных чувств — он сам? — Думаешь, мне не больно? Думаешь, я хочу? Но мы ведь оба понимаем, что по-другому нельзя. Это правда больше не работает. Ты же видишь, что с каждым днём мы делаем только хуже. Рё хотел бы ответить, мол, «нет, ничего подобного» — но Тацуя прав. Всё ужасно и становится лишь ужаснее. Они пробовали искать компромиссы, обсуждать свои чувства и прочее подобное взрослое взвешенное дерьмо, только это не помогает ни капли. Как бы они ни пытались «договариваться» и «вести себя как адекватные люди», в итоге всё перерастает в срачи — потому что у Рё острый язык, а Тацуя чувствительная истеричка, а потом они меняются ролями. Тацуя прав, чёрт бы его подрал — и это так, блять, бесит. — Неужели нет другого выхода? Рё ненавидит то, как жалобно звучит его голос. Ненавидит, что чувствует себя таким слабым и нуждающимся, что цепляется за человека, который без колебаний готов оставить его в прошлом — и что не может перестать цепляться, даже если понимает, что это необходимо. Рё годами себя настолько сильно не ненавидел. — Ты же знаешь, что нет, — мягко отвечает Тацуя, поглаживая его скулу. — Именно поэтому мы и заключили тот договор. Потому что это единственное, что мы можем сделать друг для друга. Блядский договор. Рё, который его заключал, был моложе и наивнее. Рё, который его заключал, был убеждён, что его никогда не придётся приводить в действие — потому что всё шло потрясающе и он верил, что так и будет продолжаться. Тот Рё думал, что они с Тацуей со всем справятся — что они так и будут обсуждать друг с другом вслух все свои опасения и желания, что они будут умнее и лучше, чем чёртовы Каме и Джин. Тот Рё надеялся, что их отношения будут работать, пока обоим это интересно, а когда интерес пропадёт, они спокойно разойдутся в разные стороны. Это был великолепный план. Надёжный, как швейцарские часы. Только вот Рё, который давал то проклятое обещание, не учёл один крошечный нюанс. Он не знал, что полюбит Тацую настолько сильно, что одна только мысль о расставании с ним разобьёт его грёбаное сердце. — Давай поставим точку, Рё, — предлагает Тацуя, и от того, насколько нежно звучит его голос, всё внутри сводит судорогой. — Сейчас. Пока мы ещё чувствуем друг к другу хоть что-то, кроме желания ломать носы и психику. Я не хочу остаться в твоей памяти невыносимой мразью, на которую ты потратил лучшие годы. Не хочу, чтобы ты возненавидел меня. — Я не… — начинает было Рё, но прерывается на полуслове. Он не знает, как это закончить, и не уверен, нужно ли заканчивать вообще. — Ты «не» что? — усмешка на лице Тацуи вымученная, совсем невесёлая. — Не возненавидишь меня? А ты можешь быть в этом уверен? Я вот не уверен за себя, например. И знаешь, я совершенно не хочу тебя ненавидеть. Они лежат напротив, их носы почти соприкасаются — и Рё невольно вспоминает тот самый первый раз, на этой идиотской вечеринке, когда Тацуя сделал так впервые. Раньше Рё считал это очень милым и трогательным типом взаимодействия. Когда подобное происходило в последний раз? — Я люблю тебя, — почти неслышно говорит Тацуя, и в этот момент всё внутри Рё ломается на тысячу осколков. Это впервые. Они встречались несколько лет, писали друг про друга музыку, в какой-то момент даже почти съехались, но ни разу не произносили эти слова вслух. — Я никогда ещё никого так не любил, но я не могу больше. И если я хотя бы слегка тебя ещё понимаю, у тебя тоже больше не осталось сил. Давай перестанем издеваться друг над другом? Рё прикрывает глаза, не в силах больше смотреть на его лицо. Под веками жжёт так сильно, что кажется, его глаза сейчас воспламенятся от непролитых слёз. Он не хочет соглашаться. Он хочет кричать «нет, нет, ни за что на свете», пока голос не пропадёт окончательно, но прекрасно понимает, что это не выход. Тацуя не предлагает ему выбор — он ставит перед фактом, и от решения Рё ничего уже не зависит. И к тому же он прав. Это действительно всё, что они могут сделать. — Я уйду утром, — бессильным шёпотом соглашается он. — Спасибо. Тацуя выдыхает с явным облегчением, и к горлу Рё подкатывает ком. Как же горько, что он благодарит за такое. Как же больно, что ему становится легче и спокойнее от того, что уже через несколько часов Рё исчезнет из его жизни навсегда. Это действительно было неизбежно? Они были обречены с самого начала? Неужели в самом деле нельзя было ничего исправить? Пальцы Тацуи, которые бездумно поглаживали его щёку и челюсть, приходят в движение: сначала осторожно спускаются на шею, после пробегают по плечу, а в конце замирают на спине, где-то в районе лопатки. Рё смотрит на него, пытаясь понять, в чём дело, и замечает слёзы, переливающиеся на красивом печальном лице. — А сейчас можешь меня обнять? Пожалуйста? Он выполняет просьбу тут же: порывисто сгребает Тацую в охапку, сжимает так сильно, что самому становится больно. Жёсткие рыжие пряди щекочут щёку. Тепло его кожи, запах его тела, его дрожащее дыхание, опаляющее шею, его слёзы, льющиеся на плечо — всего этого в какой-то момент становится так много, что Рё больше не может сопротивляться. Он зарывается в волосы Тацуи лицом и отпускает себя — перестаёт сдерживаться и пытаться выглядеть круто, позволяет себе проплакаться в его присутствии. В первый и в последний раз.

13.

— Он кажется счастливым, — восторженно говорит Пи. — Они оба. «Они оба» как раз шутливо переругиваются с Тагучи: тот припёр в качестве подарка на новоселье совершенно предсказуемую статуэтку красной черепахи, и АкаКаме дружно возмущаются его отсутствием фантазии и чувства прекрасного. Рё неопределённо хмыкает в свой коктейль. Кажутся, пожалуй. И то, что Пи разве что радугой не блюёт, глядя на них, вполне понятно: в конце концов, его любимый сериал, за которым тот следил двадцать пять грёбаных лет, наконец закончился хэппи-эндом. Рё, наверное, тоже должен радоваться. Его лучший друг воссоединился с любовью всей своей жизни и сияет, как рождественская ёлка в центре Токио, а самому Рё больше не придётся слушать его пьяное нытьё. Здорово же, ну? Но действительно ли это конец? Рё не такой легковерный романтик, как все его придурочные друзья. Он прекрасно помнит, чем это кончилось в прошлый раз. У Джина и Каме не получалось: они стремились к разным вещам, постоянно срались, задевали и ранили друг друга с завидной регулярностью. Они не умели разговаривать о проблемах, находить какие-то компромиссы. Даже то, как АкаКаме разбежались, было наглядным примером их несостоятельности: каждый пытался принимать решения за другого, полностью игнорируя мнение и потребности партнёра, и вышло то, что вышло. Что изменилось за эти годы? Надолго ли это всё вообще? Или они лишь разобьют друг друга окончательно, а потом не смогут вернуться даже к стадии «мы просто друзья»? Чёрт. Иногда Рё ненавидит быть таким разумным. Отдельно раздражает, что на этом празднике жизни его братан по страданиям совершенно счастлив и полностью занят своим бойфрендом, а ему приходится зависать с Пи. Это не то чтобы очень комфортно. Нет, они разговаривают друг с другом, и иногда беседы выходят даже почти приятными, но Рё всё ещё чувствует напряжение. Они так и не обсудили тот инцидент с дракой. Кажется несколько странным возвращаться к нему спустя столько лет, и всё же Рё чувствует, что это необходимо. Он должен извиниться за то, что почти сломал придурку нос. Ещё лучше будет, если придурок извинится за тонну говна, которую тогда на него вылил. Совершенно неоправданного, кстати, говна. Да, Рё — злопамятная тварь. Он никогда этого не отрицал. Если бы речь шла только о нём, он давно бы инициировал этот неприятный диалог и, возможно, даже вмазал бы Пи ещё разочек — но, к его большому сожалению, в уравнении присутствует Джин. Дурацкий наивный Джин, который до усрачки рад тому, как все со всеми помирились и тусуются вместе, словно в старые добрые времена. Его лучший друг Джин. Рё не планирует рушить идеальную счастливую жизнь этого идиота, так что потерпит. В конце концов, за минувшие годы он отменно научился терпеть. — О, Уэда всё-таки пришёл. Голова Рё поворачивается к двери быстрее, чем он успевает осознать, что вообще творит. Пи рядом гаденько хихикает, и он планирует уже как-нибудь по-особенному жёстко огрызнуться, чтобы пресечь тупые шуточки на корню, но в следующее мгновение замечает Тацую. Огрызаться больше не хочется. Он снова отрастил волосы. И, кажется, недавно покрасился. Рыжевато-каштановые пряди мягкими волнами спадают на его лицо; тёплые раскосые глаза привычно подведены, на губах розовый блеск, который невольно притягивает взгляд. Объёмная белая рубашка, явно на несколько размеров больше нужного, придаёт фигуре обманчивую хрупкость. На запястьях поблёскивают браслеты, длинная серьга переливается золотом и покачивается при каждом движении. Как же красиво. Тацуя выглядит даже лучше, чем в предебютные времена, когда Рё впервые захотел его и проклинал себя за это. Лучше, чем на глупой вечеринке в 2005 году, когда они переспали по пьяни. Лучше, чем в тот далёкий зимний день пятнадцать лет назад, когда их пути разошлись навсегда. Всё внутри Рё сходит с ума — сердце заходится бешеным стуком, лёгкие сжимаются, отказываясь пропускать воздух, в желудке покалывает и дрожит. Чёрт возьми. — Не хочешь подойти поздороваться? — якобы невинно интересуется Пи, и Рё бросает на него мрачный тяжёлый взгляд. — Не хочешь наконец перестать совать свой нос в чужие отношения? Пи ухмыляется в ответ, этой своей коронной паскудной усмешкой, которая вызывает острое желание всё же погладить его по лицу кулаком. — А кто говорил про отношения? Рё фыркает, осушает свой стакан залпом и идёт в сторону импровизированного бара, чтобы взять себе что-нибудь ещё. Если ему придётся терпеть эту ехидную рожу с его подъёбами весь вечер, он собирается хотя бы налакаться как следует.

***

Рё выходит на балкон спустя пару часов, и у него даже нет с собой сигарет. Зато коктейля сразу два, и дайкири предназначается не ему. — Всё-таки нашёл в себе силы тусоваться с ними за пределами работы? Тацуя оборачивается на звук его голоса, явно пойманный врасплох, но удивление на его лице быстро сменяется осторожной улыбкой. — Ага, — признаёт он неожиданно мягким тоном, принимая бокал из рук Рё. — Это стало проще, когда эпоха любовных разборок на репетициях подошла к концу. К тому же они всё-таки не чужие люди. С Каме я столько лет бок о бок провёл, что он уже почти как брат. И Баканиши, как бы он ни бесил временами, по-своему дорог мне тоже. «Не чужие люди», — повторяет Рё мысленно. В груди что-то сжимается. — Кстати, привет, Нишикидо. Годы идут, а ты всё ещё не научился здороваться. В тёплых глазах мелькает знакомая озорная искра, сдержанная улыбка становится более открытой, лукавой. Эта реплика явно не подразумевает негатива — просто небольшая шутка, приглашение к лёгкому обмену подколками. Первый шаг к адекватному взаимодействию спустя все эти годы. Будь Рё умнее, он бы ухватился за этот шанс обеими руками: ответил бы что-нибудь забавное, заставил бы его рассмеяться, завязал бы лёгкую приятную беседу, растапливая намёрзший между ними лёд. К сожалению, Рё идиот. — «Нишикидо», — повторяет он и чуть морщится от того, насколько горько звучит голос. Тацуя слегка приподнимает бровь, явно недоумевая, что происходит. О, Рё с удовольствием пояснит! — Каждый раз, снова и снова. «Нишикидо то», «Нишикидо сё». Ты забыл, как звучит моё имя? Мне нужно его напомнить или что? Он наклоняется чуть ближе, и Тацуя мгновенно выстраивает стену. Улыбка растворяется, словно её и не было; тёплые глаза, так похожие на топлёный шоколад, словно покрываются коркой льда. — У меня нет причин звать тебя по имени, — равнодушно произносит он. Голос Тацуи тихий и спокойный, но эти слова звучат оглушительно громко. Мир вокруг словно заволакивает белой дымкой. Затухают огни ночного города, исчезает шум проезжающих мимо машин — не остаётся ничего, кроме Рё и человека, который в очередной раз превращает его сердце в кровавое месиво. Всё внутри Рё дребезжит от обиды, гнева, отчаяния. Ему больно до одурения — так невыносимо, что кажется, ещё секунда этой боли, и он просто умрёт на месте. И в этот момент его срывает с катушек окончательно. Он хватает Тацую за его дурацкую огромную рубашку, сжимает ткань в своём кулаке и тянет на себя, заставляя приблизиться. Не будь стакана с коктейлем, он бы с удовольствием использовал обе руки — вцепился бы пальцами в плечи, потряс бы как следует, пока мозг и сердце Тацуи не встали бы на место. — Так пускай, блять, эти причины появятся! — рычит он прямо в красивое холодное лицо, и в этом звуке нет ничего, кроме разочарования и тоски. Тацуя не реагирует. На его лице не дёргается ни одна мышца, он не пытается вырваться из хватки — словно Рё не заслуживает даже сопротивления, словно всё, что бы он ни делал, никак не способно задеть, не может вызвать ни единой эмоции. — Что ты несёшь? — голос у него всё ещё чертовски ровный, настолько, что Рё хочется то ли заорать во весь голос, то ли разрыдаться. Он действительно не понимает? Что тут вообще можно не понять? — Я скучаю по тебе, — обречённо выдыхает Рё. — Я так, блять, по тебе скучаю. Всего одна фраза, и впервые за все эти годы ледяная маска наконец разлетается на части. Сначала из-за безразличного фасада проглядывают хмуро сведённые брови, после — дезориентированный взгляд, а потом ладонь Тацуи с размаху бьёт Рё по руке, заставляя его разжать пальцы. Он отступает назад — на шаг, второй, третий, пока не упирается спиной в металлические прутья балкона. От снежной королевы не осталось и следа. Тацуя выглядит взбешённым, потерянным, уязвимым, печальным — каким угодно, но только не холодным. Тацуя выглядит собой. Не вежливой подделкой, ведущей светские разговоры ни о чём, не дружелюбным другом друзей, нет — он выглядит парнем, который забрасывал на Рё ноги во время просмотра фильмов и прилипал к нему со спины, как осьминог, пока тот готовил ужин. Парнем, который плакал в его объятиях и шептал слова о любви перед тем, как они по глупости поставили друг на друге крест. — Ты спятил? — возмущённо шипит он, глядя на Рё широко распахнутыми, слегка безумными глазами. — Насмотрелся на этих придурков и тоже потянуло вспомнить молодость? Рё кривится в ответ: и предположение, и выбор терминологии ему совсем не по нраву. Нет уж. Придурочные АкаКаме — последнее, что могло бы его вдохновить. — Я всегда по тебе скучал, — парирует он, делая небольшой осторожный шаг навстречу. — Ты бы знал, если бы слушал. Он сейчас про музыку, конечно. После их расставания Рё написал про Тацую так много всего, что самому смешно становится. Нет, ему охренеть как далеко до уровня Джина, который заламывал руки чуть ли не в каждом треке — и всё же бесконечное нытьё о том, как ему не хватает этого человека, как он ненавидит тот факт, что не может выбросить его из головы, и всё же думает о нём, кочует у него из альбома в альбом. В его лирике ни разу так и не прозвучало «я скучаю», но это подразумевалось в каждой грёбаной строке. — Я слушаю. Признание Тацуи, тихое и осторожное, звучит как удар под дых. Рё приближается ещё немного, и он даже не пытается отстраниться; ни в позе, ни во взгляде уже не чувствуется воинственности, только бесконечные усталость и печаль. — Я всегда слушал, но ты же понимаешь, что это не взаправду, да? Это просто ностальгия по беззаботному прошлому, и… — Оно не было беззаботным, — перебивает Рё, останавливаясь напротив. В руке давно уже нет стакана с коктейлем, и сейчас можно было бы всё-таки схватить Тацую за плечи, чтобы потрясти его и привести в чувство, но он больше не хочет быть грубым. — Мы не всегда находили точки соприкосновения, мы ссорились, орали друг на друга, даже дрались ближе к концу. Я помню. Я никогда не забывал, почему мы расстались, но… Рё замолкает ненадолго, проклиная себя за этот идиотизм. Они много лет назад расставили всё по местам, больше говорить не о чём — и всё равно, всё равно он не может заставить себя заткнуться. — Но это не значит, что я не могу скучать. И не значит, что я не могу хотеть попробовать ещё один грёбаный раз. Тацуя прикрывает лицо руками; на мгновение Рё хочет потянуть его ладони на себя, прижаться к ним губами, расцеловать каждый палец — но он прекрасно помнит, что у него больше нет такого права. Давно уже нет. Бокал Тацуи тоже стоит где-то поодаль, и в голове мелькает неуместная мысль: «Интересно, он успел хотя бы попробовать?» Парень на разливе нахваливал свой дайкири почти полчаса. Обидно получится, если проклятый коктейль даже не был отпит. И только потом он замечает, что у Тацуи слегка подрагивают пальцы. — Ты плачешь, — недоверчиво произносит Рё; голос звучит хрипло, будто он откатал трёхмесячные гастроли без единого выходного. — Ты… Ты тоже это чувствуешь, да? Он прикасается к ладони Тацуи, и тот грубо отталкивает его руку. Подводка слегка размазалась, в уголках покрасневших лисьих глаз поблёскивают слёзы — и всё же его взгляд впивается в Рё с такой силой, что становится почти физически больно. Рё замирает на месте, даже толком не дыша, и ожидает… чего-то. Крика, может быть. Удара по лицу. Поцелуя. Тацуя, как всегда, отказывается играть по его правилам: вместо этого всего он лишь слабо усмехается и похлопывает Рё по плечу. Небрежный, невинный, почти что дружеский жест. — Чувствовал когда-то, — признаёт он легко и спокойно, словно речь не о годах сожалений, гниющих где-то за рёбрами. — Это изводило меня постоянно, но какая разница? Даже если я скучал по тебе, как сумасшедший, я не забыл, почему это не работало и никогда не будет работать. Тацуя дарит ему ещё одну улыбку — нежную, очаровательную, неожиданно искреннюю; ту самую улыбку, которую Рё так и не смог забыть, как сильно бы ни старался. — Это пройдёт, Рё, — обещает он, и от того, что в этот раз он всё же использует имя, эти слова бьют в сотню раз сильнее. — У меня прошло.

***

Когда Рё выходит из жилого комплекса Джина и Каме, уже сильно за полночь. Разумно было бы вызвать себе такси, — путь неблизкий, он нетрезвый, на улице темно, — но после недавнего диалога хочется хотя бы слегка проветрить голову. Так он и поступает. Рё медленно бредёт по ночному городу — по безлюдным паркам, по узким тихим улочкам, которые освещены лишь редкими вывесками и приглушённым светом фонарей. Совсем не похоже на типичный никогда не спящий Токио. И, если честно, он даже не уверен, в той ли стороне его дом, но сейчас это не имеет никакого значения. «Это пройдёт», — сказал Тацуя напоследок, и Рё прекрасно знает, что это правда. Он и сам себе постоянно это говорит. Все чувства конечны, и его ностальгическая любовь тоже когда-то исчезнет без следа — но когда это наконец случится? Как долго ему ещё ждать? Дождётся ли он вообще когда-нибудь? Чёрт возьми, он так устал. Он идёт, толком не разбирая дороги, бесконечно прокручивая сегодняшнюю встречу и все предыдущие годы в своей тупой голове. Если бы он извинился в тот раз, всё было бы иначе? Если бы он заставил себя заткнуться в этой ситуации, итог был бы другим? Если бы сейчас он ограничился весёлым дружеским разговором, Тацуя со временем подпустил бы его ближе? Если бы… Сплошные «если бы», и ни одного грёбаного ответа. Окончательно выбившись из сил, Рё падает на ближайшую скамейку. Деревянные доски приятно холодят спину, слегка возвращая его в чувство. Только теперь, наконец остановившись, он замечает, как сильно с непривычки болят ноги. Он не уверен, как долго шёл и где находится — и, если честно, ему плевать. Полная жёлтая луна, непривычно огромная, висит прямо над ним. Рё смотрит на неё, толком не видя; вместо беззвёздного неба перед его взором рыжие волосы на соседней подушке, гибкое тело в его объятиях, совместное мытьё посуды, перетекающее в пенную битву, мягкое прикосновение к его кончику носа. Рё вспоминает, как звучал голос, зовущий его по имени, как ощущались пальцы, запутавшиеся в его волосах — и нет, он ни капельки не хочет, чтобы эти чувства исчезли из памяти. Он просто хочет всё это вернуть. С момента их расставания прошло пятнадцать долгих лет — и всё же, сколько бы времени ни утекало сквозь пальцы, сколько бы новых людей ни появлялось в жизни, что-то особенное в Тацуе неизбежно возвращает его назад. Он не был первой любовью Рё, и это даже не самые долгие его отношения — но, пожалуй, он готов хотя бы самому себе признаться, что дело вовсе не в гормонах и вывертах его психики. Просто это самое сильное чувство в его жизни, и всё. — Я скучаю по тебе, — напевает Рё и сам над собой смеётся. Как прямолинейно. Пожалуй, стоит включить это в следующий трек.