Consuming

      Шелест. Едва слышный, как дыхание в сонной тишине спальни. Белая простыня смялась под натиском его ладоней. Тихий скрип — под весом прогнулись пружины матраса.       Неторопливые, цепкие пальцы пробирались под одеяло. Он погрузился с головой, тонул в одурманивающем личном пространстве, предаваясь трепету чужого запаха и вожделению от близости.       Уже там, с благоговением он изучал всё то, что до недавнего было недоступно. Кожа, в отличие от её владельца, встречала теплом — слишком живым, слишком настоящим. Она мелко дрожала под пальцами, скрывая внутри тихую, ритмичную жизнь, к которой он не имел права прикасаться. Но прикасался.       Не сама кожа была важна. Она лишь выступала очередной границей между ним и тем, что привлекало по-настоящему: едва уловимую пульсацию сосудов, влажный жар крови, слабое сопротивление мышц глубже, и мерное биение сердца…       Он вторгся сюда не для того, чтобы отнять всё это. Не затем, чтобы пролить кровь. У него было слишком мало времени, чтобы отказать себе в одной порочной шалости.       Он выдохнул, прикоснувшись и проведя языком по верхнему ряду зубов в предвкушении. Рано. Слишком рано. Впереди целая ночь.       Пальцы вжались в щиколотку — сдержанно. Ровно настолько, чтобы почувствовать под тонкой кожей узкую тёплую нить вены. Он уловил этот след, воспринял как приглашение и последовал выше. Невесомо, почти воодушевлённо.       Подрагивающие от возбуждения пальцы, проделавшие путь от ступней до колен и обратно, обвили сначала одну лодыжку, затем другую. Ладони скользнули вверх, перехватили под коленями и, действуя осторожно, дабы не потревожить сон, мягко развели безвольные ноги.       Ответом стало лёгкое напряжение кожи, а с внутренней стороны бедра проступила та самая солоноватая капля, которую он позже жадно соберёт — смутная реакция тела, что в забытье словно уже чувствовало чужое присутствие.       Пока длился сон Домовладельца, Бледный маньяк пользовался всей милостью сполна.       Он стал картографом, изучающим телесные рельефы нежной и чуткой ощупью. Его руки, губы, зубы, язык — всё пускалось в ход с лихорадочной находчивостью. Он оставлял на коже едва заметные царапины-пунктиры, ориентиры для будущих маршрутов. Он отмечал новые территории осторожными поцелуями, точно пунктиром наносил на карту границы, на которые посягнул с таким наслаждением, чуть позже сменяя их влажными тропинками-узорами. И всё его существо было настроено на один приёмник: вовлеченно, маньяк с упоением слушал шелест ткани, скольжение кожи по коже, размеренное дыхание, замедленное сердцебиение.       Ему нравилась эта тайна, скрывающаяся под кожей того, кого он хотел заполучить больше всего: пульсация, ток крови, всё то, что делает человека живым. Он наслаждался, чувствуя, как тело отзывается на его прикосновения.       Пока его пальцы без передышки выискивали любую неровность, родинку, впадинку, язык скользил, пробуя на вкус новую солоноватую каплю пота, а память с жадностью запечатлела каждый открытый сантиметр. Он делал всё, о чём так долго мечтал.       Двигаясь выше, Бледный Гость вдруг замер. Губы всё ещё прижимались к пульсирующей артерии на внутренней стороне бедра, когда он уловил движение под собой.       Не резкое, не тревожное, но достаточное, чтобы заставить его замереть. Тот, кто вошёл в этот дом без приглашения, тот, кто сократил дистанцию без всякого согласия, затаил дыхание. Лишь бы не потревожить сон. Лишь бы растянуть этот миг на подольше. Лишь бы не спугнуть его преждевременно.       А что потом? Ответ пришёл сам. В лёгком, почти уловимом шевелении спящего тела. Не осознанный протест, а чистая физиология: мускул на икре дрогнул, непроизвольно напрягся и тут же расслабился.       Этого хватило. Маньяк плавно двинулся выше и… Плевать! Чёрт бы побрал всякое терпение! Жажда ощутить, как жизнь пробуждается по его воле, захлестнула, затмила любую осторожность. Теперь он, подхваченный предвкушением, отчаяннее прежнего рвался к цели — добиться от спящей плоти немого, физического ответа.       Он провёл языком, прохладным и влажным, от самого основания бедра к члену. Пальцы скользнули вдоль ствола, направляя его в рот, который тут же сжался, приняв орган целиком. Он втянул щёки, теснее обволакивая плоть. Плавные движения головы сменялись быстрыми и ритмичными, затем медленными, глубокими. После он вовсе остановился, целиком предаваясь тому, чтобы просто держать его внутри, чувствовать, обхватывать, ласкать языком.       И тело под ним вновь откликнулось непроизвольным движением бедра явственнее прежнего.       Тем лучше. Пусть проснётся. Пусть увидит.       Рот приник к основанию члена, кончик языка обводил набухающие вены. Придерживая постепенно твердеющую плоть рукой, указательным пальцем он гладил головку, ладонью скользил по всей длине, прижимаясь к низу живота. Потом, с наслаждением, вновь вобрал плоть.

…

      Домовладелец проснулся незадолго до того, как ощутил… Что? Как описать то, что не укладывается в привычные рамки пробуждения?       Сознание возвращалось обрывками. Первой мыслью было смутное признание: утренняя эрекция. Ничего сверхъестественного. Тело тёплое, тяжёлое… По инерции он почти собрался перевернуться на бок, как…       Почувствовал движения. Поступательные, ритмичные. Знакомые, но не свои. Дело было не в подсознательном желании поскорее справиться со стояком. Эти рывки были слишком навязчивыми, слишком целенаправленными. И дыхание. Чужое, горячее, там, где его быть не должно.       Понимание ударило, как ледяная вода. Оно сковало, прогнало последние остатки сна, заставило внутренности сжаться в тугой комок.       Он больше не спал.       Мужчина ошеломлённо уставился в потолок, напрочь забыв, как дышать. К горлу подкатила тошнота. Мысли метались, перебивая друг друга. В немой панике Домовладелец отчаянно искал хоть какое-то оправдание, реальность же оказалась неумолима: с ним в постели был кто-то другой. И этот кто-то… делал это.       Первым делом — ружьё. Старый, почти рефлекторный план. Прикладом, не вдаваясь в причинно-следственные связи, вразумить охреневшего уёбка. До него рукой подать. Он всегда оставлял его у изголовья, около проклятой тумбочки.       План был простым и надёжным. До одного момента.       Мышцы спины и плеча напряглись в минимальном, почти неощутимом движении — попытке сдвинуться. Пальцы правой руки, до недавнего застывшие на простыне, поползли к краю кровати, туда, где должна была лежать привычная холодная тяжесть.       Вместо этого они обнаружили, кто бы мог подумать, ничто. Пустоту. Домовладелец закусил губу, стараясь не вдумываться в происходящее.       «Ну конечно, его, блять, там нет!» — мелькнуло в голове. Он попробовал ещё раз, и разочарование ударило с удвоенной силой.       Теперь под напряжёнными пальцами оказалась лишь скомканная, тёплая от тела ткань. Никакого приклада. Никакого быстрого решения проблемы, чей «деликатный» характер обретал всё новые, раздражающие подробности, которые он обнаруживал без малейшего энтузиазма.       И пока его тело оставалось неподвижным, разум лихорадочно перебирал варианты. Кто? Кто мог додуматься влезть сюда, в его спальню, в его кровать? Мародёр? Но вор не стал бы заниматься этим — он бы уже рылся в ящиках. Кто-то из гостей? Слишком дерзко. Сомнительно, чтобы кто-то из его соседей поневоле, не имея веской причины выбивать, без малого, запертую дверь, сунулся к нему ночью. Да и возню он бы услышал.       Сейчас же Домовладелец оставался один на один с другой, особой проблемой. И, судя по тому, как сгибающийся и разгибающийся плечистый силуэт обтекало одеяло, проблема эта обладала внушительными размерами.       Может, ему всё это кажется? Сонный паралич, галлюцинация? Нет. Дыхание он чувствовал слишком явственно, а чавканье, хлюпанье и прочая херня под одеялом пугающе реальны. Ах, если бы всё ограничивалось только звуками. И кроме этого…       Он чувствовал. Чувствовал, как в следующее мгновение чужой рот приник к промежности. Чувствовал, как ладонь обхватила член, оттянула вверх, затем вниз. Снова. Снова. Ритмично, настойчиво. Ощущал, как скользит ловкий язык вдоль ствола. Как та же рука впилась в бедро, отводя ногу в сторону, а губы целовали, прихватывали кожу мошонки, и… Рот — слишком жадный, слишком растянутый, чтобы принадлежать обычному человеку — жадно и полностью накрыл его плоть.       Охренеть. Кому бы не пришло в голову спонтанно среди ночи удовлетворить его, он явно знал, что делал.       И, к первозданному ужасу Домовладельца, из этого существа получался потрясающий искуситель. Если бы эта тварь пыталась просто его соблазнить… Впрочем, ей пришлось бы приложить многим больше усилий, чем сейчас, чтобы хотя бы попытаться склонить его к сексу хер знает, с кем. Скверны его дела с личной жизнью, если он сдастся, не попытавшись дать отпор.       Что ж. Он в дерьме. По всей видимости, даже теперь он не мог оценить, насколько глубоком.       Вот, в чём заключалась самая чудовищная, самая постыдная часть этого кошмара. Неправильно. Дико. Мерзко. В каждой клетке тела кричал инстинкт самосохранения. Каждая нормальная, здоровая часть его существа требовала вскочить, ударить, закричать, сделать хоть что-нибудь. Он должен был. Уже давно. Но мужчина лежал, и более того — старательно держал себя в руках. Ждал удобного момента? Потому что Домовладелец вовсе не боялся.       Так почему же?       И вместе с тем тело, преданное собственным желаниям или чему бы то ни было, предательски отказывалось подчиняться. Плотью двигал не только страх, а нечто более древнее, противоречивое, унизительное: животное оцепенение жертвы, и… возбуждение. Странным, липким, закрадывающимся любопытством к тончайшему и чудовищному пределу, где насилие граничило с наслаждением.       «Ну и что с того?» — подумал Домовладелец. «Неплохо было бы сначала предупреди…» — мысль теряется столь же скоро, как сбивается дыхание, и мужчина кусает губу в кровь, когда…       Придерживая его рукой, большим пальцем проводят по головке, целуют её и весь отвердевший член. Кончик языка обводит выступающие вены от основания до головки, обвивает ствол и вновь погружает внутрь.       Мужчина нервно и как можно тише втянул воздух через нос. По телу пробежала мелкая дрожь. А тот выскользнул, прошёлся ладонью сверху вниз несколько раз, собирая и размазывая слюну и предэякулят. Мокро, так горячо…              …Пока незваный гость жалеет лишь об одном: что нельзя таким образом выпить всю его кровь до капли, но можно наслаждаться иной, обильно сочащейся жидкостью, которую он пробует на вкус.       Чего Домовладельцу действительно стоило опасаться, так это того, что тому, кто захотел удовлетворить его, может вознамериться взять больше. Зайти дальше. Глубже.              Тогда же он, вздрогнув всем телом, попробовал отступить: пятясь спиной, попытался вскочить, отползти вверх, прочь от сводящего с ума рта. Ответ пришёл мгновенно и беззвучно. Им становится острая, режущая боль в районе паха. Мужчина тот час же замер, чувствуя её, а затем…       Что-то тёплое скатилось по внутренней стороне бедра — так зубы ощутимо сомкнулись возле промежности. Оценив намёк и прикинув шансы остаться без какой-либо части тела, Домовладелец мгновенно осел на место. Ему не нужно было объяснять дважды.       Твою мать.       Он вскрикнул. Боже, сука! Виной тому стала не боль — он вскрикнул от неожиданности, когда одним резким, безоговорочным движением его подхватили под колени и вздёрнули ноги кверху, уложив себе на плечи. Прохладные, закоченелые. Придвигая ближе к… Нет. Нет-нет-нет-нет, этого не может быть!       И уж точно это не могло довести его до пика, не могло вбирать его с таким напором, заставляя двигаться в такт глубоким толчкам, не могло заставить скрестить лодыжки у него на шее, выгнуться в спине и…       Сердце в груди свихнулось, кажется, вместе с вошедшей во вкус тварью. Рука Домовладельца, до этого стискивающая простыню, дёрнулась вверх — тупой, рефлекторный жест. Пальцы вцепились во что-то — в одеяло, в волосы под ним, — пытаясь оторвать эту жадную голову от своего тела. Однако в следующий миг мужчина обнаружил, что сам опускает одеяло, а его собственная голова запрокинута назад.       И тогда его накрыло глухое, тягучее бессилие, равнодушие. Мысль о новом сопротивлении казалась невероятно далёкой и утомительной. Появился иной вариант. «Что, если просто… не двигаться?» — пронеслось в мыслях Домовладельца. Было бы проще.       И не так уж плохо, если отбросить всю эту дикость.       Тело откликалось, предательски, вопреки всему, с немым энтузиазмом. Могло быть и хуже. Уже не кусает. Уже не больно. А он… он не совсем беззащитен. Отпор он даст. Потом. Не сейчас.       Эти намерения не укладывались в здравый смысл, но иного выхода, кроме как лежать и терпеть, мужчина не нашёл.       Так он и лежал — парализованный всепоглощающим, унизительным принятием. Спазмы, то ли от наслаждения, то ли от ужаса, сковали тело от живота до кончиков пальцев на ногах.       Он отдал своё тело на растерзание этой ночи и этой твари, что двигалась над ним с отвратительным участием. Перебирая в голове десятки вариантов — как, не выдав себя, дотянуться до ружья и при этом не отстрелить себе ногу вместе с чужой дурной башкой, — Домовладелец мог ясно понять одно.       Понимать, что он совершенно точно не хотел знать, под кем ритмично опускается и поднимается одеяло. Чье именно тепло обхватило его член собой. Чьи губы с неприличным, хлюпающим звуком то отпускали, то вновь брали с ненасытной жадностью. Чью пульсирующую тесноту он, к своему ужасу, начинал предвкушать в те доли секунды, когда его покидали. Чью больную, похабную волю он чувствовал, содрогаясь и впиваясь ногтями в простыню.       …Да, он не хотел знать, чьей воле потворствовал. Не хотел видеть, как напрягаются собственные мышцы. Сдерживал дыхание, пытаясь не уронить последние остатки гордости и не позволить ему услышать ни хрип, ни, боже упаси, стон.       Но последние капли воли растворялись, вытесняемые чем-то новым, что заставляло внутренности сжиматься в тугой, невыносимо желанный комок. Тело, преданное разумом, выстраивало свою постыдную логику. Оно требовало завершения.       Нет, он не забыл о сопротивлении. Просто мысль о нём стала казаться абсурдной. Подсознание, трезвее сознания, уже вынесло приговор: любой выстрел будет холостым. Любое движение — шагом в пропасть. И раз уж падать, то с тем наслаждением, что скручивало живот судорогами, делало дыхание тяжёлым.       Иначе почему он, наплевав на всё, решил посмотреть? Решил увидеть то, чего боялся больше всего.       Медленно, будто против воли собственных мускулов, он опустил подбородок. Взгляд скользнул по скомканной ткани, по очертаниям своего изогнутого тела, к тому месту, где под одеялом скрывался источник кошмара и позорного блаженства.       Интерес или слепая, животная необходимость знать, всё же заставила его заглянуть в ту самую личную бездну, что зияла у его ног. Чёрт с ним, с интересом — какая-то тёмная, неумолимая тяга заставила. Подрагивающие и едва гнущиеся пальцы, словно чужие, вцепились в край одеяла и медленно приподняли его.       Прежде, чем отдёрнуть себя, запрокинув голову и судорожно вбирая в лёгкие воздух, — он увидел. Всё то, о чём так долго боялся даже помыслить, и то, что ожидал больше всего.       «Ну пиздец. Ну пиздец. Ну пиздец!».       Урод. Утырок. Подонок. Мразь!              Голова «урода, утырка, подонка и мрази» совершила ещё несколько движений прежде, чем остановиться. Этот оскал он узнал бы из тысячи. В тот же миг, сквозь шум крови в ушах, он дал себе слово, что найдёт способ убить его. Разорвать. Стереть с лица земли. Маньяк достал из-за щеки его член, похлопал им по животу Домовладельца и улыбнулся. Улыбнулся самой чарующей, леденящей душу улыбкой, глядя прямо в глаза с выражением: «Ну, и что ты мне сделаешь?»       …Но тело уже вынесло свой вердикт. Оно вздрогнуло, откинулось на подушку, и последняя воля растворилась в волнах подступающего оргазма. Медленного. Неизбежного. Под ритм его сердца выталкивающего из него всё и больше: хриплые полустоны, силы, конвульсивные вздрагивания, сперму.       Сбросить его, вломить ему, размазать по стенкам — вот, что должен был сделать Домовладелец. Блять… Мужчина так и видел, как он, голый, истощённый, шатаясь, бросается на… это. На того, кто только что продемонстрировал, на что способен. Это же грёбанное самоубийство.       И эта простая, убийственно рациональная мысль обрубила все порывы на корню, оставив только тлеющий уголёк ярости где-то глубоко внутри. Он мог только лежать и чувствовать, как собственная плоть предаёт его в последний раз.       …А потом наступила тишина. Тяжёлая, липкая, пахнущая потом и непогашенной злобой.       Осталась череда вопросов (если бы только ими всё и заканчивалось), терзавших изнутри: зачем? Зачем эта тварь проникла в его дом? Как? Чего он хотел, кроме этого унизительного «урока»? Где, у каких чёртовых учителей он научился так отсасывать, чтобы Домовладельцу в итоге стало настолько плевать? И почему в этом «плевать» таилась такая опасная, разъедающая душу сила?       Домовладелец лежал, уставившись в потолок, пока внутри, за грудной клеткой, тлел новый, холодный огонь. Он не сводил глаз с тени в углу, куда и где, как ему чудилось, всё ещё скрывалась та леденящая улыбка. Мужчина не боялся её рассмотреть. Он запоминал.       Ночь кончалась. Сквозь щели в шторах пробивался первый сизый отблеск. а он так и не сомкнул глаз. Кошмар отступил, оставив после себя чёткий, жёсткий осадок: вопросы без ответов, физическую слабость и новое, абсолютное знание.       Игра не окончена. Она только началась. И в следующий раз — а он уже знал, что будет следующий раз — он будет готов.