Вавилон

      Дышать тяжело. Словно проткнули грудь насквозь острым лезвием ножа. Каждый вдох — новый порез. Маленькая ладошка, прижатая к груди, ощущает под собой слабое биение сердца. Пульсация отдаётся в чугунной голове, разрывая изнутри невыносимой болью. Скрюченная на полу девочка из последних сил приоткрывает глаза, прежде лучившиеся живой зеленью. Пустой, затуманенный взгляд мажет по фигуре лежащей рядом женщины. Мама.       Она умерла ещё на рассвете, напевая тихую мелодию своей маленькой дочери, чтобы та не боялась остаться в одиночестве. Последним, что она произнесла, было имя дочери — три слога, прошептанные на излёте дыхания. Затем воцарилась тишина.       К тому времени одинокий мужчина в чёрном и в шляпе пробирался сквозь лабиринт узких переулков, разыскивая маленький, обшарпанный временем домик. Недавняя лихорадка чумы ещё не утихла окончательно, забирая всё новые жизни. Мужчину это не беспокоило ни в малейшей степени — в этом нищем городке у него были свои дела. Только жажда новых знаний привела его сюда, в место, где кишат бедность и грязь.       Ему хотелось хорошенько сдуть с себя каждую несчастную пылинку. Этим он, пожалуй, займётся по возвращении на родину, а сейчас, стоя на крыльце, он вдыхает спёртый воздух, пропитанный трупным запахом. Зловоние душило его лёгкие, словно туго стянутый ремень. Тянуло к рвоте; стоило поблагодарить самого себя за пустой желудок, иначе иллюзорная желчь могла бы стать вполне реальной.       Стянув пояс сумки на правое бедро, рослый мужчина резким толчком выбивает закрытую деревянную дверь. Запах застоявшегося смрада вырывается из помещения наружу, заставляя его сжать лёгкие покрепче. Взгляд острых серых глаз цепляется за хрупкий силуэт лохматой девчушки. На мёртвую женщину он даже не думает смотреть. Интересующий объект на данный момент находится в критическом состоянии: подхватила чуму, как и весь остальной сброд. Цоканье сорвалось с губ поневоле — старая привычка при внеплановых ошибках. Стоило приехать пораньше, и, возможно, она находилась бы в более пригодном состоянии, нежели сейчас.       Малышка явно слышала секундный грохот снаружи. Возможно, это назойливые соседи пришли, чтобы обокрасть уже почти мёртвую семью. Ей было совершенно неважно, кто вошёл; она смиренно прикрыла уставшие глаза, дожидаясь вечного сна. Но каким же было её удивление, когда раздался человеческий голос.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил незнакомец голосом, похожим на скрежет камня о камень.       Она едва отлепила веки; в уголках глаз скопилась соль, оставив за собой засохшие следы от слёз. Сил ответить на вопрос чужака не было. Дыхание давалось с трудом, а воспалённый разум отказывался соображать.       Заметив её пустой взгляд из-под удивительно густых, смоляных ресниц, профессор из далёких краёв опустился на колени перед лежащим на полу ребёнком. Рука в кожаной перчатке выудила из нагрудного кармана тонкую серебряную пластину, напоминающую монетку, и положил её на грудь девочки, где грязная рубашка была распахнута из-за отпавших пуговиц. При контакте с кожей металл вздрогнул, обжигая резким холодом разгорячённое болезнью тело.       — Triacle, — произнёс он по-французски, а затем, когда вспыхнуло сияние, добавил по-английски: — Исцеление.       Угасший свет сопровождался странным звуком, напоминающим звон хрусталя или постукивание о край тонкого бокала. Девочка отозвалась на эти непривычные ощущения: казалось, её дух переселили в иное тело, не охваченное смертельной хворью. Рот наполнился сладким вкусом, похожим на финики; сладости было так много, что даже слюна стала приторной. Снова подступила тошнота.       — Смирись и проглоти, — приказал мужчина.       В его голосе чувствовалась сталь, обжигающая не хуже льда. Ослабевшей сироте пришлось прислушаться к единственному источнику жизни. Резкие скачки дыхания через пару минут стихли. Больше не было ощущения колотых ран в груди; воздух удивительно легко проходил по лёгким, и даже тяжесть оков спала с бренного тела. Теперь она смогла разглядеть стоящего перед ней человека.       Это был мужчина средних лет, одетый по местным меркам вызывающе богато. Чистая одежда без единого залома, поверх которой накинут тяжёлый плащ глубокого чёрного цвета. Самым холодным в нём был взгляд: серый, как грозовые тучи — казалось, если разозлить его, начнёт бить молния. Его нос с горбинкой был из тех, что называют «ингоуби», то есть орлиный — такие встречаются лишь у иностранцев. Ей, как проживающей в Китае японке, были понятны даже такие мелочи.       — А сейчас как ты себя чувствуешь? — спросил он с интересом.       Он всё время говорил с ней по-английски, будто знал, что она обязательно его поймёт. Собрав остатки сил, она промямлила на неплохом английском:       — Лучше.       — Значит, получилось, — профессор спрятал использованную пластину обратно в карман, оглядывая захудалую лачугу взором, лишённым всякого сочувствия к мёртвым.       — Никого нет, — подтвердила его догадки девочка, уже сидевшая на полу.       Впрочем, тем лучше — не будет лишних препятствий.       — Есть что забрать отсюда?       Вопрос поверг её в раздумья. Такому человеку явно ничего не нужно от таких, как она. Но ведь он спас её для чего-то, не так ли? Из его вопроса напрашивался лишь один вывод: он хочет забрать её. Ей хотелось бы знать, зачем, но взгляд невольно блуждал по бледному лицу матери. Слетевшиеся мухи успели облепить её прежде прекрасное лицо. Девочка хотела отогнать их, но слабость ещё не покинула её; рука застыла в воздухе и бессильно опустилась обратно на голые колени.       — Тело забрать не получится, — спокойно произнёс мужчина, игнорируя труп женщины. — Только не туда, куда мы отправимся.       Она долго смотрела на мать, осознавая жестокость этих слов.       — Мои книги, — наконец ответила она охрипшим от жажды голосом. — Они под кроватью.       Профессор подошёл к постели, нагнулся и вытащил из-под слоёв пыли толстые тома. Все они были на английском языке. Книги выглядели потрёпанными от частого чтения: корешки согнулись, а некоторые страницы истёрлись так, что буквы стали едва различимы. Перелистывая их, он невольно улыбнулся и убрал находку в сумку. Малышка, всё ещё выглядевшая болезненной, не видела его реакции, иначе бы озадачилась этой странной улыбке.       На улице продолжало моросить, и её начало клонить в сон. Мужчина ловко подхватил её, заворачивая в тепло своего плаща. Не говоря больше ни слова, он вынес её на руках из когда-то уютного дома, оставляя любимую маму навсегда. Последний миг показался ей иллюзией: почему она стоит возле крыльца, сжав руки в замок, словно стараясь укрыться? А на лице застыла невиданная прежде печаль.

***

      Очнулась девочка уже в чистой комнате на английской фактории, укрытая белоснежными одеялами. Ничего более мягкого и белого она не видела в своей жизни. Потолок был ослепительно чистым — даже люди в её квартале не были такими безупречными, как эти стены. В комнате стоял жар, ладони вспотели, но вытереть их об одеяло казалось недопустимым. Само её присутствие здесь ощущалось как нечто запретное.       Где тот мужчина? Последнее, что она помнила, — как он выносил её из района, кишащего мертвецами. Во рту скопился ком вязкой слюны; сглатывать было тяжело для горла, сухого, словно пустыня. Сил встать с облачной кровати не было — тело настолько погрузилось в эту мягкость, что онемело.       Скрип двери пробудил в ней искру энергии для слабой попытки приподнять голову с пуховой подушки. Тупая боль тут же выстрелила в виски, заставляя сморщиться.       — Не надо вставать! — слишком громко воскликнула вошедшая женщина с подносом в руках. Она быстро поставила ношу на тумбочку возле кровати. — Ну кто же так безразлично относится к собственному здоровью?       Пухлая незнакомка всё тараторила без умолку о непослушании юной особы, заставляя её хрупкое тельце плавно опуститься обратно. А в голове у девочки роились вопросы, совсем не связанные с самочувствием.       — Что происходит? — единственный краткий вопрос, вместивший в себя все её тревоги.       Уже немолодая женщина уставилась на неё, впервые замолчав. Она аккуратно сложила руки на коленях, разглаживая белый передник. Губы тронула морщинистая улыбка, а нежно-голубые глаза смотрели со снисходительной теплотой.       — Тебе, дорогая моя, очень повезло, — служанка профессора Блэквуда строго следовала данным им указаниям: сообщать лишь необходимое. — Чума унесла многих, но благодаря господину ты в полной безопасности. — Она заулыбалась ещё шире при упоминании подвигов своего хозяина.       Молчание не всегда признак вежливости; профессор верно подметил её замкнутый характер. Видя, что на тусклом лице ребёнка нет ни малейшего отклика, миссис Аштон неудобно заерзала на матрасе.       — Ты же меня понимаешь, не так ли?       Девочка невнятно пробормотала что-то в ответ. Миссис Аштон покачала головой.       — Говори по-английски, милая моя, иначе как я пойму, что тебе нужно? — по-доброму настояла она.       В ответ — лишь тишина, прерванная внезапным кашлем. Горло саднило невыносимо, сдержать приступ было невозможно. Женщина тут же обругала свою невнимательность, схватила со стола стакан воды и аккуратно начала поить исхудавшую душу. Медленными глотками к девочке возвращалась способность говорить.       — Спасибо, — прошептала она едва слышно.       Но женщина услышала и улыбнулась крошке, невесомым движением погладив её по спутанным тёмным волосам.       Где-то в коридоре отдалённо скрипнула половица. Это профессор Блэквуд неторопливо шагал в сторону приоткрытой двери. Там он застал умиротворяющую картину: пожилая женщина ухаживает за сиротой. Про себя он уже размышлял о следующих шагах для реализации своего замысла.       — Смотрю, тебе лучше, — голос его был спокойным и слегка уставшим.       Миссис Аштон поняла, что пора уходить — она и так засиделась. Генри Блэквуд даже не заметил ухода прислуги; всё его внимание занимала девочка из Кантона. Он уже подготовил для неё роль, оставалось лишь направить детский ум в нужное русло.       — Говори, когда тебя спрашивают.       В отличие от тёплой служанки, этот мужчина вызывал лишь дрожь от холода. Но он спас её от смерти, а значит, нужно вести себя подобающим образом: не дрожать, не опускать головы и смотреть прямо в глаза.       — Чувствую себя лучше, — постаралась она придать голосу уверенности.       В ответ последовал одобрительный кивок.       — Я зайду позже, миссис Аштон присмотрит за тобой.       Она подумала было, что он просто решил поинтересоваться её здоровьем, но профессора интересовало лишь её владение языком.       — Говори ещё.       Взгляд его был пронзительным, как когда-то у бабушки, когда та следила, как внучка неумело латает дырявую сорочку. Старуха постукивала тростью об землю в качестве предупреждения; за любую мелкую ошибку девочка получала деревянной палкой по коленям или, в особых случаях, по костяшкам пальцев.       — Моя мама... — выдохнула девочка. — Вы забыли мою маму.       Из всех добрых лиц она знала лишь её — ни суровых родственников, ни строгую мисс Бетти. Но при упоминании матери профессор лишь промолчал. Не выдав ни единой эмоции, он просто встал, отряхнул невидимую пыль с колен и вышел.       На следующее утро профессор не заглянул, вопреки своим словам. Но рядом всегда была миссис Аштон: она заботливо вытирала разгорячённый лоб прохладной тканью и без умолку говорила со странным акцентом. Девочке, хорошо знающей язык, приходилось несколько раз переспрашивать её слова. Когда она попросила об этом впервые, женщина лишь хихикнула.       — Боже ж мой, да ты, небось, отродясь не встречала шотландцев!       — А кто они?       — Не волнуйся, — она нежно погладила малышку по щеке. — Очень скоро ты узнаешь, что такое Великобритания. Но сначала мы должны полностью поправиться! — и она поднесла к её губам ложку горячего куриного супа.       Девочка слишком долго голодала, поэтому с жадностью ела всё, что ей давали, пока к ней не вернулась способность ходить. Однажды за ужином миссис Аштон принесла хлеб с мясом и новость: профессор желает видеть её в своём кабинете.       — Это наверху, вторая дверь справа. Но сначала поешь; господин никуда не денется, поверь своей старушке, — протараторила она, стараясь унять волнение подопечной.       После быстрого ужина, с помощью любезной женщины, она переоделась. Одежда была европейской и сидела точно по фигуре её маленького и худого тельца. Поднимаясь по лестнице, она дрожала — то ли от слабости, то ли от предвкушения. Вторая дверь справа была закрыта. Девочка помедлила, переводя дыхание, и постучала.       — Входите, — отозвался знакомый голос.       Деревянная дверь оказалась тяжёлой; ей пришлось навалиться на неё всем весом. Первым делом она ощутила запах древности и свежего пергамента. Книги громоздились повсюду: одни стояли на полках, другие были свалены в кучи на столах, а некоторые и вовсе лежали раскрытыми на полу в тусклом свете лампы.       — Сюда, — позвал её профессор, почти скрытый за книжными стеллажами.       Она шла к нему осторожно, боясь задеть какой-нибудь фолиант и устроить погром в этом тихом святилище.       — Не робей, — с привычным бесстрастным лицом профессор изучал содержимое конверта. — Тебе ведь не позволяли много читать? Но по-английски ты говоришь удивительно хорошо.       — Я читала кое-что, — она с опаской села напротив него, поджав ноги, чтобы не задеть стопки книг у ножки стола. — У нас было мало книг, и мне приходилось перечитывать их по многу раз.       Для ребёнка, никогда не покидавшего Кантон, она владела языком великолепно, лишь с лёгким акцентом. Всё благодаря англичанке, мисс Элизабет, которую она звала мисс Бетти. Эта дама жила с ними столько, сколько девочка себя помнила, хотя та никогда не понимала, почему. Их семья не была богатой, чтобы нанимать иностранную прислугу; видимо, кто-то платил ей жалованье со стороны, раз женщина не ушла даже в разгар эпидемии. Мисс Бетти была строга в обучении, но в остальном — весьма непримечательна. Вместе они читали книги, присланные неизвестным адресатом дважды в год. Благодаря строгости наставницы девочка так быстро впитывала знания, что десятка книг не хватало и на полгода. Она перечитывала каждую страницу до тех пор, пока не заучивала наизусть в ожидании новой посылки. Теперь она поняла, хотя и не представляла всей полноты картины, что за посылками, возможно, стоял профессор Блэквуд.       — Но мне нравится читать, — робко добавила она. — И я хорошо говорю по-английски.       — Прекрасно, — он отложил письмо, внимательно оглядывая уже прилично одетого ребёнка. Из шкафа за спиной он достал книгу и пододвинул её через стол. — Полагаю, эту ты не читала?       Она взглянула на название: «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита. Девочка отрицательно покачала головой.       — Ничего страшного, — мужчина открыл том посередине и ткнул пальцем в абзац. — Прочти вслух.       Она нервно сглотнула и начала читать. Книга была непривычно толстой, шрифт — мелким, а текст — гораздо сложнее её приключенческих романов. Она то и дело запиналась на незнакомых словах.       — Спе... специальные выгоды, которые всякая колони... колонизирующая страна извлекает из принадлежащих ей колоний, бывают двух родов: во-первых, это те обычные выгоды, которые всякое государство извле... кает?.. — Она откашлялась. — Извлекает от подчиненных ему владений.       — Достаточно.       Она понятия не имела, о чём только что прочитала.       — Сэр, что...       — Всё хорошо, — успокоил профессор. — Я и не рассчитывал, что ты поймёшь суть международной экономики. — Он убрал книгу, покопался в ящике и вытащил ту самую серебряную пластинку. — Помнишь это?       Она уже прежде видела такие пластины в Кантоне. Нечасто, но все о них знали. «Иньфулу» — серебряный талисман. Их прикрепляли к носам кораблей, подвешивали над дверями складов в квартале богатых иностранцев. Девочка так и не поняла, для чего они нужны, а дома ей никто толком не объяснял. Бабушка их проклинала, называя «фокусами богатеев». Мать же считала, что это настоящая магия, на что даже безразличная мисс Бетти лишь смеялась, упрекая её в легковерии и распространении детских россказней. По её мнению, это были всего лишь суеверия, порождённые фантазиями зевак, которым нужна пища для сплетен. Поэтому девочка не знала, что делать с иньфулу, но помнила, что одна такая пластина спасла ей жизнь. Выходит, мисс Бетти была неправа.       — Ну, давай, — сказал Блэквуд, протягивая ей металл. — Посмотри на неё.       Она поколебалась, но взяла пластинку обеими руками. Гладкая и холодная, с виду совершенно обычная. Если в ней и таилось волшебство, оно не спешило проявляться.       — Можешь прочитать надпись?       Она поднесла её ближе и заметила крохотную гравировку: с одной стороны английские буквы, с другой — китайские иероглифы.       — Да.       — Прочитай вслух. Сначала по-китайски, затем по-английски. Чётко и ясно.       Иероглифы она узнала сразу, хоть и написаны они были странно — будто их просто копировали черточка за черточкой, не вникая в смысл.       — Хулунь тунь цзао, — медленно произнесла она, выговаривая каждый слог. А затем по-английски: — Принимать, не раздумывая.       Пластина в руках загудела. Язык внезапно распух, перекрывая гортань; девочка задыхалась, судорожно хватая ртом воздух. Металл упал на колени, продолжая вибрировать в одержимом плясе. Рот снова наполнился той самой сладостью фиников. Перед глазами замелькали вспышки, постепенно переходя в темноту, а приторный вкус в глотке перекрыл доступ кислороду.       Профессор, видимо, вполне удовлетворившись увиденным, забрал пластину с её худых колен. Она тут же начала дышать полной грудью и бессильно повалилась на стол.       — Любопытно, — изрёк он, наблюдая за измученным ребёнком. — Никогда не видел столь мощного эффекта. Какой вкус ты ощутила?       — Хунцзао, — по щекам потекли слёзы. Осознав оплошность, она перешла на английский: — Финики.       Хорошо. — Блэквуд долго смотрел на нее, а потом сунул пластинку обратно в ящик стола. — Даже очень хорошо.       Девочка вытерла рукавом остатки слёз, хлюпая носом. Профессор же откинулся на спинку кресла, дожидаясь, пока девочка не придёт в себя.       — Через два дня, — наконец сказал он, — мы с миссис Аштон покинем эту страну и отправимся в город под названием Лондон, в страну под названием Англия. Не сомневаюсь, ты слышала об этой стране.       Девочка лишь кивнула. Лондон для неё был как Лилипутия — далёкое, воображаемое, почти фантастическое место, где никто не был бы похож на неё ни внешностью, ни речью.       — Предлагаю поехать с нами. Ты будешь жить в моём поместье. Я предоставлю тебе отдельную комнату и содержание, пока ты не подрастёшь и не начнёшь зарабатывать собственные средства. Взамен ты будешь обучаться по разработанной мной системе. В основном — языкам: латыни, греческому и мандаринскому. Жить ты будешь гораздо лучше, чем сейчас. От тебя потребуется одно — учиться усерднее.       В его тоне не было никаких эмоций. Действительно ли он хотел взять её с собой лишь ради обучения? Сомнения определённо закрались в душу, но велик ли выбор у сироты? Это скорее выгодная сделка, нежели попытка удочерения.       — Настоятельно рекомендую согласиться, — продолжил он бесцветным тоном. — Вся твоя родня умерла, отец неизвестен, других родственников, по сути, нет. Оставшись здесь, ты будешь обречена на незавидную судьбу. За душой ни цента, впереди — голод и нищета. Можно устроиться работать в порту, но ты ещё ребёнок, к тому же девочка, а такие чаще всего оказываются в борделях. У тебя не будет свободы.       Девочка в своей жизни видела много иностранцев. Все они были разными: с белыми лицами — от широких до худощавых, землистого оттенка или бледных, как поганки. Но профессор был совершенно другим. Нет, лицо у него было самым обыкновенным: без шрамов и загара, светлое, с морщинами в уголках глаз, с широкими бровями и типичными усами над тонкими губами. В нём хватало жёстких черт зрелого мужчины, но эмоции в нём словно отсутствовали. Совсем. Описывая её будущую, неизбежную жизнь, профессор будто перечислял ингредиенты для рагу.       — Почему? — хрипло, почти шёпотом.       — Что почему?       — Почему вы хотите, чтобы я поехала с вами?       — Потому что у тебя получилось. — Он кивнул на ящик, из которого ранее достал пластину. — Вот условия моего попечительства.       Он подвинул по столу двухстраничный документ. Девочка взглянула на бумагу, но быстро поняла, что вчитываться в непонятный почерк бессмысленно.       — Они вполне просты, но прочитай документ, прежде чем подписывать. Сумеешь сделать это до того, как ляжешь спать?       Девочка была ошеломлена таким предложением, но всё же кивнула.       — И ещё кое-что. Мне пришло в голову, что тебе нужно имя.       — У меня есть имя, — ответила девочка. — Меня зовут…       — Нет, оно не подойдёт, — перебил профессор. — Для англичан оно будет непонятным. Не припомнится ли тебе какое-нибудь имя по душе?       Ей вспоминалось только одно имя — Кэтрин, из книги «Что сделала Кэти». Та была весёлой и задорной, вечной бунтаркой, пока не получила серьёзную травму позвоночника. Из жизнерадостной девочки она превратилась в беспомощную калеку. Со временем ей стало легче, но жизнь уже не стала прежней. И сейчас её собственная жизнь тоже перевернулась. Но так ли это плохо?       — Кэтрин.       Профессор впервые за всё время проявил тень эмоции. Уголки его губ слегка приподнялись — будто от сдержанного удовлетворения.       — А насчёт фамилии?       Она замерла. Фамилию не меняют по прихоти. Она ведь отсылает к роду, которому человек принадлежит. Но она больше никому не принадлежала.       — Постоянные фамилии сохраняются в семьях, где есть престиж, титулы и богатство. — Заметив её замешательство, профессор решил не тянуть с этим выбором и спокойно пояснил: — У тебя ничего из этого нет, поэтому для тебя фамилия будет лишь инструментом, чтобы представляться другим. Подойдёт любая.       — А вашу я могу взять?       Спрашивать о таком было глупо. Даже для самого Блэквуда это прозвучало как абсурд.       — О нет, тогда все решат, что я твой отец.       — А, ну да…              Взгляд девочки заметался по книжным полкам и остановился на знакомой книге — «Путешествия Гулливера». Теперь она вдруг ясно поняла чувства самого Гулливера — чужестранца на чужбине.       — Гулливер? — осмелилась предложить она. — Если только…       К её удивлению, профессор рассмеялся. Слышать такой звук из его уст было непривычно: смех прозвучал резко, почти жестоко, словно в нём таилась насмешка над самой судьбой. Девочка невольно съёжилась.       — Так тому и быть. Кэтрин Гулливер. Приятно с вами познакомиться.       Он встал и протянул руку через стол. Девочка видела в порту, как иностранные моряки приветствуют друг друга, и знала, что делать. Она вложила свою маленькую тёплую ладонь в его — сухую и холодную — и осторожно пожала её.

***

      Через три дня профессор Блэквуд, миссис Аштон и девочка, недавно наречённая Кэтрин Гулливер, отплыли в Лондон. К тому времени, благодаря постельному режиму и сытной стряпне миссис Аштон, Кэтрин достаточно окрепла, чтобы без труда передвигаться. Она тащила по трапу битком набитый книгами сундучок, изо всех сил стараясь не отставать.       Кантонская гавань — ворота, через которые Китай встречался с остальным миром, — была целой вселенной языков. В солёном воздухе плыли громкие, быстрые португальские, французские, голландские, шведские, датские, английские и китайские слова, смешиваясь в удивительно понятный для всех пиджин, хотя лишь немногие свободно на нём говорили. Кэтрин хорошо знала этот язык. Первое представление об иностранных языках она получила именно здесь, бегая по причалам и помогая морякам с переводом, взамен получая монетки. Именно так у неё и сложилось понимание языков.       Они прошли по набережной, чтобы сесть на «Графиню» — судно Ост-Индской компании. В тот день море бурлило и шумело. Кэтрин при каждом дуновении ветра сильнее куталась в тёплое пальто. Хотелось поскорее оказаться в каюте, где стены не пропускают ветер, но посадка почему-то задерживалась. Профессор Блэквуд решил выяснить, в чём дело. Кэтрин последовала за ним и увидела, как наверху трапа моряк что-то громко выговаривал человеку, но ветер выл, и слова разлетались.       — Не понимаешь, о чём я говорю, да? Нихао? А?       Причиной гнева моряка был китайский рабочий, сгорбившийся под тяжёлым ранцем. Если он и отвечал на эти тирады, Кэтрин этого не слышала — слишком уж сильным был ветер.       — И слова не поймёт, — посетовал моряк и обернулся к толпе. — Может, кто-нибудь скажет парню, что ему нельзя на борт?       — Ох, бедолага… — миссис Аштон потянула профессора за рукав. — Вы можете перевести?       Профессор поморщился и недовольно выдохнул.       — Нет. Но Кэтрин могла бы.       От услышанного она внезапно испугалась.       — Ну же.       Профессор подтолкнул её вверх по трапу. Ей пришлось идти вперёд. И моряк, и рабочий обернулись. Моряк выглядел раздражённым, а рабочий, напротив, заметно воодушевился при виде знакомых азиатских черт, словно признав в ней союзницу.       — В чём дело? — спросила она на кантонском.       — Он меня не пускает, — поспешно ответил рабочий. — Но у меня контракт на этом судне, вот, смотри.       Он сунул Кэтрин в руки сложенную бумагу. Она развернула её и начала внимательно вчитываться в каждую строку. Это был контракт ласкара — обязательство выплатить жалованье за рейс от Кантона до Лондона. Она повидала немало таких бумаг: в последние годы возникли проблемы с работорговлей, и по этой причине возрос спрос на китайских рабочих. Кэтрин показалось, что документ в полном порядке, но она решила уточнить суть конфликта.       — В чём проблема?       — Что он говорит? — поинтересовался моряк. — Скажи ему, что этот контракт не годится. Мне на судне китайцы не нужны. Когда я брал их в последний раз, всё судно кишело вшами. Чем меньше рисков, тем лучше. Китайцам стоит запомнить, что такое мыться. Хотя сколько ни ори — всё бестолку, они даже не знают такого слова! — В гневе мужчина чуть ли не плевался ей в лицо. — Эй, девочка! Ты хоть слово поняла?       — Да-да, — ответила она на английском, поочерёдно обдумывая, как перевести всё это рабочему.       Ничего не понимающий китаец смотрел на неё с мольбой в глазах. Лицо мужчины было морщинистым, загорелым и обветренным тяжёлой работой ласкара — настолько, что в свои тридцать с небольшим он выглядел почти стариком. Она тысячи раз видела такие лица в порту. Некоторые ласкары делились с ней конфетами, другие приветливо улыбались, узнавая её, и окликали по имени. Это лицо тоже казалось ей родным, но никогда прежде взрослый не смотрел на неё так беспомощно.       От чувства вины всё внутри сжалось в тугой узел. На языке вертелись самые тяжёлые и жестокие слова, но она не могла их произнести.       — Кэтрин, — профессор Блэквуд подошёл к ней и крепко сжал её плечо — так, что стало больно. — Переведи, пожалуйста.       Теперь всё зависело от неё. Это осознание ударило сильнее всего. Но что сказать? Терпение моряка иссякало с каждой минутой. Она чувствовала нарастающее нетерпение других пассажиров в очереди. Пальцы профессора сжались сильнее, оставляя болезненные следы у ключицы.       И тут закралась пугающая мысль: если она начнёт доставлять неудобства, её тоже могут оставить на этом берегу.       — Ваш контракт не годится, — промямлила она. — Попробуйте сесть на другое судно.       Ласкар негодующе ахнул.       — Ты его прочла? Там говорится: Лондон, Ост-Индская компания…       Она покачала головой.       — Он не годится, — повторила она, словно это могло придать словам больший вес. — Попробуйте сесть на другое судно.       На обветренном лице промелькнули все чувства: негодование, разочарование и, наконец, смирение. Кэтрин опасалась, что он тут же начнёт бушевать и, возможно, дело дойдёт до драки, но стало ясно, что подобное уже случалось с ним прежде. Он молча побрёл вниз по трапу, расталкивая других. Вскоре он исчез из виду.       Её пробрал ещё больший холод. Он отозвался где-то в самой груди, и она поспешила обратно к миссис Аштон.       — Я замёрзла.       — Да ты дрожишь, бедняжка. — Женщина тут же засуетилась, словно наседка, укутывая её в свою шаль и бросая несколько упрёков в сторону профессора.       Тот лишь вздохнул, кивнув в знак примирения. Затем они протолкались в начало очереди и вскоре разошлись по своим каютам, пока носильщик собирал багаж.       Через час «Графиня» вышла из гавани. Кэтрин устроилась на койке, укрывшись толстым одеялом, и с радостью пролежала бы так весь день, но миссис Аштон уговорила её выйти на палубу, чтобы посмотреть на удаляющийся берег.       Когда Кантон скрылся за горизонтом, в груди что-то дрогнуло, словно крючком вырвали сердце. До сих пор она не осознавала, что на долгие годы, а может, и навсегда не ступит на родную землю. Она не знала, как это назвать. Слово «потеря» казалось недостаточным. Потеря — это лишь отсутствие чего-то, но оно не вмещает такого масштаба. Будто из неё вырвали всё, что она когда-либо знала и имела.       Даже глядя на меняющееся море, она не переставала вглядываться вдаль.

***

      Первые несколько дней плавания она спала. К счастью, у неё не было никаких признаков морской болезни — сказалось проведённое в детстве в порту немалое количество времени. Вечерами она любила сидеть у фальшборта, любуясь оттенками волн, меняющих цвет вместе с небом, и ощущая на лице морские брызги.       Время от времени приходил профессор Блэквуд. Они вместе прогуливались по палубе, изредка переговариваясь. Она быстро поняла, что он педантичен и немногословен. Во многих случаях на вопросы Кэтрин он не отвечал, выбирая, на какие из них стоит давать ответы. Единственное, что он сообщил наверняка, — это то, что она будет жить в его поместье в Хампстеде. О том, есть ли у него семья, он не сказал. На вопрос, он ли платил мисс Бетти, профессор также промолчал, оставив это на её усмотрение. Впрочем, так ли это было важно?       Большую часть времени профессор проводил в своей каюте и даже предпочитал трапезничать там. Любезная миссис Аштон собирала для него тарелку с галетами и вяленой свининой и относила в каюту.       — Он трудится над переводами, — объяснила она Кэтрин. — Видишь ли, он всегда берёт в плавание книги и рукописи, чтобы начать перевод ещё до возвращения в Лондон. Там у него дел невпроворот: он ведь важная персона, член Королевского азиатского общества, и говорит, что только в путешествиях может побыть в тишине. В Макао он купил несколько словарей. Они такие чудесные, но он не позволяет мне даже прикоснуться к ним — уж больно хрупкие корешки.       Значит, в Китай профессор изначально прибыл по делам. Наивно было бы полагать, что такой человек приехал сюда ради неё. Скорее она оказалась случайностью, которую пришлось спасти.       — И долго вы жили в Макао? — решила она поинтересоваться.       — Чуть больше двух недель. Задержались из-за таможни. Представляешь, не хотели пропускать иностранку — мне пришлось изображать дядю профессора!       Две недели.       Две недели назад мать Кэтрин ещё была жива.       — Всё хорошо? — женщина по-доброму потрепала её за голову, заметив побледневшее лицо девочки.       Ей пришлось лишь кивнуть и проглотить застрявшие слова обиды. Горло сжалось, словно сами эти слова не желали уходить. Она не имела права возмущаться. Профессор Блэквуд столько всего обещал ей, хотя и не был обязан. Кэтрин ещё не вполне понимала всех правил этого нового мира, в который ей предстояло влиться, но одно знала точно: нужно быть благодарной. Почтительной. Не стоит злить благодетеля.       — Может быть, я сама отнесу тарелку профессору?       — Спасибо, моя милая. Это очень любезно с твоей стороны. Ступай, а после встретимся на палубе и полюбуемся закатом.       Так и проходили её дни — однообразно, почти незаметно, словно сливаясь друг с другом. Время от времени Кэтрин гуляла по палубе, вглядываясь в тёмные, тяжёлые воды, порой в компании миссис Аштон. Но большую часть времени она проводила в своей каюте, перечитывая старые книги, страницы которых уже знала почти наизусть. В один из вечеров она разговорилась с другими пассажирами на палубе — тем было приятно слышать почти безупречный английский от китайской девочки. В её речи была странная чистота, даже излишняя, словно каждое слово проходило через внутреннюю проверку.       Помня слова профессора, она старалась думать исключительно на английском, а мысли на китайском или японском отгоняла, как назойливых мух. Иногда ей казалось, что она ловит их в последний момент — прежде чем они успеют оформиться в слова.       Забыть прошлую жизнь оказалось не так трудно, как казалось поначалу. И дело было вовсе не в отсутствии любви к родным людям или земле — дело было в выживании. Жизнь сама отринула всё дорогое, что у неё было, не оставив выбора. Ей больше не за что было цепляться: призраки прошлого не помогут, а жалость лишь ослабляет. Оставалась только она сама — и путь вперёд.       Её новый мир — профессор Блэквуд, миссис Аштон и далёкая страна по ту сторону океана. Кэтрин надела английский язык, как новое пальто, которого у неё прежде не было, — и так искусно, что пассажиры перестали просить её сказать что-нибудь на японском ради забавы.       Никто больше не вспоминал, что она — маленькая японская девочка из Китая.       Однажды ранним утром, ещё до рассвета, её разбудила миссис Аштон. Кэтрин недовольно нахмурилась, но женщина настояла.       — Пойдём, милая, такое нельзя пропустить.       Зевая, она наспех натянула курточку. Выйдя на палубу в холодное утро, укутанное густым, тяжёлым туманом, она поёжилась и протёрла глаза. Воздух был влажным и прохладным, оседал на коже тонкой плёнкой. Нос судна едва различался в молочно-серой дымке. Корабль двигался вперёд почти бесшумно, словно скользил сквозь пустоту.       Когда туман начал медленно редеть, на горизонте проступили тёмно-серые силуэты — сначала неясные, как тени, затем всё более отчётливые. Так Кэтрин впервые увидела Лондон — Серебряный город, сердце Британской империи, в то время крупнейший и богатейший город мира.