I love you like an alcoholic

Боль была постоянной, ноющей, как фантомная конечность, напоминающая о том, что что-то необратимо изменилось в его идеально выстроенном, стерильном мире. Нил стоял у окна гостиной, подсвеченный рваными, умирающими лучами заката, что пробивались сквозь грязное, давно не мытое стекло их квартиры в Пальметто. Его рыжие волосы как всегда были слегка растрёпанными. А тело — как струна, натянутая до предела, готовая порваться от любого неверного движения или резкого слова. Он выглядел так, будто в любой момент мог раствориться в воздухе, обернувшись бессмысленным набором молекул, и Эндрю бы даже не удивился. Просто подошёл бы и закрыл окно, чтобы ветер не разметал оставшийся пепел. — Ты стоишь там уже два часа, — голос Эндрю был низким и ровным, лишённым вопросов или приказа. Просто констатация факта, как будто он комментировал погоду или расписание тренировок. Он сидел на диване, небрежно закинув ноги на журнальный столик, сжимая в руке начатую пачку сигарет, но не закуривая. Нил повернул голову. Глаза — синие, как лёд, который вот-вот треснет, обнажая чёрную, холодную воду под ним. В них всегда жила паника, прикрытая тонкой плёнкой фальшивого, тщательно выстроенного спокойствия. Она была там, даже когда Нил улыбался Эндрю той своей, никому больше не предназначенной, кривой и немного безумной улыбкой, которая заставляла что-то внутри Эндрю сжиматься. — Думал, — отозвался Нил, возвращаясь к созерцанию серого, бесперспективного неба. Его голос был хриплым, как будто он долго молчал или много кричал. — О чём? — Эндрю знал, что это бессмысленный вопрос. Мысли Нила были похожи на лабиринт из битого стекла: блестящие, острые и ведущие в тупик, где в конце всегда ждал призрак отца или пустота небытия. Нил тяжело выдохнул, его плечи чуть опустились. — О том, как легко ты можешь меня сломать, — он сжал пальцы на подоконнике, костяшки побелели. — Если захочешь. И о том, что ты… ты не хочешь. Не ломаешь до конца. Эндрю оторвался от спинки дивана и медленно, с показным равнодушием, поднялся. Он подошёл к окну, не приближаясь к Нилу, но сокращая пространство между ними до опасного минимума. Расстояние между ними всегда было чётко отмечено, как границы на поле для экси. Слишком близко — пожар, который уничтожит их обоих. Слишком далеко — обморожение, от которого не спасут никакие тёплые вещи. Они жили на этой тонкой, еле заметной линии. — Я могу сломать любого, Абрам, — с натиском пробормотал Эндрю, останавливаясь в паре футов. Он не смотрел на Нила, его взгляд был прикован к своим рукам, крепко сцепленным на груди, будто он держал в плену собственного внутреннего монстра. — Ты не исключение. Ты просто… хуже всех прячешься. Нил сделал то, чего Эндрю всегда ждал и одновременно боялся: он переступил черту. Шагнул вперёд, сокращая дистанцию до опасного, почти интимного минимума. Его дыхание коснулось подбородка Эндрю. Запах пота, льда и чего-то неуловимо горького, что Эндрю без труда идентифицировал как надежду. Надежда всегда пахла так — горько и обманчиво. — Но ты не ломаешь, — голос Нила был почти шёпотом, но в нём звенела сталь. — Ты держишь. Держишь меня, когда я готов убежать, держишь, когда я готов вернуться. Ты держишь меня, как… — Не смей, — резко оборвал его Эндрю, и это было самое близкое к крику, что Нил когда-либо от него слышал. В его голосе прозвучало предупреждение, которое касалось не только Нила, но и самого Эндрю. Не смей называть это. Не смей облекать в слова то, что я не хочу слышать. “I love you like an alcoholic” — эта строчка песни, которую Нил однажды услышал в плейлисте Мэтта и сейчас она почему-то снова сплыла в голове. Эндрю не пил. Не пил в том смысле, как пьют, чтобы забыться или стать кем-то другим. Но Нил… Нил был его зависимостью. Его дешёвым вином, его сигаретой после долгого дня, его единственным разрешённым наркотиком, от которого он не мог отказаться. Может потому эта строчка и вспомнилась, кто знает. Эндрю ненавидел эту слабость. Ненавидел потребность видеть рыжую макушку в поле зрения, потребность знать, что Нил цел и достаточно напуган, чтобы не натворить глупостей. И самое страшное — он ненавидел потребность чувствовать, как под рёбрами что-то натягивается и вибрирует, когда Нил смотрит на него с этим своим отчаянным, почти голодным выражением. — Как наркоман, — закончил Нил, его синие глаза были полны мучительного осознания, но в них не было страха. Только принятие. — Ты держишь меня, как наркоман держит свою дозу. Боишься отпустить, боишься принять. Боишься, что умрёшь без неё. Эндрю дёрнул уголком губ в подобие улыбки, которая больше походила на оскал хищника. — А ты, Нил? Как держишь меня ты? Ты же не пьёшь. Ты не колешься. Ты бегаешь, чтобы сжечь всё, что у тебя есть. Сжечь воспоминания. Сжечь меня. — Я бегаю, чтобы не вернуться, — сказал Нил, и в этот момент маска упала. В его глазах была настоящая, животная тоска, пропитанная усталостью. — Но ты — моя гравитация. Ты — мой единственный выбор, где я могу остановиться и не провалиться в бездну. Ты единственный, кто удерживает меня на земле, когда я хочу взлететь и сгореть. Эндрю закрыл глаза. Внутри что-то закололо грозясь выйти на ружу. Это была игра, которую они вели, игра в правду и ложь, в притяжение и отталкивание. В этой игре проиграть означало признать, что они оба безнадёжно, необратимо нужны друг другу, и эта нужда была болезненной. Он открыл глаза. Холодный свет осени уже сменился электрическим мерцанием уличных фонарей, которые бросали на стены комнаты красные, жёлтые, мертвенно-белые блики. Город дышал под ними, равнодушный к их тихой войне. — Да или нет? — хрипло спросил Эндрю, сжав кулаки. Это был его единственный предохранитель, его единственный вариант. Свобода выбора. Последний барьер. Нил не ответил сразу. Его взгляд метался по лицу Эндрю, останавливаясь на каждом шраме, каждой складке. Затем он поднял руку и осторожно, почти боязливо, как будто Эндрю был хрупкой стеклянной статуей, коснулся шрама на его щеке. Это было нежно, не по-мужски, и это заставило Эндрю замереть, напрячься, но не отстраниться. Это прикосновение было обещанием, а не угрозой. — С тобой, всегда да, — прошептал Нил, и в его голосе звучала не покорность, а абсолютное, безоговорочное доверие. Доверие, которое Эндрю не дарил никому и никогда, кроме Ниа. Доверие, которое Нил сам не понимал, но принимал как должное, как воздух, которым он дышал. Эндрю обхватил его запястье, жёстко, но не причиняя боли, и потянул на себя, сокращая последний дюйм между ними. Это был не просто поцелуй. Это был акт поглощения, в котором они оба искали и находили разрушение и спасение одновременно. Губы Нила были сухими, слегка потрескавшимися, с привкусом мяты и лёгкой горечи от сигарет Эндрю, которые Нил, кажется, тоже теперь улавливал. Эндрю целовал жёстко, требовательно, его рот раскрылся, позволяя языку проникнуть внутрь, исследуя каждую линию, каждый изгиб. Это было дико, почти первобытно, но в то же время невероятно интимно. Нил ответил с такой же отчаянной силой, его руки впились в плечи Эндрю, сминая ткань футболки. Он открыл рот, принимая Эндрю целиком, без остатка. В этом поцелуе не было нежности или сладости, к которым стремились бы другие. В нём была жажда, невыносимая, обжигающая, как пламя, которое только что разгорелось. В нём была необходимость, как воздух для утопающего, как доза для зависимого. Это был поцелуй, полный боли и облегчения, отчаяния и понимания. Поцелуй, который говорил: «Я люблю тебя, как алкоголик любит свою выпивку – до боли, до дна, до полного разрушения, но я не могу без этого». Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Глаза Нила были ещё более синими, в них плескалось дикое, неконтролируемое чувство. Эндрю лишь усмехнулся, его губы слегка распухли. — Идиот, Я не сломаю тебя. Даже если ты этого захочешь. Ты сам по себе сломан. — прошептал он. И это было правдой, жестокой но правдой. Нил прислонился лбом к плечу Эндрю, его руки всё ещё сжимали ткань футболки. Доверие было не в словах, а в этом моменте, когда Нил позволял себе быть слабым, быть зависимым, быть собой рядом с тем, кто мог его сломать, но выбирал держать. И Эндрю позволял себе держать, зная, что это разрушит его изнутри, но уже не мог остановиться. Он был алкоголиком, а Нил – его единственной, необратимой дозой.