Забыть Малфоя

«Иногда, чтобы дышать, нужно разбить аквариум, в котором ты плавал. Даже если это был самый безопасный аквариум в мире.»

      Солнечный свет, яркий и навязчиво весёлый, заливал уютную кухню коттеджа Поттеров. Он играл в рыжих волосах Джинни, сидевшей напротив, и отражался в очках Гарри, придавая его заботливому взгляду дополнительную яркость. Воздух был густ от аромата свежесваренного кофе и тёплых круассанов, а из гостиной доносились восторженные крики Джеймса. Это была картина идеального, шумного, настоящего семейного счастья. И Гермионе, сидевшей за столом с зажатой между ладонями чашкой, казалось, что она смотрит на эту картину через толстое, звуконепроницаемое стекло. Она механически помешивала ложечкой уже остывший напиток, наблюдая, как коричневые круги сходятся и рассеиваются. Её пальцы были ледяными, а в груди сидела знакомая, тяжёлая глыба, которая в последние недели разрослась до невыносимых размеров. Она пыталась улыбаться, кивать на рассказы Джинни о проделках детей, отвечать на вопросы Гарри о работе. Но её собственная жизнь, личный кризис, стоял между ней и этим миром, как призрак. — С тобой все в порядке, Гермиона? — Гарри отложил в сторону «Ежедневный пророк», и его взгляд, всегда такой проницательный, стал пристальным и серьёзным. — Ты выглядишь... измотанной. Ты не спала? Она подняла на него глаза и увидела в них не просто вежливую заботу, а ту самую, старую, проверенную в десятках сражений тревогу. Он видел её. Всегда видел. — Просто... много работы, — попыталась она отшутиться, но голос дрогнул и выдал слабость. Джинни, только что кормившая Альбуса с ложечки, поставила баночку с пюре с тихим, но решительным стуком. Её взгляд, острый и безжалостно честный, метнулся от Гермионы к Гарри и обратно. — Перестань мусолить эту ложку и говори, — мягко, но твёрдо потребовала она. — Это Рон? Он звонил вчера вечером, что-то бормотал о «тяжёлой атмосфере» и о том, что ты совсем отдалилась. Что случилось? Имя Рона, произнесённое вслух в этом солнечном, безопасном пространстве, стало тем самым ключом, который сорвал замок с её молчания. Гермиона глубоко вздохнула, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и поставила чашку на стол с глухим стуком. — Мы не просто «не в ладах», — начала она, и её тихий, ровный голос был полной противоположностью буре, бушевавшей внутри. — И дело не в «тяжёлой атмосфере». Дело... во мне. Она рассказала им. Она говорила долго, тщательно подбирая слова, выстраивая свои аргументы с той же логичностью, с какой писала доклады для Министерства. Она говорила о чувстве удушья, которое преследовало её в их с Роном квартире, о том, как стены, когда-то бывшие символом безопасности, теперь давили на неё. Она описывала гнетущее чувство вины, которое съедало изнутри каждый раз, когда она ловила на себе его полный надежды взгляд. Она пыталась объяснить им, своим самым близким друзьям, этот парализующий страх — страх перед той предсказуемой, правильной, абсолютно не её жизнью, которая ждала впереди: брак, дети, воскресные обеды у Уизли. Та жизнь, о которой она, казалось, должна была мечтать. — Я смотрю на вас, — её голос дрогнул, и она жестом обвела их счастливую кухню, — и я вижу ваше счастье. Оно настоящее. И я так хочу быть частью этого, хочу радоваться за вас. Но когда я представляю себе нечто подобное с Роном... у меня внутри все сжимается в холодный ком. Я не вижу этого будущего. Не хочу той семьи, о которой он мечтает. Потому что это будет не моя семья. Это будет семья, в которой я играю роль. Роль Гермионы Уизли. Гарри слушал её, и на его лице боролись непонимание и боль. Для него их тройка были нерушимой триадой. Рон и Гермиона — это было так же естественно, как то, что солнце встает на востоке. — Но почему, Гермиона? — он умоляюще развёл руками. — Вы же всегда были вместе. Вы прошли через всё! Вы любите друг друга! Это... это просто кризис. У всех пар бывают сложные времена. — Я его люблю, Гарри, — поправила она его, наконец подняв на него взгляд, полный неизбывной печали. — Я буду любить его всегда. Как самого дорогого друга. Как брата. Но я не влюблена в него. И я не могу построить брак, всю оставшуюся жизнь, на чувстве долга, старой дружбы и воспоминаниях о войне. Это... это худшее предательство, которое я только могу совершить. По отношению к нему. И по отношению ко мне самой. Заставлять себя и его поверить в то, чего нет. Она не произнесла ни одного лишнего слова. Ни одного намёка на платиновые волосы и серые глаза, что преследовали её днем и ночью. Не сказала ни слова о том, что её сердце, которое она считала мёртвым, оказалось лишь в спячке, и теперь оно просыпалось с такой мучительной, свежей болью, что она затмевала всё остальное. Эта часть правды была её крестом, личным проклятием, и она не была готова возложить его на плечи друзей. Джинни, наблюдая за ней, медленно покачала головой. В её глазах не было осуждения, лишь глубокая, печальная ясность. — Ты уже приняла решение, да? — тихо спросила она. Гермиона могла только кивнуть, сжав губы, чтобы они не задрожала. — Да. Я просто... я не знала, как ему это сказать. И я боялась... боялась потерять вас. Обоих. Гарри тяжело вздохнул, снял очки и протер переносицу. Он смотрел в стол, на крошки от круассана, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты не потеряешь нас, Гермиона. Никогда, — наконец сказал он, и в его голосе слышалась усталость, но и решимость. — Это... я не до конца понимаю. Честно. Для меня это как гром среди ясного неба. Но... если ты так чувствуешь... заставлять себя быть с ним — это и вправду неправильно. Он посмотрел на неё, и в его зеленых глазах она увидела не одобрение, но принятие. Он видел её боль и знал, что она настоящая. В ту же секунду Джеймс с громким криком влетел на кухню, требуя внимания, и заколдованная, тяжёлая атмосфера на мгновение рассеялась. Но Гермиона знала — что-то сдвинулось. Она сделала первый, самый страшный шаг — призналась в своей лжи хотя бы частично. И теперь ей предстояло сделать следующий. Сказать всю правду тому, кто заслуживал её больше всех. И последствия этого шага были столь пугающими, что у неё перехватывало дыхание.

***

      Возвращаться в квартиру, которая ещё несколько недель назад была домом, а теперь напоминала изящно декорированную ловушку, было невыносимо. Гермиона медленно поднималась по лестнице, и с каждым шагом тяжесть в груди нарастала. Она ощущала себя предателем, шедшим на казнь, с той лишь разницей, что приговор она вынесла себе сама. Она застала Рона в гостиной. Он не смотрел квиддич, не читал, а просто сидел на диване, уставившись в пустоту. На столе перед ним стояли две нетронутые тарелки с холодным ужином — он ждал её. Эта маленькая, обыденная деталь пронзила острее любого упрёка. Услышав её, он поднял голову. В его глазах не было гнева, лишь усталая, почти что отеческая печаль и глубокая утомлённость. — Ну что, — его голос был тихим и хриплым, — рассказывай. Окончательный вердикт. Она молча подошла и села напротив, в своем кресле, которое вдруг показалось ей чужим. Её пальцы вцепились в обивку, словно ища опоры. — Рон, я не могу больше лгать тебе. И самой себе. То, что между нами происходит... это агония. И виновата в этом я. Она видела, как он сглотнул, но он не перебивал, давая ей выговориться. — Ты — самый лучший человек в моей жизни. Ты — мой дом. Но... — она закрыла глаза, собираясь с силами, — ...но дом — это не всегда то место, где должно биться сердце. А моё... моё сердце уже много лет принадлежит не тебе. Он не выглядел удивлённым. Казалось, он давно ждал этого признания, просто не знал, какую именно форму оно примет. — Кому? — спросил он просто, беззлобно. Теперь настала её очередь смотреть в пустоту. Произнести это имя вслух здесь, в их общем пространстве, казалось кощунством. — Драко Малфой, — выдохнула она, и имя, прозвучавшее в тишине гостиной, повисло между ними тяжёлым, ядовитым облаком. На лице Рона не было ни гнева, ни отвращения. Сначала — полное непонимание, будто она сказала что-то на неизвестном языке. Затем — медленное, мучительное осознание. — Малфой? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на горькую усмешку. — Ну конечно. Кто же ещё. Это... это имеет ужасный смысл. И тогда она всё ему выложила. Всю их тайную историю, с третьего по шестой курс. Их первые стычки в библиотеке, странную переписку, Выручай-комнату. Их первые поцелуи, их ночи, их споры и примирения. Она рассказала о его признаниях в любви, о том, как он, казалось, был с ней настоящим. И о том дне, когда он пришёл и разбил всё в дребезги, назвав их годы вместе игрой и развлечением. — Я думала, что ненавижу его, — голос её дрожал, но она продолжала, чувствуя, как камень вины по крошкам осыпается с её души. — Я пыталась забыть, убедить себя, что это была болезнь, ошибка юности. Я думала, что с тобой, в нашей нормальной, правильной жизни, я смогу её перебороть. Но я не смогла. Эти чувства... они никуда не делись. Они просто ждали. Рон слушал, не двигаясь. Когда она закончила, в комнате повисла тягостная пауза. Он медленно провёл рукой по лицу. — Боже, Гермиона, — прошептал он. — Все эти годы. Ты носила это в себе одна. — Он покачал головой, и в его глазах блеснули слёзы, которые он тут же смахнул. — Почему? Почему ты никогда не сказала мне? Тогда, во время учёбы? Я бы... я бы понял. Нет, — он поправился, — я бы, наверное, врезал ему, но потом... я бы попытался понять. Мы все были детьми. Мы могли бы помочь тебе, поддержать. Ты не должна была проходить через это в одиночку. Этот вопрос, заданный без упрёка, с искренним недоумением и болью, ранил её сильнее любого обвинения. —Я боялась, — призналась она, и её собственные слёзы наконец потекли по щекам. — Боялась твоей реакции, осуждения Гарри. Боялась, что вы перестанете меня уважать. Что посчитаете меня предательницей. А потом... потом, когда он бросил меня, говорить об этом стало ещё больнее. Это было похоже на признание в собственном унижении. В том, что меня использовали и выбросили. Мне было слишком стыдно. Рон тяжело вздохнул. Он смотрел на неё, и в его взгляде была странная смесь обиды, жалости и того самого взрослого понимания, которое пришло к ним после войны. — Я не могу сказать, что мне не больно. Это пиз... это ужасно больно, Гермиона. Знать, что всё это время, пока я был рядом, ты... ты любила его. — Он сглотнул. — Но держать это в себе... должно было быть в тысячу раз хуже. Он помолчал, обдумывая что-то. — И после всего, что он тебе сказал... ты до сих пор его любишь? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Тогда он идиот, — просто констатировал Рон. — Больший идиот, чем я когда-либо был. — Он встал и прошёлся по комнате. — И что теперь? Ты идёшь к нему? — Нет, — быстро ответила она, вытирая слёзы. — Нет. Я не знаю, что он чувствует сейчас. И я не готова... даже думать об этом. Мне нужно разобраться с собой. С этой болью, которая, как я выяснила, никуда не делась. Я не могу делать это здесь. Это нечестно по отношению к тебе. И ко мне. Она тоже поднялась. — Я уйду. Сегодня же. Я уже нашла себе место. Я оставлю тебе всё, что мы покупали вместе. Мне нужны только мои книги и мои вещи. Рон смотрел на неё, и его плечи немного поникли. Казалось, он хотел спорить, уговаривать её остаться, но видел решимость в её глазах. — Хорошо, — тихо сказал он. — Если ты так решила... Я не буду тебя удерживать. — Он сделал паузу. — Ты знаешь, где меня найти. Если... если тебе понадобится друг. Эти слова стали для неё и последним ударом, и самым большим утешением. Даже сейчас, после всей правды, он оставался её другом. Гермиона кивнула, развернулась и быстро пошла в спальню, чтобы начать собирать чемоданы. Она знала, что оставляет за спиной часть своей жизни, но впервые за долгие годы чувствовала, что дышит полной грудью. Пусть впереди была неизвестность и старая, ноющая рана, но теперь она, по крайней мере, была её собственной раной, а не тщательно скрываемым секретом, отравлявшим всё вокруг.

***

      Первые несколько дней на новой работе после разрыва с Роном Гермиона провела в состоянии странного онемения. Она функционировала на автомате: приходила в офис, отвечала на письма, участвовала в совещаниях. Коллеги, должно быть, новую, почти болезненную замкнутость, но никто не решался ничего спрашивать. Драко Малфой был, как всегда, безупречен и недосягаем. Их взаимодействие свелось к минимуму, ограничиваясь самыми необходимыми деловыми нотами. Казалось, он намеренно создавал максимальную дистанцию, и она была ему за это благодарна. Переезд был назначен на субботу. Большую часть вещей она уже переправила заклинаниями, но осталось несколько заговоренных ящиков с самыми ценными и хрупкими книгами, которые требовали бережного ручного обращения через портал. В пятницу, во время утренней планёрки, когда начальник отдела спросил, всё ли готово к понедельнику, Гермиона, почти не думая, бросила в пространство общий, ни к кому конкретно не обращённый вопрос: — Если у кого-то найдется свободных полчаса завтра утром, помогите, пожалуйста, перенести пару ящиков через каминную сеть. Книги, боюсь повредить заклинанием. Она не смотрела ни на кого конкретно, надеясь, что откликнется кто-нибудь из младших сотрудников, кто обычно не прочь подзаработать немного или просто сделать одолжение начальству. В кабинете наступила неловкая пауза. Коллеги переглянулись, кто-то заёрзал, кто-то пробормотал о семейных планах. Гермиона уже готова была отозвать свою просьбу, сгорая от стыда, как вдруг раздался ровный, холодный голос, прорезавший тишину как осколок льда. — Я свободен. Все головы, включая Гермионину, повернулись к источнику звука. Драко не смотрел на неё. Он изучал какой-то документ на своем столе, его перо было занесено для пометки. — У меня нет планов, — продолжил он, всё так же не поднимая глаз. — И я знаком с защитным заклинанием для старопечатных фолиантов. Оно предотвращает истирание золочёного обреза. Если, конечно, это уместно. Он наконец поднял взгляд, и его серебристо-серые глаза встретились с её карими. В них не было ни дружелюбия, ни сочувствия — лишь чистая, безразличная констатация факта, как если бы он предлагал помочь с архивацией отчетов. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. Это было последнее, чего она ожидала. Её первый импульс — отказаться, резко и категорично. Но что она скажет? «Нет, мистер Малфой, ваша помощь мне не нужна»? Это выставило бы её истеричной и не профессиональной, раскрыв всю глубину её личной проблемы с ним. — Я... не хочу вас обременять, — выдавила она, чувствуя, как горит лицо. — Вы не обременяете, — парировал он с той же ледяной вежливостью. — Это вопрос эффективности. Повреждённые книги в нашем отделе — это потеря рабочих ресурсов. Назовите адрес и время. Их коллеги смотрели на этот обмен репликами, затаив дыхание. Атмосфера была густой и неловкой. — Улица Жизни, 23. Десять утра, — сдалась она, понимая, что проиграла эту битву. Он коротко кивнул и вернулся к своим бумагам, словно только что обсудил погоду.

***

      На следующее утро он появился на пороге её старой квартиры с пугающей пунктуальностью, ровно в десять. Он был в простых, но дорогих тёмных мантиях, без своего обычного рабочего пиджака, и это делало его чуть менее недосягаемым и чуть более реальным. Работали они в гробовом молчании. Гермиона указывала на упакованные ящики, он молча проверял заклинания защиты и готовил их к транспортировке. Воздух трещал от невысказанного. Она ловила себя на том, что украдкой наблюдает за ним: за тем, как он ловко управляется с заклинаниями, как его длинные пальцы скользят по поверхности дерева, как он избегает смотреть на неё. Он был сосредоточен и эффективен, как хирург, выполняющий сложную операцию. Когда последний ящик был готов, он кивнул ей в сторону камина. — Вы первая. Назовите адрес. Она шагнула в зелёное пламя, выкрикнув «Улица Обители, 12!», и вывалилась из камина в гостиной своей новой квартиры. Комната была заполнена коробками, пахла свежей краской и одиночеством. Через секунду рядом с ней появился Драко, легко удерживая тяжёлый ящик. Он поставил его на пол рядом с другими, его взгляд скользнул по голым стенам, незавешенным окнам, грудам книг в углу. И тогда он произнёс это. Спокойно, почти разговорным тоном, как будто комментируя погоду. — Соседи. Гермиона замерла, её рука, всё ещё отряхивающая пепел с джинсов, зависла в воздухе. — Что? — выдавила она, уверенная, что ослышалась. Он повернулся к ней, и на его губах играла та самая, едва уловимая, кривая улыбка, которая всегда появлялась, когда он знал что-то, чего не знала она. — Я живу по соседству. Улица Обители, 14, — он указал большим пальцем через плечо на стену, ведущую в смежную квартиру. — Этот старый дом был разделен на два апартамента. Мы, получается, делим несущую стену. Она могла только смотреть на него, её разум отказывался воспринимать информацию. Случайность? Невозможно. Ирония судьбы? Слишком злая. Это казалось настолько невероятным, что было похоже на дурной сон или чью-то больную шутку. — Я... я не знала, — пробормотала она, чувствуя, как пол уходит у неё из-под ног. — Я предполагал, — его голос был сухим, как осенняя листва. — Иначе вы бы не бросили свой запрос о помощи в общую группу. Или, что более вероятно, попросили бы кого угодно, только не меня. — Он сделал шаг к двери, но на пороге обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, по её, должно быть, совершенно потерянному выражению. — Добро пожаловать в район, мисс Грейнджер. Если ваши знаменитые фолианты начнут скучать по интеллектуальному обществу и решат проложить туннель через нашу общую стену... вы знаете, куда стучаться. И с этими словами он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Гермиона осталась стоять одна посреди хаоса своих вещей, в полной тишине, которая вдруг стала оглушительной. Она медленно опустилась на ближайший ящик с книгами, не в силах выдержать тяжести этого открытия. Её новое начало, её убежище, её место, где она надеялась скрыться от прошлого и разобраться в себе, оказалось расположенным в нескольких дюймах от человека, который это прошлое олицетворял. Она сидела и смотрела на ту самую стену, которую он указал. Где-то там, по ту сторону штукатурки и кирпича, он был. Дышал. Жил. И теперь она будет знать об этом каждую секунду каждого дня. Это не было простой случайностью. Это было знаком. Вызовом. И, возможно, самым страшным и самым желанным шансом в её жизни. И впервые за долгое время, сквозь толщу страха, растерянности и боли, она почувствовала нечто, отдалённо напоминающее предвкушение.