Перчатки принца

Мальчиков выставили полукругом перед кухонным столом. Такое случается нечасто, лишь когда кто-то провинился. Напряжение витает в воздухе. Мистер Сивый, поправляя манжеты грязной рубашки, заляпанной пятнами масла, прокашливается и говорит: — Извольте простить мне это возмутительное вмешательство в ваш вечерний досуг. Я всего лишь подумал, может, вы знаете, кого в этом пансионате морят голодом? При чем мучительно и жестоко. Потому что иначе я не понимаю, какой остолоп умудряется жрать в три горла и даже не краснеть?! По шеренге проходится удивленный вздох. — Мы съели не больше положенного на неделю, сэр, — произносит Эван, невинно склоняя голову. — Это Лунатик! Он крадет еду и прячет ее под кроватью, я видел, как он прячет еду под кроватью! — визжит Барти, и мальчики оживают. В бока Ремуса врезаются сразу несколько локтей, он шатается и едва не падает, удерживаясь за перила стоящей близ лестницы. Гул поднимается такой, что голова кружится. Или она кружится из-за недосыпа и усталости. — Неправда, я ничего не… — Молчать! — кричит Сивый. Все замолкают. — Бери лошадь профессора Слизнорта и езжай на рынок, — решает он, задумчиво потирая виски. — У тебя есть полтора часа до отбоя. Привези мяса и крупы на пару дней, пока из города поступает наша провизия. Ремус растерянно смотрит в окно. Там, на улице, уже начинало алеть голубое небо — приближался закат, а вместе с ним и сумерки. Мальчишки рядом злорадно шепчутся и поглядывают на него исподлобья. — Но, сэр, уже поздно. Я не успею вернуться так рано. — Вернешься, если срежешь через лес. Конь у Слизнорта резвый, волков можешь не бояться. Поспеши, давай-давай. Он выдыхает. Тут же оглядывает себя сверху-донизу и с торопливостью развязывает тугой узел фартука на пояснице, направляясь к спальной комнате. Он слышит спешные шаги за спиной, уже подходя к шкафу. Рядом с его постелью витает неприятная вонь. — Вы чувствуете это? — спрашивает он Барти и Эвана, вошедших следом. — Чувствуем что? — уточняют они. Ремус хмурится и делает неопределенный жест. — Какой-то запах… Опускается на колени перед своей кроватью, ощущая, как Барти и Эван расплываются в ехидных улыбках. Ремус осторожно откидывает край покрывала и охает, закрывая нос ладонью. На испуганный звук сбегаются остальные, включая Сивого. — Думаете, я врал? — восклицает Барти, брезгливо отпрыгивая, — Вор! Из-за тебя мы не доедаем, наглый мальчишка! На полу лежит засохшая протухшая овсянка, поданная им на завтрак пару дней назад. Разбросана лужицей и обильно размазана тонким слоем по половицам, вязко стекая между досками. — Это не… я этого не… — Довольно. Поспеши, Люпин. Не заставляй всех ждать.

***

Ремусу Люпину было шестнадцать. Он остался сиротой: мать его погибла от туберкулеза, только исполнилось ему пять. Ремус жил душа в душу со своим отцом, честным человеком, учителем английского языка в школе-пансионате для мальчиков-сирот. Они ютились на самой окраине королевства, в деревне, потерянной и отдаленной от шумного города густым вековым лесом. Здесь был его дом. Здесь, в ветхом деревянном домике, который отец строил собственными руками, Ремус проводил свое детство. Посещал уроки в сельской школе, возвращался под вечер и читал отцу вслух. В этом была их традиция. Сесть у камина, налить чаю до самых краев любимых кружек и бороздить длинные полки сочинений, собранных Лайеллом за всю его долгую жизнь. К несчастью, их семью настигло горе. Отец Ремуса скончался на старости лет от сердечной недостаточности. Он страдал ею десяток долгих лет, относился небрежно к своему здоровью и был горазд посвящать всего себя работе в пансионате. Как и всякие беспризорники, мальчишки ненавидели скучные уроки и довели отца до инсульта. Один раз. И еще один. Третий стал последним. В этот же самый пансионат, где некогда отец преподавал литературу, Ремуса взяли учеником. Воспитатель и директор, Фенрир Сивый, оказался грозным, сварливым мужчиной лет сорока, и принял он его без всякой жалости. Но дело было не в Ремусе. Возможно, этот человек вовсе не способен испытывать сочувствие к окружающим. — Прошу любить и жаловать. Ремус Люпин — ваш новый однокашник. Будьте с ним справедливы, не обижайте и покажите, где находится спальня. Крауч, Розье! Он спит с вами. — Люпин? — прошелся шепот в толпе. — Неужто сын профессора Люпина? — спросил один из мальчиков, кривясь от брезгливости. — Да, — ответил Ремус вежливо, — сын Лайелла Люпина. Он преподавал в этой школе и рассказывал много хорошего о вас. Мы обязательно подружимся. — Не думаю, — хмыкнул Эван, и Барти захохотал. Ремус не мог и подозревать, что в пансионате, о котором так ласково и нежно отзывался его отец, такое ужасное было к нему отношение. Люпин — проклятая фамилия! Синоним скуки, тоски, занудства и дотошности. Все здешние дети, мальчики от восьмого до выпускного класса, ненавидели его всей душой, как единственного из учителей, на уроках которого заставляли учиться. И Ремус попал под горячую руку. Сначала его трогали тихими смешками, и он никогда не смел на них обижаться. Ему казалось, вот-вот мальчики растают и примут его в свою компанию, но этого не случалось. Моменты нежности они проявляли лишь в одном случае. — Дорогой, у тебя определенно одаренный ум. Серьезно, я восхищаюсь тобой. Сразу видно, как говорится, кровь — не водица. Тебе нужно больше тренироваться! А мне как раз пора бежать. Решишь мое домашнее, и убьем двух зайцев, а? — Помнишь, ты говорил, тебе нравится смотреть на небо и заниматься астрономией? Все астрономы уверяют, именно сегодня звезды видны, как никогда раньше. Подежуришь за меня в коридоре ночью? — Ремус, будь добр, помой полы? Мы совершенно не можем поднять рук после вчерашней тренировки. Ты просто прелесть! — Уверен, что тебе будет удобно завтракать с нами вместе? У тебя столько дел: приготовить, помыть, разложить… мы не хотим добавлять лишней суматохи. Покушай после нас. Верно, но медленно, все его одноклассники перестали видеть в нем друга и обращались не иначе, как к прислуге. Сивый не мог этого не замечать, но был черств и безразличен ко всему, что не касалось непосредственно его самого. А любезность, за которой так лицемерно скрывались мальчики, со временем сошла на нет. Они помыкали Ремусом как хотели, и Ремус, унаследовавший от отца не только знания, но и доброту, не смел им перечить. Однажды, сидя за столом на завтраке, мальчики смеялись: — Какие чудеса. Встанешь утром, а уже все прибрано, и Сивому не придраться. Когда только, Ремус, ты успеваешь и поучиться, и помочь, и выспаться? — Не удивлюсь, если он ходит по школе во сне со шваброй и тряпкой. Точно мы с Барти думаем, его в кровати нет после отбоя. Лунатик! Лунатик. Так его и прозвали. Больной, бродящий по ночам с тряпкой, — вот, кем они считали Ремуса. Вот и теперь он запрыгивает на неусыпную кобылу профессора Слизнорта и скачет в сторону леса. Дремучего, мрачного леса. Небо еще светлое, но с минуты на минуту вспыхнет закат. — Ничего страшного, да, Слагги? Лошадь фыркает и идет дальше так гулко, что Ремусу приходится хвататься за шею, чтобы не рухнуть наземь. — Мы с тобой бесстрашные, никакие волки нам не указ. Мы сами кого хочешь напугаем. Чем дальше он заходит, тем темнее становится. Высокие деревья с пышной листвой закрывают сводами практически все небо, а со всех сторон слышатся подозрительные звуки: шум листвы под копытами, хищный вой вдалеке, отдаленные голоса из деревни. Несмотря на самовнушение, Ремус напуган и вечно оглядывается в ожидании, что вот-вот со спины нападет кровожадное животное. И Слагги, очевидно, чувствует волнение Ремуса и напрягается еще сильнее. Ее ровная ходьба превращается в неистовое верчение, обороты и отпрыгивания. Ремус едва держится. — Успокойся, успокойся, все хорошо… Волчий вой окончательно выводит лошадь, и она начинает нестись вперед, заставляя Ремуса сомкнуть руки на шее и прильнуть всем телом. Она неслась, неловко огибая стволы, чуть не врезаясь в них. — Хватит, Слагги, остановись! — вскрикивает Ремус, пытаясь дернуть ее за гриву. Так быстро Слагги мчится, что страшно открыть глаза. Ремус все-таки смотрит вперед и с паникой видит силуэт всадника, в которого они непременно врежутся. Остановить лошадь не удается, и в самый последний момент она сворачивает в сторону, настолько резко, что Ремус не удерживает равновесие. Он зажмуривается, предвещая грубый удар о землю, что не замечает, как чьи-то руки не дают ему упасть. Слагги ощущает, что потеряла всадника, и останавливается, растерянно осматриваясь. Руки, спасшие Ремуса, все еще смыкаются на его талии. Ремус изумленно смотрит на них, на спину вороного коня, на которой сидел, и на успокоившуюся Слагги. — Признаюсь, это было эффектно, — говорит голос над его ухом. Ремус смотрит на человека, предотвратившего его падение, — и сердце пропускает удар. Он не может ничего, кроме как раскрыть глаза и разглядывать лицо парня, самого красивого парня, которого ему когда-либо доводилось встречать. Смоляные волосы, острые скулы, способные резать пергамент, и лукавый взгляд. Мужчина одет небогато, как и любой крестьянин, но держит так уверенно, словно они встречаются не впервые. Опомнившись, отрывает руки и приманивает Слагги к себе. — Извините… господи, и спасибо. Спасибо большое. Обычно Слагги так себя не ведет, понятия не имею, что на нее нашло, — пытается оправдаться Ремус. — Поучиться бы вам еще верхом ездить, — произносит незнакомец, притягивая Слагги бок о бок со своим конем. — Я умею, — отвечает Ремус тут же. — Просто она испугалась — тут повсюду хищники. Парень помогает Ремусу пересесть на Слагги, придерживая за руку. И Ремус боится дышать, до того деликатно, аккуратно касается его незнакомец. Он вовсе не похож на крестьянина, — руки рабочего грубы, мозолисты и заскорузлы, в то время как его мягкие, словно перья. — На то это и лес, — улыбается незнакомец, рассматривая лицо Ремуса так пристально, что смущение само заливает щеки. — Если вы попросите, я застрелю каждого волка, который здесь водится. Только теперь Ремус замечает ремень с ружьем на плече незнакомца. — Так вы охотник? — Вроде того. Слагги, на этот раз послушная, отходит на пару шагов в сторону. — Никогда не пойму, какое удовольствие доставляет людям убийство животных. Вы ведь охотитесь ради забавы? Я уверен, можно позволить себе купить мясо на рынке. — А я и не убиваю животных. — То есть как? Мужчина улыбается. Его улыбка настолько завораживающая, что Ремус не может отвести глаз. Он уверен, что выглядит совершенно глупо, но этот таинственный незнакомец точно обладает какой-то магией, — он не может обращать на себя часть внимания Ремуса, каким-то образом он завладевает всем его сознанием. Спустя секунду парень ловко выуживает оружие. Ремус хочет отступить, но тот уверяет, что все в порядке. — Я прицеливаюсь, — он прислоняет ружье. — Волки — хитрые животные. Почти как лисы. Попробуйте поймать их на мушку — с ума сойдете. Но мне нравится выслеживать их, предполагать, о чем они думают, и опережать их действия. Только я и волк. Его внимательность против моей внимательности, его осторожность против моей. И в момент, когда прицел направлен ровно в его брюхо — я уже выиграл. Да, я охочусь ради забавы. — Значит… не стреляете? — Ни в коем случае, — расплывается парень. Конь незнакомца пытается пойти за Слагги, но лошадь вновь отступает. Ремус направляет ее, и они начинают двигаться по кругу, то ли убегая, то ли догоняя друг друга. Спокойно, непринужденно, словно Слагги не бежала напролом сломя голову пару минут назад. — И это обязательно — охотиться ночью? Ночью темно и ничего не видно. — Сейчас и не ночь, едва восемь пробило. Но вечером пробуждается спортивный интерес. А вы? Ремус вскидывает брови. — Что я? — Тоже охотитесь ночью, или волки охотятся на вас? Ремус смеется и с удовольствием замечает, что незнакомец туго сглатывает. — Не первое и, надеюсь, не второе, — заверяет он. — Хотя ваш метод охоты кажется любопытным. — Вы, наверное, опытный охотник, — предполагает парень. — У вас прекрасно получается. Я уже на мушке. И снова хохочет, даже не замечая, как быстро незнакомец сокращает расстояние между ними, перестраивая своего коня. В считанное мгновение их лица разделяет лишь несколько дюймов, и Ремус выдыхает, выпуская белый клуб пара. Глаза мужчины голубые, как синее пламя, и такие же горячие. Ремус собирает последние силы и игриво спрашивает полушепотом: — А если выстрелю? Незнакомец медленно улыбается. — Выбор за вами. От очередного воя вдали Слагги просыпается и вновь взвивается на дыбы, однако на этот раз мужчина помогает справиться с ней и не потерять управление. Его собственный вороной конь держится выдрессированно и достойно, отчего Ремусу почти неловко за свою лошадь. Точнее, за лошадь Слизнорта. Слизнорт! Мысль о нем возвращает Ремуса к первоначальной цели — рынку. Он оглядывается, готовясь распрощаться с незнакомцем, но не понимает, в какую сторону шел. Он спрашивает об этом, но парень только пожимает плечами, с каждой секундой выглядя все довольнее. — Вы свалились как снег на голову, — острит он. — Полно, я совсем не понимаю, куда мне идти. — Если вы заблудились, — уточняет мужчина, выступая вперед. — Я сочту за честь проводить вас до Главной улицы. Вы согласны? Ремус хочет отмахнуться, но страх побеждает. Страх и непреодолимое влечение к тому, кто спас его и теперь собирается спасти во второй раз. — Вы так добры, — признается он, следуя за черным конем. — Обычно люди отзываются обо мне иначе, — хмыкает парень. — Иначе? Вы уже второй раз меня сегодня спасаете, я могу считать вас самым добрым человеком на свете. Незнакомцу приятно слышать эти слова — видно по тому, как меняется его выражение; Ремусу же приятно следить за ним и запоминать каждую мелочь в чужом лице. Это первая встреча, а кажется, они знают друг друга долгие годы. — Прескверно же к вам относятся, если я для вас — самый добрый. Ремус снисходительно качает головой. Они едут по непротоптанной дороге, среди кустов бурьяна и ломких веток. Темнеет, и Ремус мог бы испугаться, но он не чувствует ничего, кроме интереса к незнакомцу и желания узнать о нем как можно больше. Но мужчина кажется далеким, недосягаемым. Словно коснуться его — значит коснуться звезды. Впрочем, для Лунатика так бы и было. Но сейчас с ним не Лунатик, а Ремус. — Не скажите, — возражает он. — Со мной обращаются так хорошо, как на это способны. А большего и требовать нельзя. Парень откидывает волосы назад и смотрит на него подозрительно. — Так уж нельзя? Такому юноше, как вы, все должно быть позволено. Несколько секунд Ремус молчит, прокручивая эти слова в голове, и никак не может понять — шутка это, или же нет? Выражение лица незнакомца нечитаемо, но он кажется задумчив, хоть и скрывает это за улыбкой. — Обычно так говорят люди, которым самим дозволено все, — парирует он наконец. Парень приподнимает бровь. — И даже больше. — Вы не крестьянин, верно? Выглядите как бродяга, но манеры вас выдают. Тот смеется. — Лучше уж вам не знать, кто я. Боюсь, это испортит все впечатление… — Бросьте, ничего не испортит! — Испортит. — Не испортит. — Испортит… — Да не испортит же, ну скажите, — улыбается Ремус, мягко подталкивая незнакомца локтем. Он вздыхает и закатывает глаза. Вдалеке уже виднеется просека — выход к городу. Ремусу не хочется никуда идти, думать о рынке и возвращении домой. Мужчина еще немного ломается, прежде чем признаться: — Я служу во дворце, — выпаливает он, вскидывая руки. Ремус непроизвольно отступает, округляя глаза. — В самом деле? — Ничего такого, обыкновенный подмастерье! — тут же добавляет парень, с паникой замечая потрясение Ремуса. — И платят мне сущие гроши. Надеюсь, вас это не смущает? — Нисколько, — искренне отвечает Ремус, но не воздерживается, чтобы не прибавить с воодушевлением. — И каково это — служить во дворце? Мужчина пожимает плечами. — Славно. Наверное, со временем привыкаешь. Вы никогда не мечтали побывать в замке? Ремус хихикает — до того абсурдно звучит этот вопрос. Лунатику, прислуге со шваброй и метлой, — в замок? — А вы хоть не бродяга, а забавный, — замечает он и улыбается от светлой тоски. Они вышли на переулок. Их лошади стоят на Главной дороге, а дальше идти вместе некуда. Ремус спешит на рынок, туда, где заканчивается волшебная прогулка с незнакомцем и начинается настоящая жизнь. Он оборачивается на мужчину и с удивлением видит, что тот уже на него смотрит. Несколько мгновений они молчат, растягивая момент расставания. Щеки парня покраснели от вечернего холода, от дыхания взлетали облачка пара, и кончик носа совсем порозовел. Ремус опускается взгляд на руки и видит, что чужие пальцы вовсе озябли. — Да вам ведь холодно, что же вы молчите! — возмущается он беззлобно. — Правда? А я и не чувствую. Ремус начинает рыскать по себе, но и сам едва одет и весь продрог от мороза. Шарф такой дырявый, что не спасает от ветра, шапки у него самого нет. Он ощупывает ладонями бока, надеясь найти что-то в карманах, когда вспоминает про перчатки. Перчатки отдать будет достойно, они теплые и красивые, — в знак доброты и благодарности. — Вот, возьмите, — Ремус протягивает пару незнакомцу ненароком отвлекается на часы, повешенные на невысокую смотровую башню. — Боже, да я совсем опаздываю… Мужчина берет перчатки, нежно проводя ладонью о ладонь Ремуса, но времени остается мало. Лишь десять минут до закрытия, и Ремус торопится, забывая о всяких приличиях. — Постойте, но мы еще свидемся? — спрашивает незнакомец. — Конечно, — улыбается Ремус, направляя Слагги в строну. Лошадь резво скачет вперед. — Остановитесь! Скажите, как вас?.. — Прощайте, Бродяга, прощайте! Ремус скачет и не оглядывается. Так больно прощаться с незнакомцем и так одновременно сладостно на душе; сердце поет и бабочки в животе. Ремус впервые испытывает это чувство. Но оно прекрасно. Прекраснее любых других чувств.

***

Вальбурга Блэк занимала престол на протяжении двадцати лет. Королевство, которым она правила, между собой называли Черным; молодая королева с ранних лет была склонна к жестокости, черствости, и, не будь на то упреков супруга, перерезала бы головы каждому второму в своем же государстве. Причина смерти до сих пор неизвестна: кто-то говорит — упала с дворцовой лоджии, кто-то — отравлена. Так или иначе, после гибели королевы трон занял Орион Блэк, и государство расцвело. Гобелен с выжженными лицами был выброшен, а ее портрет повешен в самый конец коридора за темной вуалью. Сириус возвращается во дворец в чернильные сумерки с такой быстротой, что стража едва успевает раскрыть ворота. И когда он на ходу спрыгивает и тянет поводья коня, неведомая сила точно держит его над землей, потому что он не чувствует кирпичной дороги под ногами. — Удачная охота, Ваше Высочество? — кланяется конюший, снимая сбрую. — Лучше, чем когда-либо, — говорит Сириус, сжимая в руке перчатки, которые так и не попытался надеть. — Его Величество ждет вас в вестибюле. Первое, что видит Сириус, когда поднимается и застает отца в торжественной парадной — его тучную фигуру со строго сложенными руками и кучу рабочих на высоких лестницах. — Явился, блудный сын, — бормочет эрцгерцог, наклоняя голову. — Скромнее, Родольфус. Скромнее, — напоминает отец и поворачивается к Сириусу. Ему кажется, что улыбаться невежливо, но он ничего не может с собой поделать. — Где ты был в такое позднее время, и почему снова никого не предупредил? Я говорил тысячу раз… — Полно, Ваше Величество, обязательно каждый вечер начинать с нотаций? — улыбается Сириус, обнимая его за плечи. — Почему бы нам хоть единожды, как отец с сыном, не поговорить по душам? Как твои дела сегодня? Отец стряхивает его с себя и подозрительно щурится, пока эрцгерцог хохочет и пытается кричать на затормозивших слуг, повисших в воздухе с молотками. — Не знаю, какая проказа на тебя напала. Что ж, вполне удачно, что ты в таком расположении духа. Мы с господином Лестрейнджем намедни списались с королем Эриком Четвертым, ты помнишь его дочурку? Право, замечательная девушка тебе под стать. Сириус смеется. Отец и эрцгерцог странно переглядываются. — Я говорю что-то забавное? — спрашивает отец. — Никак нет, Ваше Величество. С высоты доносится голос рабочего: — Ваше Высочество, нам нужны лестницы побольше, чтобы дотянуться до верхних креплений. Родольфус восклицает, чтобы они не занимали его оленьими вопросами и брали лестницы впору. Сириус отвечает: — А то смешно, Ваше Величество, что мы снимаем семейный девиз со стены и все еще выбираем мне пару по расчету. Вальбурга была одержима семейной клятвой — «Toujours Pur». Она придавала ей несоразмерно серьезное значение, ставила превыше всех благородных чувств и жила по ее принципу. Чистота крови навек. Король к королеве, принц к принцессе, и никак иначе. — Мы снимаем девиз, потому что он напоминает Его Величеству о вашей матери. Но вы взрослый и должны понимать, что брак по расчету будет благом для нашего государства: расширение территорий, владений и полномочий. Вы совершеннолетний, значит пора выбрать пару. Иначе ее выберут за вас. — А как же любовь? — вскидывает руки Сириус. — Любовь! — вторит эрцгерцог с насмешкой. — Любовь — прелестно, — вмешивается отец. — Я говорил тебе это восемнадцать лет подряд и не устану повторять, у тебя было множество лет на выбор, но теперь, извольте, пожинайте что имеется. Принцесса Белинда — чудесная кандидатура. Сириус пропускает имя принцессы мимо ушей и воодушевляется так сильно, что даже рабочие, подвешенные на десятки футов над полом, оборачиваются на звук: — Я нашел! Сегодня я нашел свою любовь, я уверен, что это он, тот самый! Лицо эрцгерцога наливается краской, словно зреющий помидор. Весь огромный вестибюль погружается в тишину. Наконец, отец находит в себе силы, чтобы прокашляться и уточнить: — Прошу прощения? Сириус вскидывает голову к небу. — Мы встретились в лесу, когда я охотился. У него взбесилась лошадь, и я ему помог, а потом мы разговорились, и он был таким, таким прекрасным!.. — Довольно, — отрезает эрцгерцог. — Ваше Величество, скажите, что это сущий бред. Влюбиться с первого взгляда! Да вы наследник престола, Ваше Высочество, имейте хоть каплю благоразумия. — Если бы вы его видели, вы бы не посмели так говорить. Я встретился лицом к лицу с ангелом, а вы только и можете, что пихать мне под нос какую-то Беллу. — Белинду. — Много разницы! — Сын мой, послушай, — вмешивается отец. — Я не против, чтобы ты вышел по любви… — Но Ваше… — Молчать, Лестрейндж. Так вот. Я не против, чтобы ты вышел по любви. И я согласен с тем, что наше королевство не нуждается в большей власти. Если тебя устраивает такая жизнь, и если ты не жаждешь монархии над огромной державой, я не возражаю. Эрцгерцог выглядит как рак, зажаренный в духовке, — красный, злобный и сморщенный. Но Сириус не видит его. Сгоряча он крепко обнимает отца, сжимая его в тисках, и они оба хохочут, не обращая внимания на Родольфуса. Сириус все еще держит заветные перчатки в руках, когда засыпает. Полночи он не спит, вспоминая лицо прекрасного незнакомца, но встает наутро совершенно бодрый и полный энергии. Через некоторое время после пробуждения в его покои входит слуга. — Его Величество желает пригласить Ваше Высочество к утренней трапезе. Отец нечасто собирается в зале для совместного завтрака, поэтому Сириусу не требуется особенной работы мысли, чтобы догадаться, какая тема будет поднята за столом. На трапезе сидит отец, как и положено королю — во главе, Регулус, унылый с первого солнечного луча, эрцгерцог, еще недовольный вчерашней новостью, и несколько приближенных, тихо шептавшихся меж собой. — В общем-то, я не спроста собрал вас всех этим утром, господа, — наконец говорит отец в середине завтрака. После недолгой предварительной паузы он выпаливает: — Мой сын собирается выйти замуж. Регулус непонятливо поднимает брови. Сириус толкает его под столом. — Да не ты. — Слава богу. Их перепалка не слышна, потому что капитан Тонкс добродушно смеется и деликатно вытирает губы салфеткой. — Надеюсь, Его Высочество предупредили, что жениться на самом себе не получится? — Вам бы все шутки шутить, — встревает эрцгерцог. — Это вопрос государства! Мальчик с первого взгляда пропал, а он будущий король. Страшно представить, что будет, когда корона перейдет к нему. — Не рубите с плеча, Родольфус, — хмыкает Тонкс. — Почему бы нам сначала не узнать, кто этот счастливчик? Все лица в Большом зале поворачиваются на Сириуса. Он открывает рот, готовый на весь замок произнести имя возлюбленного, но… Он его не знает. Не знает имени. Не знает имени, фамилии, статуса, деревни, дома — не знает ровным счетом ничего! Его накрывает паника, лицо белеет на глазах. Он пытается прокрутить в памяти вчерашний вечер, выискивая хоть намек на имя, но незнакомец не произносил его, не представлялся, и точно так же не знает имени Сириуса. Ожидание перерастает в неловкость, когда Сириус собирается с силами и признается: — Не знаю. Эрцгерцог нервно кривится. — То есть как? — Я… не спросил его имени. Отойдя от шока, капитан Тонкс пытается разрядить обстановку и расслабленно смеется. — Но хоть что-то да вы о нем знаете? Как вы познакомились? Сириус рассказывает про встречу на охоте. Тонкс кивает. — Должно быть, вам известно, где он живет? — Нет. Он встает из-за стола и отодвигает стул, чуть не проваливаясь под землю от стыда и непонимания. И от собственной глупости. Теперь и в голову не приходит, как можно было так легко отпустить незнакомца, не догоняя его, не беспокоясь о том, что они ничего друг о друге не знают. Тогда его это не волновало. Но сейчас! Сейчас он не может представить большего легкомыслия. — Подождите, я вспомнил! — восклицает он и улыбается от облегчения. — Я вспомнил! Он оставил мне перчатки, когда мы прощались. Сириус вытаскивает перчатки и осматривает их со всех сторон, выворачивает наизнанку, но так и не видит подписи. Конечно, — думается ему, — крестьяне не носят одежду, вышитую на заказ. — Дайте взглянуть, — просит Тонкс. Эрцгерцог всплескивает руками от возмущения. — Окститесь! Что нам делать с несчастной одежкой? Сириус оживляется. — Примерим их всем юношам королевства и найдем того, кому они будут впору. Тонкс усмехается, трогая перчатки пытливыми пальцами, и заключает: — Эта ткань не тянется. Действительно, не каждому подойдет. Успокойтесь, Родольфус. Исполнять желания принца — одна из ваших обязанностей. Вдруг голос короля, звучный и твердый, как золотая чаша, проносится по Большому залу низким баритоном: — Если мой сын клянется предложить руку человеку, которому подойдет пара перчаток, я приказываю примерить ее каждому юноше королевству без исключения. Но, Сириус, если мы не найдем того самого, ты женишься на принцессе Белинде. Сириус задерживает дыхание. Риск велик. Но если он оправдан, и Сириус имеет хоть долю шанса найти незнакомца, он обязан согласиться.

***

— По чем мука, мадам Помфри? — Эту не бери! Бери эту. А в той я пару червей недавно нашла, плодятся как кролики… что это ты такой счастливый сегодня? — Просто. Просто так. — Признавайся, а! Влюбился поди? Рынок, наверное, самое шумное место во всем королевстве. Но даже он замирает, когда на деревянную бочку встает королевский глашатай и разворачивает пергамент. — Внимание, внимание! Все оборачиваются на звук и замирают. — Сим указом Принц Сириус Орион Блэк Третий объявляет, что влюблен в принца, хозяина подаренных перчаток. Вследствие распоряжается: каждый юноша от четырнадцати до двадцати лет обязан примерить данные перчатки. Засим нижайше просим принца прибыть в замок, чтобы, при его согласии, сыграть королевскую свадьбу! По толпе проносится восторженный возглас. Ремус не может пошевелиться, непроизвольно наблюдая, как молодые парни краснеют и ахают от радости. — Почему все так всполошились? — спрашивает Ремус. — Принц ведь возьмет только того юношу, кому принадлежат перчатки. Помфри хохочет и протягивает ему мешок муки. — Если перчатки им подойдут, они станут принцами — что тут думать? Тужься посильней, милый, может и выйдешь за Его Высочество. Ремус качает головой и запрыгивает на Слагги, возвращаясь в пансион. В этот раз его отправили раньше, и часы еще не пробили двенадцати дня. Народ едва дает лошади пробиться, но Ремусу удается выдохнуть, когда он выскакивает на лесную дорогу. Ту самую, на которой еще несколько дней назад ему довелось познакомиться с ним. Мысль о Бродяге не дает Ремусу покоя. Он не может спокойно есть, спать и жить, — все сознание заполнено чудесным незнакомцем. Слагги, вероятно, сказала бы ему заткнуться, если бы могла. Но ей приходится только молчать и выслушивать вечные рассказы Ремуса о загадочном человеке, имени которого он даже не знает. — Перчатки, перчатки… — повторяет Ремус, пока Слагги свободно несется по пустой тропе. — Как славно было бы, подойди они мне по размеру! Тогда я точно смог бы отправиться в замок и снова пересечься с Бродягой. Ему и в голову не приходит, что этот незнакомец и есть принц. Но даже если эта мысль проскальзывает, он тут же себя одергивает: в королевстве полным полно мужчин, которым можно подарить перчатки. А молодой принц точно не станет разгуливать посреди вечера в лесу, охотясь, да еще совершенно один. Принц не заметил бы Ремуса, а если бы и заметил, то точно отсек бы ему голову за то, какой опасности подвергло его сумасшествие Слагги. Бродяга не выглядел как причастник королевского рода и не вел себя подобающе наследнику престола, то есть цинично, уверенно и равнодушно. Но Ремус и не хотел этого! Ему было совершенно неважно, что Бродяга работает подмастерьем и получает маленькое жалование, — его никогда не пленяла жажда богатства. Но он бы мог отдать все деньги мира за то, чтобы еще раз его повстречать. Ремус ставит Слагги в конюшню и влетает в пансион. — Уже все слышали новость? — весело кричит он. Со второго этажа лениво спускается свита старшеклассников, из гостиной торчат головы Барти и Эвана, и несколько учителей точно приоткрывают двери кабинетов в дальнем крыле подле кухни. — Что еще? Неужели скидки на моющие губки? — тянет Эван, и старшеклассники поддакивают. Ремус не обращает внимания и объявляет: — Сириус Блэк влюбился в принца и хочет найти его по подаренным перчаткам. Он обещает предложить руку и сердце тому, кому перчатки подойдут впору. Прелесть, неправда ли? Праздность, с которой они проводили время до прихода Ремуса, моментально рассеивается. Барти и Эван вскакивают на ноги и окружают его вместе с другими мальчишками, отвлекшимися от дел. — Стой-стой-стой, что это значит? — истерично схватил его Барти. — Все будут мерить перчатки? Ремус кивает. — Все парни от… четырнадцати лет, кажется? Извини, Барти, я не упомню слово в слово. Он подхватывает сумку на руки и с большим трудом несет ее на кухню, тяжело ставя на обеденный стол. Все мальчишки вместо того, чтобы помочь ему, начинают бегать по школе и поднимать ужаснейший шум. Барти и Эван так и остаются пытливо стоять перед Ремусом. — Как ты можешь, Лунатик, не упомнить? — взвивается Барти. — Может твоя голова вбить в себя хоть что-то, кроме пыли и опилок? А?! Барти никогда не разговаривал с ним в таком тоне. В пренебрежительном, лицемерном, саркастичном — да, но никогда не кричал на него. Ремус инстинктивно пугается и отступает на шаг назад, грубо упираясь спиной в стену. Эван отталкивает Барти и презренно говорит: — Успокойся, ты понял? Делегация будет здесь, может, через несколько дней, неделю, но не позже. До тех пор надо сделать все, чтобы проклятые перчатки налезли на твои толстые сосиски. Он разворачивается к Ремусу и сверху-вниз смотрит на его сумку. — Ты так и будешь здесь стоять, Лунатик? И зачем покупать столько продуктов, если ослу понятно, что мы все на диете? — Но ведь это не значит… — Прости? — издевается Барти, прикладывая ладонь к уху. — Ничего не слышно! Говори погромче, я не слышу писка мышей. Кошачьей рукой он касается сумки и опрокидывает ее на пол. Ремус выставляет руки, но так и не успевает ее поймать — мука и крупы рассыпаются по половицам огромной смешанной кучей. В проходе появляется грозная фигура Сивого, и Барти резко меняет выражение с хитрого на удивленное. — Лунатик, какой ты неуклюжий! Надо же так! — Какого черта вы опять поднимаете шум? — рычит Сивый. — Люпин, прекрати бездельничать и собери все, что ты рассыпал. — Но это не я, это… — Сивый скрывается в гостиной, даже не слушая его. Эван перехватывает его за локоть, когда Ремус хочет последовать за воспитателем. От боли вырывается сжатый стон. Голос Эвана расслаблен и ленив, как обычно. — Еще раз решишь нас сдать, мы с тебя три шкуры сдерем. В следующее мгновение щеку обжигает размашистая пощечина. Звук хлесткий, но никто не идет проверить их. Голова по инерции поворачивается в сторону, а на месте удара разгорается пламя. Ремус прикладывает ладонь к щеке и испуганно смотрит на Эвана, потирающего руку. Барти переводит взгляд в восторге, словно только что совершивший детскую шалость. — Не понимаешь другого способа воздействия, будет такой, — пожимает плечами Эван. Ремус бессильно оседает на пол, когда они уходят. Он сгребает в ладони рассыпанную муку, рис и ячмень, волосы падают на глаза, и он не может ничего увидеть. В сердце бушует исступленная злость. И усталость. Усталость — значительно больше. Впрочем, даже если бы Ремус не сказал пансиону о королевском указе, все в любом случае узнали бы о нем в тот же день. Королевство стояло на ушах. Великий герцог мог прибыть с минуты на минуту. Школа должна быть отдраена до блеска, а ученики — приготовлены, как армия оловянных солдатиков: красивые, выточенные, идеальные. Только Ремуса почему-то в список оловянных солдатиков не включали. Пока школа находилась под флером очарования и предвкушения от встречи с прекрасным принцем, вся грязная работа легла на его плечи. Слизнорту нравилось принимать участие в сумасбродных сборах, и часто на вопросы Ремуса он отвечал: — Ремус, дорогой, как ты это себе видишь? Совершенно не представляю, чтобы кто-то из детей смог помыть окна на втором этаже. А вдруг сорвется? Нет-нет, никак невозможно. Сам подумай, они накануне величайшего события в их жизни, в которое решится вся их судьба. — Но, профессор Слизнорт, а как же я? — возражает Ремус, вытирая руки от золы о рваные грязные брюки. — Не понимаю вопроса, мальчик мой. — Ведь перчатки должны примерить все юноши без исключения, и я в том числе. Когда будет мое время готовиться? Слизнорт еще пару секунд смотрит на него непонятливо, прежде чем хрипло рассмеяться и ухватиться за живот. В соседней комнате меж тем снова кто-то ругается из-за натертых башмаков. — Конечно, — соглашается Слизнорт. — Надеюсь, ты не слишком уповаешь на удачу, милый. Мы все должны понимать, в твоем случае это скорее… формальность. Извини за прямолинейность, у тебя неподходящий темперамент для принца. Не могу поспорить, что природой ты совсем не обделен, умыться бы тебе от грязи, и был бы на уровень красивее всех наших учеников. Но дело не только в красоте. Знаешь, как говорят? Можно вывести мальчика из деревни, но деревню из мальчика… Ученики врываются в гостиную и начинают разборки перед учителем, и пока Слизнорт тратит время на восстановление справедливости, Ремус припадает к стене, чтобы отдохнуть хоть пару минут за целый день работы. Вскоре Слизнорт разбирается и договаривает, только остаются они вновь наедине. — Принц должен обладать холодной головой и жесткой хваткой. Это со всех сторон про моих мальчиков. Но не переживай. Когда кто-то из них прельстит Блэка, школа расцветет, и мы наверняка возымеем возможность нанять тебе помощников. Нанять помощников. Это слова бьют, как хлысты. Даже учитель не воспринимает его кем-то большим, чем школьной горничной. Тот, чье покровительство должно давать защиту, только угнетает и унижает еще больше. Ремус кивает, но уходит от учителя, скрывая острый ком в горле. Проходят дни и ночи, но Ремус не замечает времени. Не замечает, как сидит допоздна, сортируя грязную одежду, разбросанную по комнатам в суете, как приносит воду из колодца поздним вечером, как с раннего утра вколачивает гвозди в дверном косяке. Все должно быть идеально — этот девиз заставляет его работать не покладая рук. И, возможно, строгое надзирательство Барти и Эвана. Но никто не знает, чем Ремус занимается ночами. На чердаке, в нижнем ящике старого стеллажа, лежат ткань, нитки и иглы, — все, что нужно Ремусу, чтобы самому быть готовым к приезду принца. Он не претендовал на его сердце и даже не нуждался в нем, не грезил о богатствах и жизни во дворце. Но и мириться с тем, что его собственная парадная одежда будет состоять из фартука, почерневшего от пепла и земли, не хотел. Для человека, ежедневно выполняющего работу руками, не составляет труда научиться шить. Старая папина рубашка, сильно большая и с дырками на краях, легко легла под его иглой, и уже через ночь все дыры были заштопаны. Он не высыпался, но вставал с зарей и был примерен во всех поручениях. Мысль, что втайне от всех он сошьет себе хороший костюм, подбадривала его раньше завершать задания учителей. На следующую ночь, когда он отправляется на чердак, Барти застает его на лестнице. — Снова лунатишь? — хитро щурится он. Ремус склоняет голову. — Мне нужно отгладить белье. — Точно. Ступай. И Ремус не видит, каким подозрительным взглядом провожает его Барти, но отчетливо ощущает его спиной.

***

— Вы сами все это организовали, Ваше Высочество. — Я же не думал, что их столько. — Конечно не столько. Их еще больше. Выдержке капитана Тонкса можно только позавидовать. С другой стороны, для человека, всю жизнь выполнявшего задания Вальбурги Блэк, указ Сириуса кажется сущей мелочью. Ответственными за поиски юноши были назначены капитан Тонкс и эрцгерцог Лестрейндж. Сириус доверил бы им свою жизнь, но все же не отказывается от любопытства составлять компанию. Иногда это действительно оказывается забавно. — Мой размерчик, — тужится пухлый мальчик, пока слуга силой натягивает перчатку на толстую кисть. — Следующий, — говорит эрцгерцог. — Ах, да ведь это же мои! Помните, Ваше Высочество, я дарил их вам? — улыбается высокий юноша, но его пальцы слишком длинны. — Конечно, — мурлычет Сириус, пока эрцгерцог кричит: — Следующий. — Я вчера на ночь поел соленого, и сегодня весь опух, — предупреждает парень, но его ладонь даже не вмещается в перчатку. — Следующий. Они скачут по рынкам и базарам, заходят во все магазины, объезжают дорогие усадьбы. И спрашивают всех юношей без исключения, несмотря на сословие. Аристократы и крестьяне, принцы и слуги — указу подвластны все. Опасения эрцгерцога о том, что перчатки будут подходить каждому второму, теперь кажутся совершенно абсурдным. Им пришлось проверять парней уже третий день, но ни единому не была впору пара перчаток. Зачастую поиски складывались интересным путешествием, но часто под медленный стук копыт темной ночью Сириуса одолевало одиночество. Ему не хотелось смеяться, и настроение становилось меланхоличным. Капитан Тонкс понимал, что чувствует принц, и всегда поддерживал его. — Для человека, страдающего любовью, вы держитесь молодцом, Сириус. Сириус невесело хмыкает и поднимает голову кверху, любуясь серебристой луной. — А вдруг мы его не найдем? — Только если он растворился в воздухе. Но я не думаю, что это физически возможно. Эрцгерцог показательно едет впереди, но по напрягшемуся силуэту очевидно, что он подслушивает. — Это то же, что искать иголку в стоге сена. Он может потеряться в толпе, скрываться специально или пересечь границу королевства. Что тогда? — Надеяться, Ваше Высочество. И Сириус надеется. Надеется долго и мучительно. За тремя днями проходит пять, за пятью — неделя. — Ваше Высочество, скоро стемнеет. Может, продолжим завтра? Они едут по лесу. Сириус особенно внимателен: здесь, рядом с этой чащей, выше всего вероятность наткнуться на незнакомца. И предложение свернуть делегацию решительно отклоняет. — Я чувствую, что мы близко. Что это за дома впереди? Перед ними предстает небольшая старая деревня. Домов здесь не очень много, и каждый они начинают посещать по очереди, пока не остается единственное, самое большое здание. — Это пансионат для мальчиков-сирот, — разъясняет эрцгерцог. — Здесь все ученики в рубеже от четырнадцати до восемнадцати, и, если ваш незнакомец живет возле леса, очень возможно, что именно здесь. — Посмотрите, как загораются окна, — усмехается Тонкс, пока они подскакивают к школе. — Все в нетерпении увидеть вас. — Я тоже в нетерпении увидеть его. Они привязывают коней и стучат в дверь.

***

Старые механические часы пробивают четыре утра, когда Ремус делает последний стежок и обрывает нитку зубами. Ему не терпится посмотреть результат, и он с трудом встает на негнущиеся ноги, расправляя рубашку перед собой. Она такая красивая, что глаза не верят, будто руки способны на такое чудо. Размер еще несколько большеват, зато на месте, где когда-то зияли дыры, теперь вышиты Луна и созвездия. Медведицы, лебедь, телец, Большой Пес и все, что в детстве Ремусу довелось услышать от отца. На секунду сердце замирает от фантазии, как бы посмотрел на него Бродяга, увидь его в такой одежде. Может быть, тогда у Ремуса было бы больше шансов завоевать его сердце, и они обязательно встретились бы еще раз? С каждым днем думать о незнакомце все стыднее. Они обещались свидеться, но ни один раз после того не пересеклись. Ремус часто скачет со Слагги на той дороге, где когда-то Бродяга его спас, но, конечно, больше его там не появлялось. Потому что, — думает Ремус, — такие мужчины не обращают внимания на слуг. А как бы Ремус ни хотел убедить всех и себя в обратном, он так и остается Лунатиком. Вечной тенью лучших юношей пансиона. Ремус прячет рубашку в нижний ящик стеллажа вместе с брюками, в которых ни один час ему пришлось потратить на пояс и длинные штанины. Сверху кладет губки для булавок, набор нитей, кружев и обрезков ненужной ткани. Как бы больно ни было думать о Бродяге, Ремус не теряет надежду. Возможно однажды они снова увидятся. Покамест ему пора думать о предстоящем визите принца и долгожданном сне. Ремус падает на кровать совершенно измученный, но довольный. И засыпает, как младенец. — Лунатик, подери тебя черт, немедленно иди сюда! На часах десять утра. В комнате уже никого нет, и Ремус со скоростью молнии бежит на голос. — Да, да, я здесь, — заикается он, появляясь в проходе. Несколько старшеклассников оглядывают его с головы до ног и надменно фыркают. — Почему ты еще в пижаме? Ремус удивленно опускает глаза и пытается уйти, чтобы переодеться, когда натыкается на стоящего позади Эвана. Тот широко, неестественно улыбается, и Ремус сглатывает от волнения. — Бедный Лунатик совсем заработался, всю ночь прибирался и драил полы. Будьте к нему снисходительнее. От неожиданности он выдыхает. И склоняет голову. — Спасибо, Эван. — Меньше слов. У тебя есть пять минут, чтобы собраться. Проклятые перчатки объехали практически все королевство, значит, скоро будут и здесь. Несмотря на нервный подъем, Ремус чувствует себя замечательно. Застиранная бледно-зеленая рубашка, рабочие штаны и фартук, серый от золы, сегодня ни капли не раздражают. Погода чудесная: солнечная и летняя. А суета в школе, кажется, даже приятно волнует — ведь теперь она касается и его тоже. Пояс фартука он затягивает на талии на ходу и с улыбкой вновь заходит в комнату. — С чем нужно помочь? — Этот идиот порвал рукав! — Меньше дергаться надо было! Слизнорт, слоняющийся без дела поблизости, просит мальчиков помириться и не ругаться по пустякам, пока Ремус спокойно помогает снять порванную сорочку. Профессор появляется рядом и протягивает нитки и иглу. — Я уже все подготовил, дорогой, можешь не благодарить. Ремус вежливо кивает и садится на колени в самом углу комнаты, пока остальные мальчики продолжают примерять лучшие одежды из своего гардероба. Ему впервые удается быть так близко к приготовительной суматохе, и из любопытства он часто поднимает голову. — Когда принц посмотрит на меня, вот увидите, сразу же влюбится. — В тебя? Не смеши! У тебя манеры, как у картошки. — У тебя зато лучше! — Вы все, не несите чушь. Очевидно, что Сириус Блэк будет без ума от меня. — От тебя?! Руки все еще прекрасно помнят движения иглы. Ремус кладет одежду на колени и с ловкостью, с какой он вышивал на собственной рубашке минувшей ночью, начинает штопать рукав. Он пугается, когда Барти оказывается слишком близко и смотрит на его работу. — Хорошо справляешься, — лукаво говорит он. — Спасибо. Слизнорт берет Барти за плечи и просит его не терять времени, а сам остается стоять рядом, в углу, руководя взбалмошными мальчишками. Ремус справляется за считанные минуты и встает так быстро, что Слизнорт в неверии вскидывает брови. — Как? Уже готово? — Да, профессор. Он показывает невидимый шов и отдает сорочку старшекласснику. — Действительно, Ремус, у тебя золотые руки. И готовить, и убираться, и шить — на все мастак! Поди, приготовь сад, а то в школе все от твоих трудов блестит. Вспаши грядки, убери листья с дороги. Полей цветы и разберись с сорняками. И принеси воды. Не забудь поухаживать за Слагги, ее нужно помыть сегодня и почистить копыта. И будь добр, почини ей калитку, все соседи жалуются, что она выбегает. Весь день без передышки Ремус проводит на улице. Работать в саду ему нравится куда больше, чем в пансионе, — здесь не слышны крики однокашников, никто не помыкает им каждые пять минут и не отвлекает пустопорожними просьбами. Он закатывает рукава по локоть и чувствует, как ласково ложится на кожу солнечный свет. Ближе к четырем часам жара спадает, и к тому времени Ремус уже приступает к ухаживанию за Слагги, самой любимой частью уличного быта. Слагги тоже рада видеть его: трясет гривой и ржет на всю деревенскую конюшню. — Тише, тише, не шуми, — улыбается Ремус и мочит губку в глубоком корыте. Лошадь податливо подставляет шею. Темный конь в ближайшем стойле бьет головой о деревянную балку, привлекая внимание Ремуса, и он ломает ему половину яблока, припасенного для Слагги. Слагги недовольно фыркает. — Ну-ну, не жадничай, — другую половину отдает ей. Стоит Ремусу посмотреть на черного коня, и в памяти снова встает образ лесного незнакомца. Он отчаянно стонет и прижимается лбом к лошадиному боку, пытаясь прогнать мысли о Бродяге. — Нужно думать о принце, — шепчет он. — Ты знаешь, Слагги? Конечно ты знаешь, ты ведь слышала королевский указ. Он приедет со дня на день, и теперь в пансионе яблоку негде упасть. От слова «яблоко» Слагги заинтересованно поворачивается, но Ремус удерживает ее и продолжает мочить жесткую шерстку. — Надеюсь, он выберет Барти или Эвана. Тогда хоть нам с тобой будет полегче, да? Но, боюсь, ни один принц не обладает таким ужасным вкусом. Он смеется, мягко поглаживая Слагги по макушке. — Конечно, никто не дает мне времени подготовиться самому. Не такому как мне притязать на принца. Но мне так опостылели их издевки, и, может быть, хотя бы один разочек можно будет не позориться на их фоне и выглядеть… хорошо? Слагги грязная до жути, и возиться с ней приходится больше двух часов. Но Ремусу это даже в радость, — лошадь молчалива и никогда не скажет ему заткнуться и не назовет Лунатиком. Единственное, что не удается ему выполнить из всех порученных заданий — починить калитку стойла. Ему приходится провести доброе количество времени с инструментами, прежде чем он решает попросить помощи у кого-нибудь из соседей в ближайшие дни. Остается только надеяться, что Слагги будет вести себя как хорошая девочка и не откроет ворота самовольно. Он прощается с ней с толикой грусти и собирается вернуться в пансион. Из-за тяжелого ведра его шаг становится медленным, и он легко слышит поднимающийся из леса шум. Ремус поворачивает голову к дороге, не понимая, кого принесло в такой вечер, а сзади раздаются голоса соседок, миловидных старушек, сидящих на скамейке с рыжим котом. — Ремус, ты чего стоишь? — подрывается одна из них, насколько может быстро подняться человек ее возраста. — Господи милостивый, мадам Пинс, так ведь это принц наверное? — В самом деле, так поздно? — удивляется старушка. — Принц? — пространно повторяет Ремус и снова смотрит на тропинку. За темной вуалью леса чредой выскакивает королевская делегация — пятнадцать снаряженных гвардейцев в одинаковой темно-синей униформе, с мечами в кожаных портупеях. Впереди двигаются три всадника, и одного из них Ремус узнает с первого взгляда. Дыхание перехватывает, и он, не помня себя от счастья, кричит: — Бродяга! — но кони такие громкие, что его голос теряется в стуке копыт о кирпичную дорогу. Мадам Пинс возмущенно трясет его за плечо. — С ума сошел? Это же принц! Ремус смеется и еще раз смотрит на Бродягу. Теперь не остается никаких сомнений — это точно он! Даже издалека его лицо невозможно спутать ни с кем другим, к тому же Ремус не выпускал его из памяти прошедшую неделю. — Принц? Действительно, какой же это принц, мадам Пинс! Он назвался мне подмастерьем. — Довольно, Ремус, беги скорее и готовься к тому, как он привезет перчатки в вашу школу. Я помолюсь, чтобы они были тебе впору. Ты этого заслуживаешь, мальчик мой. Корыто с водой падает на зеленой траве, расплескивается лужей, но Ремус даже не оглядывается. Он несется к пансиону так быстро, как позволяют ему крылья, внезапно выросшие за спиной. И даже железная дверь, которую обычно так тяжело открыть, поддается ему, словно набитая ватой. — Лунатик! Когда у нас будет ужин? Ремус радостно смеется, и все лица в гостиной странно поворачиваются к нему. — Ты в конюшне белены объелся, или что с тобой? — фыркает Эван. — Если было мало работы, мы можем добавить. — Приехал! Лицо Эвана моментально меняется в выражении. — Что? — Приехал, приехал принц! Секунда тишины, и пансион взрывается. Ремусу едва удается просочиться к лестнице сквозь какофонию звуков. — Где он сейчас? Уже у школы? — Только заехал в деревню и направился в противоположную сторону, так что до нас ему осталось, может полчаса или двадцать минут, — говорит Ремус, не снимая лучезарной улыбки с лица. — А ты-то почему такой радостный? — фыркает какой-то восьмиклассник. Ремус пожимает плечами, и из груди снова вырывается свободный, заливистый смех. Разве можно было подумать, что незнакомец, на которого ему повезло совершенно случайно наткнуться в лесу, окажется не кем иным, как наследником престола? Ремус уверен, что не обознался. Нельзя не узнать человека, который столько раз виделся во снах. Проходит целая вечность, пока ему удается добраться до чердака. По крайней мере, Ремусу так кажется. Он вбегает вовнутрь и кидается на колени перед стеллажом, судорожно открывая нижний ящик. Пальцы дрожат, пока раскапывают под грудой ткани и ниток вышитый костюм. Вместо этого он чувствует подушечками пальцев твердое деревянное дно. — Не это потерял? Барти демонстративно вытягивает руки, расправляя плечи папиной рубашки. Страх моментально обуревает Ремуса, он порывается встать, но замирает, когда видит выплывающую из тени фигуру Эвана. Барти рассматривает ткань со всех сторон с такой небрежностью, словно держит в руках половую тряпку. — Отдай, — шепчет Ремус. В тишине его слова отчетливы, но Барти театрально делает вид, что не расслышал. Он игриво поворачивает рубашку, осматривает вышивку со всех сторон, и Ремусу кажется, каждое его движение проводит по груди раскаленным ножом; а между тем Эван расплывается в бесовской улыбке. — Значит, наш многоуважаемый господин Лунатик претендует на сердце принца. Забавно. Не так ли, Барти? — Забавно, забавно, — подрывается тот. — И вовсе я не… — Я еще не закончил, — ледяным тоном замечает Эван. — Хотя я, конечно, понимаю — тебе пора спешить. Собираться. Прихорашиваться! Все-таки скоро приедет твой жених, нужно встретить его по всем почестям. Но мы не будем тебя задерживать. Мы всего лишь спросим, почему ты считаешь, что имеешь на это право? Он начинает медленно идти навстречу. — Имеешь право даже на попытку примерить проклятые перчатки. Хорошо, к дьяволу эти перчатки, они все равно будут тебе малы; да ты прячешься по ночам, чтобы сшить себе самую лучшую одежду во всей школе. Ты не понимаешь, что тебе это не нужно. Тебе не нужна корона, ты не способен даже на долю осмыслить ее значение своим маленьким, мышиным мозгом. Тряпочки, цветочки, ведерки — вот он, твой предел. — Мне не хотелось очаровать принца. Эван раскатисто смеется. — Очаровать! Куда там — очаровать. Он резко хватает его за воротник и приближает его лицо к себе. Ремус ахает от неожиданности и упирается руками в чужое предплечье, силясь отдалиться. — Ты не ровня принцу, ты даже не ровня нам, ты такой же заносчивый болван, как и твой премилый батюшка. Знай свое место и не прыгай выше головы. Никаким трудом, никаким рукоприкладством из тебя не выбить спесь. Ты ничейный, ненужный и бесполезный. С сухим треском папина рубашка рвется по швам. Ремус кричит, чувствуя, как оглушительно разбивается сердце. Барти хватает ножницы и прежде, чем Ремус может ринуться вперед, удерживаемый Эваном, перерезает вышивку, оставляя на месте Луны и Большого Пса только торчащие врознь желтые нитки. — Как вы можете это делать?.. Как можно быть такими злыми? Не понимаю… — горячие слезы текут по щекам, выжигая кожу солью. — Я пытался быть к вам добрее, пытался подружиться с вами, но я не понимаю, что делаю не так! Он падает на пол, когда крепкие руки Эвана прекращают удерживать его на весу. От холодного серебряного звука Ремус вскидывает голову и замечает ключ в пальцах Барти. Ему хватает секунды, чтобы догадаться, но Барти и Эван уже у двери. — Стойте! Пожалуйста! — он подбегает так быстро, как может, и хватает Барти за плечи. — Я сделаю так, я могу выйти к принцу в этом. Пожалуйста, я обещаю молчать и даже головы не подниму! Барти стряхивает его с себя, как назойливую муху. Ремус умоляюще смотрит на Эвана, но не видит в нем ни толики сомнений, — только жар, заполонивший его голову и тело. — Почему я не могу просто сделать это, если вы все равно уверены, что у меня нет шансов? — отчаянно спрашивает Ремус. — Потому что… — Эван не договаривает. Он обрывает себя на полуслове, сжимает губы тонкой ниткой и жестом приказывает Барти идти. Ремус рвется к двери, но чужая хватка грубо толкает его назад, и он отлетает на несколько шагов, когда ключ уже поворачивается с обратной стороны. Ни дерганье ручки, ни стук в дверь, ни крики не помогают. Ремус закрывает глаза и бьется лбом о дерево, пытаясь придумать что-то еще, но и окно на чердаке не открывается. Он видит, как к пансиону подскакивает делегация. Шум стоит на всю деревню, но грохот в школе резко утихает. Да, Ремус смотрит на принца — молодой, роскошный, в царской одежде, совершенно красивый и совершенно Бродяга. Их встреча в лесу уже не кажется милостивым совпадением судьбы. Напротив, жизнь подстраивает все так, чтобы им, даже находясь под одной крышей и ища друг друга всей душой, невозможно было пересечься.

***

Капитан Тонкс троекратно стучит во входную дверь и отходит на шаг назад. Та открывается практически сразу, словно ее караулили, что уже и не кажется Сириусу таким необычным явлением: чего только он не нагляделся за минувшую неделю. — Добрый вечер, сэр. Надеюсь, мы не побеспокоили вас поздним визитом. Высокий бородатый мужчина неопределенно качает головой и отвечает что-то так неразборчиво, что Тонкс единственный может расслышать. Позади мужчины высовываются из-за ровной шеренги нетерпеливые мальчишки. Для школы-пансиона их немного, и Сириуса это радует; однако дух снова падает, когда он не видит знакомого лица. — Прошу, Ваше Высочество, пройдите в гостиную, — слащаво и приторно говорит профессор, стоящий рядом. Он моментально окутывает Сириуса вниманием, когда тот входит в дом. Низкий, тучный, в пиджаке темно-зеленого цвета, напоминающего чешую ядовитой змеи. Школа совсем маленькая: из двух жилых этажей и высокого чердака, из окна которого не горит свет. Остальной пансион украшен свечами и яркими садовыми цветами, высаженными в горшках на подоконниках; а все вокруг выглядит совершенно чисто и стерильно, словно, проведи пальцем по любой поверхности, можно услышать скрип. Грудь Сириуса наливается отвращением, стоит ему пройти в прихожую и разглядеть подобострастные лица мальчишек, преисполненных грез о будущей короне и любви высокопочтенного наследника династии. Даже по глазам Сириус не видит ни в одном из кандидатов незнакомца, который очаровал его в лесу. Чьи-то пальцы проводят по предплечью, пока профессор зовет его вдаль по коридору, и Сириус благодарен, что длинные рукава камзола защищают от ощущения чужих холодных ладоней. — Пожалуйста, Ваше Высочество, последуем в гостиную, — глазки профессора бегают, как у ящерицы. Капитан и эрцгерцог идут впереди, и Сириусу приходится ускориться, чтобы шепнуть Тонксу: — Да я и так вижу, что это не они. Может, еще не поздно свернуть коней? — Мы здесь от имени короля и по его указу, — вставляет эрцгерцог. — Помнится, вы были воплощением энтузиазма еще пару дней назад. — Формальности — составляющая исполнительной части, Сириус. Как отреагируют юноши, если вы откажете им сейчас? — Вот уж, невелика потеря! — отвечает Сириус Тонксу, — Они прекрасно знают, что выдают себя за другого. И если… — Ваше Высочество, помимо надежды наберитесь терпения, — не удерживается от шпильки Лестрейндж. — Может, капитан Тонкс вас не предупредил, но любовь требует усердия. Разве недостаточно усердия он приложил, лично объездив почти все собственное королевство ради единственного юноши, разве недостаточно, сжигая сердце от неусыпной влюбленности? Незнакомец где-то есть, если только не провалился под землю. Но и из-под земли Сириус принят решимости его достать. Гостиная представляет из себя невысокий зал примерно четырехсот квадратных футов, насквозь провеянная цветочным ароматом. Даже не верится, что люди, стоящие перед ним и выглядящие столь пошло в своем раболепии, могли приложить руку к этим уюту и красоте. — Чудесный запах. Что это, жасмин? — разбавляет тишину Тонкс. — Нет, это от меня! — врывается какой-то мальчик, сразу же горбясь от прилетевших локтей. Сириус тихо прыскает: — Скромности не занимать. — Не готовы к конкуренции в браке? — смеется Тонкс. — Боюсь, жасмин будет провоцировать приступы мигрени. Мы можем начать скорее? Слово принца — закон, так что, словно по команде, юноши встают полукругом, распределяясь вдоль стены и занимая свое место в очереди. Капитан Тонкс достает из бархатного мешочка с вышивкой герба Блэков пару бежевых перчаток и внимательно осматривает собравшихся. — Прошу, — кивает эрцгерцог, и после недолгой заминки мальчики выталкивают рыжего младшеклассника, оробевшего добела. Он низкий, тонкий, и перчатки ему велики. Сириус и не сомневался в этом, и в знак благодарности мимолетном качает головой, осматривая других парней. Все красивые, как на подбор. Стройные, миловидные, склонившиеся до того невинно, словно не знали до сих пор ничего грязнее неба и цветов. Самые шумные из них, двое юношей, устроились в конце очереди, перешептываясь и саркастично стреляя глазами в сторону однокашников. — Следующий, — гласит эрцгерцог, и шеренга осторожно двигается. Выходит второй, третий, четвертый, и все не тот. — Принцесса Белинда уже готовит свадебное платье, — иронично шепчет Лестрейндж и добавляет во всеуслышанье: — Следующий. — Вы говорили, что он русый, красивый и высокий, — по-моему, вон тот юноша идеально подходит, — предлагает Тонкс, указывая на парня в самом конце очереди. Белокурый, с прямыми волосами и глазами настолько светло-голубого оттенка, что издалека кажется, будто радужка отсутствует вовсе. Неприятная картина, уж точно не имеющая ничего общего с безымянным возлюбленным, — его глаза были темны, как растопленный молочный шоколад. И волосы волнистые, такого сладкого медового цвета, что… — Следующий! Они тратят около двадцати минут, чтобы примерить их всем ученикам и терпеливо выстоять отчаянные попытки влезть в узкие перчатки, пока не остаются последние два кандидата. — Ваше Высочество, — один из них кланяется, роняя смоляную челку на лоб. Сириус вежливо отвечает и жестом проведенной руки просит его встать перед капитаном Тонксом. Он протягивает правую ладонь, раскрасневшийся и тяжело дышащий, словно волнение сковывает ему горло. Влезает пальцами, запястьем. По гостиной проносится легкий вздох предвкушения: неужели впору?.. — Как раз! Ах, как удачно вышло, что я уже собрал вещи… — Разбирайте. — Что? — поднимает ангельский взгляд юноша. — Разбирайте вещи. Или постарайтесь получше, чтобы ваш средний палец точно влез. Ткань топорщится на неестественно согнутых пальцах. Парень в одночасье покрывается красным румянцем по всему лицу, напоминая перезрелый помидор, пытается вывернуть ладонь, но перчатки, как ни старайся, не садятся на такие длинные пальцы. — Это какое-то недоразумение, — безрассудно шепчет он, когда Тонкс высвобождает его руку. — Никакого недоразумения в этом нет, Барти. Проходи. Сейчас моя очередь. Барти уходит, и белокурый юноша делает уверенный шаг вперед. Есть в нем что-то внешнее, отдаленно напоминающее незнакомца. Он бы мог понравиться Сириусу, даже, возможно, завоевать его сердце. Он мог бы, если бы не единственная встреча в лесу неделю назад, перевернувшая мир Сириуса с ног на голову, сузившая его страсть до одной точки — человека, подарившего заветные перчатки. Теперь Сириус неподвластен никаким чарам, кроме его, не думает ни о ком, кроме него. И когда ученик протягивает ладонь, он видит, как похожа его рука на руку возлюбленного, но даже не допускает мысли, что перчатки будут по размеру. Его дыхание прерывается, когда пальцы идеально входят в ткань, обтягивая подушечки, изгибы, костяшки. Профессор, неоднократно влезавший в процесс примерки, и сейчас не удерживается от лучезарного восклицания: — Эван! Эван, милый мальчик, как же я рад, что это оказался именно ты. Эван отвечает что-то, но Сириус ничего не слышит. Эрцгерцог пораженно шепчет: — Вам повезло. Нашли мы вашего принца, — он не обращает внимание на потрясение Сириуса и громогласно объявляет стоящей снаружи гвардии и присутствующим в гостиной. — Принц!.. Как ваше имя, Ваше Высочество? — Эван Розье. — Принц Розье, потерянный жених Принца Сириуса Блэка, найден и готов сию же минуту ответить согласием или несогласием на предложение руки и сердца! Пожалуйста, Ваше Высочество, — просит он Сириуса. Сириус неопределенно прокашливается. — Эм… Вы… — Да! Согласен! Под всеобщее восклицание Эван встает на носки и тянется к Сириусу, огибая руками его шею и плечи. Сириус не успевает осознать происходящее и зависает на месте с разведенными в стороны руками, задерживая дыхание перед поцелуем. — Принц Эван, перчатки точно вам не жмут? — раздается позади Сириуса голос Тонкса. Эван отлетает от Сириуса, как пораженный молнией, и натягивает рукава объемной блузы на запястья, но Сириус перехватывает его ладонь. Тот пытается вырваться, неловко улыбается, пока край длинной плотной ткани не задирается к локтю. Его кисть абсолютно пережата: синяя, обескровленная, нездорового темного цвета. С плеч спадает камень. — Это не вы, — заключает Сириус, бросая Эвана с небрежностью, нехарактерной для наследника. Эрцгерцог ошарашенно старается убедить Сириуса, но Тонкс вступается: — Полно, Лестрейндж. Мальчишка не подходит. Мертвецки бледный от позора Эван тут же теряется в толпе мальчиков. Директор школы почтительно кланяется делегации и провожает до выхода вместе с докучным профессором. Сириус рад покинуть это заведение: все оно пропитано угодливостью и лицемерием. — Очень жаль, что никто из наших мальчиков не подошел, — говорит профессор, поправляя лацканы змеиного пиджака. С улицы раздается женский визг, звук упавших бочек и лошадиных копыт. Сириус уже стоит на крыльце, когда видит вдалеке белое резвое пятно, размахивающее гривой и хвостом; профессор, стоящий рядом, неуклюже выбегает на траву. — Эй! Слагги!.. Просили же починить калитку, неужели так сложно… — Хорош гусь! — орет старушка, испугавшаяся лошади. — Держи свое животное при себе, почему оно выбегает третий раз за месяц! — Я просил!.. — Подождите, — замирает Сириус, не успев подойти к своему коню. Капитан Тонкс непонятливо хмурится. — В чем дело? Белая лошадь подскакивает к школе, но поймать ее тучному профессору не удается, вместо этого Тонкс ловит ее за узду и притягивает ближе, передавая бразды правления учителю. Тот пытается отдышаться. — Вашу лошадь зовут Слагги? — спрашивает Сириус. Профессор издает непонятный гортанный звук, гладит Слагги по шее и соглашается. — А, ну да. Слагги. Что такое? — Ваше Высочество, предлагаю закругляться. Солнце уже за горизонтом, пробираться по темноте будет затруднительно. Сириус пропускает его слова мимо ушей и смотрит на пансион. Рядом с дверью висит табличка «Школа-пансионат для мальчиков-сирот 8-12 классов», все окна первого и второго этажей горят желтыми огнями. В единственной комнате выключен свет. — Скажите, пожалуйста, а нет ли в школе других юношей? — сосредоточенно уточняет он, безостановочно глядя на мрачный чердак с мутным, пыльным окном. Профессор и директор переглядываются. — Даже не знаю, что вы имеете в виду, — отвечает учитель с легкомысленной улыбкой. — Кажется, нет. Дети, вы ведь все примерили? Ученики в унисон произносят послушное «Да». Профессор тянет лошадь ближе, когда та рыпается. — Не выбегай больше, моя милая, в следующий раз надо будет настоять, чтобы Ремус… погодите-ка. Ремус мерил перчатки? Мальчики начинают шептаться и переглядываться, пока не отступают в стороны, оставляя в центре только Барти, бардового от страха и стыда, и Эвана, ни живого ни мертвого, устремившего взгляд куда-то вдаль. Сириус чувствует, как сердце ускоряет темп. — Откуда нам знать… может, спрятался куда. Чтобы не позориться, — предполагает Эван. Тонкс выступает вперед. — Исполнению указа подлежат все юноши, и мы не уедем, пока не удостоверимся, что перчатки примерил каждый ученик школы. — Вы проводите нас к Ремусу? — приподнимает брови Сириус. Барти рвано кланяется и, посмотрев на Эвана исподлобья, поворачивается к двери. — Извольте, Ваше Высочество.

***

Голова, глаза, горло — все болит от непрерывных слез. Ремус не хочет плакать, утирает их подолом фартука, замочив его насквозь и оставив неопрятное мокрое пятно, смотрит в потолок, чтобы прекратить рыдания, но горе сильнее. Как бы он ни закричал, ни позвал, ни умолял, никто не услышит его, кроме безмолвных равнодушных стен. С обратной стороны слышатся шаги. Отчаяние захлестнуло Ремуса — уехал. Бродяга уехал, так и не увидевшись с ним или, еще хуже, взяв в женихи кого-то из его одноклассников, а теперь придется надеть маску и снова делать вид, что он ничего не чувствует и не ощущает. Ключ поворачивается в скважине. Ремус встает, утирая влажные дорожки торопливым движением, и старается не смотреть на Барти и Эвана, когда те входят. — Слушай сюда, — Эван хватает его за локоть. — Скажешь хоть слово, и мы устроим тебе ад. Молчи. Молчать, ты понял?! — Что?.. — всхлипывает Ремус. В следующее мгновение на пороге появляется высокий русый мужчина в дорогом мундире. Эван отскакивает к Барти и восклицает: — Вот, мы же говорили, это просто слуга… — Не имеет значения, — отвечает мужчина. Ремус сглатывает, переводя взгляд с одноклассников на капитана и непроизвольно топчась на месте от смущения, захлестнувшего его: он стоит в застиранном фартуке, безразмерной рубашке и брюках, наскоро завернутых до щиколоток для работы в саду. — Извините, Ваше Высочество… Мужчина ласково смеется и приоткрывает дверь. — Зовите меня Тонкс. А Ваше Высочество ждет вас в гостиной. Ремус не верит своим ушам, и все же осторожно идет за капитаном, робко сторонясь Барти и Эвана, шепчущих что-то гадкое вослед. Он чувствует, как щеки все еще горят от слез и взлохмачены волосы, и пытается наскоро пригладить их рукой и стереть остатки истерики. Ему страшно спускаться вниз. Ремус застывает на лестнице, не решаясь пойти ни назад, ни вперед. Тонкс останавливается и поворачивается к нему. Ремус хватается за перила, но капитан и не требует его успокоиться. Вместо этого он подходит ближе. — Ремус, чего вы боитесь? — Я не могу так просто, — говорит он срывающимся голосом. — Одно дело в лесу, то был Бродяга, совершенно иная история, и другое — сейчас. Я не могу, я… боже, да я весь в лохмотьях и… Неожиданно Тонкс смеется. — Поверьте, Ремус, если вы действительно тот, последнее, о чем вам нужно беспокоиться — это как вас примет Сириус. Он был бесповоротно одержим вами все это время, ему неважно, во что вы одеты и какой статус имеете. Пожалуйста, не заставляйте его ждать. Видя, что Ремус все еще мнется, Тонкс добавляет: — К тому же, он не врал — вы действительно красавец, каких поискать. — Да? — он оживляется. — Правда так говорил? — Не представляете сколько раз. Это вселяет хрупкую уверенность, и Ремус позволяет себе спуститься по лестнице. Он ловит удивленный взгляд эрцгерцога, а затем и вовсе оборачивается, когда Тонкс остается рядом с ним. — Ступайте. Он вас ждет. Дальше Ремусу предстоит идти одному. Вот он, коридор, и самая дальняя дверь в нем — это дверь в гостиную. Свечи, расставленные им же перед приездом делегации, уже догорают и капают воском на пол, цветочный аромат стоит насыщенный, как в оранжерее, и весь дом отмыт до последнего уголка его руками. Бродяга влюбился в него, а сможет ли Сириус? Массивные деревянные двери открываются с пугающим звуком, и Ремус видит его, стоящего посреди комнаты в совершенном одиночестве. В королевском камзоле, с уложенными черными волосами, с мечом наперевес, но глаза. Его глаза. Глаза Бродяги, такие же горячие, как синее пламя. Сердце Ремуса пропускает удар и начинает биться с усиленной скоростью. Он не сразу спохватывается и наклоняет корпус вперед в осторожном поклоне. И Сириус кланяется ему в ответ. — Это вы, — произносит Сириус, словно мысли вслух. Ремус улыбается. Кошмары, навеянные фантазией, в мгновение растворяются в воздухе. Это все еще Бродяга, в которого он влюбился. — Это я. А вы, кажется, вовсе не подмастерье. Сириус хрипло смеется, не отводя взгляда от его лица, всматриваясь в него жадно, как изголодавшийся пес. Ремус медленно, аккуратно приближается, не в силах поверить, что это все происходит наяву, а не в очередном мечтательном сне. — Я подмастерье своего отца. Он учит меня управлять королевством. И я правда служу во дворце. Все это не ложь. Ремус качает головой, не сдерживая счастливого смеха, и Сириус просит: — Умоляю, простите. Впредь никаких недомолвок. Они поворачиваются на шум сзади. Мальчики, наблюдавшие за ними, тут же дергаются и стараются попрятаться за дверьми, но Ремус даже не думает о них. Среди них стоят и Барти с Эваном, перекошенные от зависти и ревности. Сириус касается его ладоней, и Ремус снова смотрит только на него. — Пожалуйста. Примерьте их. Сириус протягивает пару бежевых перчаток. Ремус улыбается и берет их в руки, не отводя глаза от глаз Сириуса. Он надевает перчатки медленно, растягивая момент, чувствуя, как ткань приятно прилегает к ладоням и садится на них, словно вторая кожа. Шмыгает носом и ощущает подступающие слезы в уголках, но на этот раз — слезы безмерного счастья. Счастья от того, каким взглядом смотрит на него Бродяга. Так, будто весь мир заключен в нем одном, весь смысл и вся земная любовь. — Они впору, — шепчет Ремус, расправляя ладони. — Я знаю. Сириус обхватывает его щеки и наклоняется, закрывая глаза от блаженства и предвкушения, но Ремус упирается в его грудь и отстраняет лицо в сторону. — Вы не согласны? — задушенно бормочет Сириус, хмурясь до глубины души. — Ваше Высочество… вы обо мне ничего не знаете. Я не хочу вас обманывать, у меня ничего нет: ни друзей, ни семьи, ни наследства, и я совершенно не подхожу на роль принца. — Так ведь и я обыкновенный подмастерье, — нежно улыбается Сириус и заправляет русую прядь за ухо. — Я вас люблю, Ремус. И если у вас ничего нет, я дам вам столько, сколько буду способен. Вы подходите мне в мужья больше, чем кто-либо другой. Ради вас я объездил целое королевство, был во всех домах и лично примерил ваши перчатки всем юношам, потому что был одержим вами. Пожалуйста, вы позволите мне стать вашим мужем? Ремус даже не отвечает, у него нет слов, но он отчаянно, совершенно радостно кивает и без задней мысли припадает к долгожданным губам. Сириус сжимает его в объятьях, и его руки, кажется, повсюду: на шее, в волосах, на спине, талии и бедрах. Смущение захлестывает Ремуса, но он так влюблен, что не обращает на него внимание и упивается Сириусом сполна, прикасаясь так истошно, так неистово, словно с секунды на секунду его тело рассеется разноцветным дымом. Сириус отстраняется первым, но лишь чтобы подставить руку, согнутую в локте. Ремус не сразу понимает, что от него хотят, и неряшливо спохватывается, пытаясь не поднимать головы на горячий прищуренный взгляд Сириуса. Тот делает шаг, и Ремус следует за ним под руку, умоляя себя не споткнуться о ногу и не полететь лицом к полу в самый ответственный момент его жизни. Гвардейцы открывают и придерживают тяжелую дверь, и Ремус подается назад: там, на крыльце, стоят его одноклассники и учителя, абсолютно все уставившиеся на него с выпученными глазами и шепотом, в котором отчетливо слышится старое «Лунатик». Сириус вселяет в него уверенность всем своим нутром, всем существом, не привыкшим себя стесняться и опускать голову. Он ступает на деревянные половицы, словно выходит в бальный зал с самым почтенным принцем. Капитан Тонкс одобрительно кивает то ли ему, то ли Ремусу, а может и им обоим; эрцгерцог вздыхает от светлой грусти и все равно смотрит на Сириуса, как на любимого сына. Все мальчишки пялятся без устали и стеснений, профессор Слизнорт едва удерживает Слагги в поводьях и Сивый хмурит брови. — Все на вас смотрят, — шепчет Ремус, прижимаясь к Сириусу. Уголка его губ касается теплая улыбка. — Поверьте мне, все смотрят на вас. Спустя секунду эрцгерцог отмирает и приказывает гвардии приготовиться к дороге, но Ремус резко врезается пальцами в твердое предплечье Сириуса и просит дать ему минутку. — Зачем? — хмыкает Сириус, явно не понимая, с кем из этой школы мог бы добродушно прощаться Ремус. И все же отпускает. Он подбегает к Слагги. Лошадь вертится, изнемогает в хватке Слизнорта и громко ржет, но стоит подойти Ремусу, — склоняет голову ниже и совершенно стихает, подставляя белокурую гриву и вздернутые уши нежным гладящим ладоням. — Прощай, прощай, Слагги, — он покрывает поцелуями гриву и лоб, еще приятно пахнущие мылом. — Если мне будет позволено, я обязательно буду тебя навещать… — Навещать? Не думаю, что в этом есть нужда, — ухмыляется Сириус, подтягивая вороного коня. Ремус оторопело смотрит на него, прежде чем послушно кивнуть и последний раз прижаться губами к теплому темени. Сзади вновь раздается голос: — Капитан Тонкс! Выкупите лошадь у этого сэра, и отправимся наконец. Слизнорт цепенеет и отбирает Слагги от Ремуса. — Нет… Ваше Высочество, со всем уважением, это моя лошадь, и я не могу ее продать. — Я понимаю, — принимает Ремус. — Действительно, это ни к чему… — Подождите, — лениво встревает Тонкс. — Ваше Высочество, я разберусь. Они говорят о чем-то так тихо, что никто вблизи не может расслышать их беседы, и Ремус невольно отходит к Сириусу. Только с ним он чувствует себя в безопасности. Особенно под взглядами Эвана и Барти, переполненными такой ярой ненавистью, что и думать о них жутко. Слизнорт восклицает: «Ну тогда можно», — и в следующее мгновение Тонкс передает Ремусу поводья Слагги. Он облегченно выдыхает и встает на стремя, вспрыгивая на Слагги с привычной легкостью. Единственный, кто был ему другом за все время в пансионе — белая лошадь, и то не его. Но теперь Слагги выкуплена и принадлежит Ремусу без остатка, а вместе с тем он забирает из своего детства все, что имело значение. — Я прощаю вас, — улыбается он Сивому, Барти, Эвану и всем, кого охватывает окрыленный счастьем взгляд, и больше не оборачивается. Делегация двигается вперед, к лесной просеке, где однажды началась их история. Их история: только его и Бродяги. Ремус вдыхает полные легкие чистого ночного воздуха, снимает перчатки и кидает в сторону, даже не оглядываясь. Они падают где-то в лесу, застревая среди кустов и веток. — Больше они не нужны. Вы ведь уже нашли меня, и больше, конечно, не потеряете. Не могу поверить, что все это происходит со мной!.. Сириус раскатисто смеется, и Ремус смеется в ответ: — Это чудо, самое настоящее чудо, Бродяга! — А что, по-вашему, чудес не бывает? Бывает. Ремус знает: их встреча с Бродягой была случайностью, но встреча с Сириусом — настоящим, самым сказочным чудом. Теперь все станет иначе. Теперь Ремус будет не только любить, но и любим всем чистым, искренним королевским сердцем. И жили они долго и счастливо. Конец Начало.